История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 3

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477

Том 3

Проспер де Барант

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Проспер де Барант, 2026

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-8609-7 (т. 3)

ISBN 978-5-0069-9593-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477

Том третий. — Иоанн Бесстрашный

Книга первая

Оммаж Герцога. — Война с Англией. — Раздоры между герцогом Бургундским и герцогом Орлеанским. — Похищение герцога Гиеньского. — Убийство герцога Орлеанского. — Бегство герцога Бургундского. — Его возвращение в Париж. — Он предлагает своё оправдание. — Он снова покидает Париж. — Герцогиня Орлеанская выдвигает своё обвинение. — Победа в Хесбайне [Hasbain]. — Льежцы покорены.

В ТО ВРЕМЯ как траурный кортеж герцога Филиппа медленно следовал к месту его погребения, двое его старших сыновей, оставив руководство похоронами на своего младшего брата Филиппа и графа Ричмонда, отправились в Париж. Они ехали принести верноподданнический оммаж и клятву верности королю, который в тот момент находился в периоде хорошего здоровья.

Оммаж, принесённый наследниками герцога Бургундского, отличался от того, что практиковалось обычно. Жан, граф Неверский, принёс оммаж за первое пэрство королевства и за герцогство Бургундское двумя отдельными актами. В то время не было редкостью, когда даже должность или простая пенсия жаловались в качестве фьефа.

В то же время, и за те немногие дни, что он провёл в Париже, новый Герцог, осаждаемый требованиями, которые предъявляли все купцы, ремесленники и artisans, кредиторы его отца, оказался вынужден уступить им движимое имущество, которое тот оставил. Картины, гобелены, драгоценности, богатые одежды были проданы или взяты в уплату для удовлетворения наиболее неотложных долгов. Таким образом была погашена часть долгов на сумму до ста девятнадцати тысяч франков [1].

Герцог Жан затем возвратился, чтобы присоединиться к кортежу своего отца, дабы присутствовать при его въезде в Дижон. Коммуна по этому поводу проявила некоторое беспокойство. Она опасалась, что посредством этой траурной церемонии новый Герцог совершит свой въезд в город, не поклявшись соблюдать его привилегии. Как только ему изложили это затруднение, он поспешил его удовлетворить, отправив следующее заявление: «Жан, герцог Бургундский, граф Неверский и барон Донзи, всем, кто увидит сии настоящие письма, шлёт приветствие: да будет ведомо, что поскольку для более торжественного и более почётного приёма и встречи прелатов, баронов и прочих людей церковных и светских, кои в ближайший понедельник будут на похоронах покойного нашего дражайшего господина и отца, да простит ему Бог, мы имеем намерение, если будет угодно Богу, отправиться и въехать в наш город Дижон; и так как служба будет долгой, и велико будет стечение народа, который там будет, и мы не сможем подобающим образом принести клятву, которую наши предшественники герцоги Бургундские имели обыкновение приносить при своём первом въезде в упомянутый город, согласно привилегиям и вольностям оного, мы, желающие сохранить и поддерживать упомянутые привилегии нашего названного города, желаем, и мэру и эшевенам даровали и согласовали, даруем и соглашаемся, чтобы въезд, который мы совершим в тот день, не принеся клятвы соблюдать сии привилегии, не был для него или не обернулся бы для него каким-либо ущербом или умалением упомянутых привилегий. В свидетельство чего велели приложить нашу печать к сим настоящим. Дано в Шанто 13-го дня июня, года благодати 1404.»

Герцог вскоре исполнил своё обещание; на следующий же день после похорон, 17 июня, он совершил в Дижон свой суверенный въезд и принёс клятву соблюдать привилегии коммуны обычным порядком. Он провёл несколько дней в своём герцогстве, подтвердил и назначил, по крайней мере до нового распоряжения, всех должностных лиц герцогства, назначенных в правление его отца. Он также издал несколько полезных постановлений, предложенных ему его советом [2].

Вскоре после того он возвратился в Париж, дабы отпраздновать уже заключённый брак дофина Людовика, герцога Гиеньского, со своей дочерью Маргаритой Бургундской. Помолвка Филиппа, его старшего сына, с Мишель Французской, дочерью короля, также была торжественно отпразднована. Король выказывал ему великое благоволение и уступил ему часть субсидий [aides], наложенных на многие из его владений, дабы помочь ему уплатить долги его отца. Королева также обращалась с ним с великой дружбой. Вскоре после этого двойного бракосочетания она обещала ему с клятвой, скреплённым печатью подлинным актом, помогать и защищать его всеми своими силами и извещать его обо всём, что, как она узнает, захотят предпринять против него или его владений.

Он ещё не вмешивался в дела королевства, не был обычно в совете короля и занимался лишь приведением в добрый порядок своего герцогства. Ссоры, которые герцог Орлеанский имел с его отцом, более не возобновлялись [3]. Но вскоре они получили повод разразиться с ещё большей силой.

Война между Англией и Францией продолжала разгораться всё более и более. Предприятия, которые оба королевства допускали или поощряли, каждое со своей стороны, становились день ото дня серьёзнее и чаще. Особенно на море англичане причиняли Франции тысячу зол. Посему захотели изыскать способ обзавестись кораблями; сир де Савуази, обер-гофмейстер королевы, доблестный рыцарь, весьма обласканный герцогом Орлеанским, был уполномочен отправиться к королю Кастильскому, чтобы просить их у него. Он имел мало успеха в своём поручении и привёз лишь довольно туманное обещание. Когда на это пожаловались, король Кастильский тогда велел заверить совет короля во всём своём рвении. Этот новый ответ, столь отличный от первого, вызвал досадные толки против сира де Савуази. Но он, будучи блестящим бойцом на всех турнирах и поединках, предложил вызов всякому, кто станет утверждать, что он не добросовестно исполнил своё посольство [4].

В то же время несколько молодых дворян из Нормандии, среди прочих сиры де Мартель, де Ла-Рош-Гийон и д'Аквиль, не испросив на то позволения ни у кого, даже у своих родителей, снарядили несколько кораблей и в количестве около двухсот человек отправились искать приключений против англичан. Они высадились на острове Портленд и разграбили его; но жители, видя их малочисленность и недостаток предосторожности, окружили их и с позором взяли в плен [5].

Бретонцы, тайно уполномоченные советом короля, также предприняли в том году новое предприятие под командованием сиров Гийома Дюшателя, де Ла-Жай и де Шатобриана. Оно не было проведено с большей осмотрительностью, и сир Гийом Дюшатель, один из доблестнейших рыцарей королевства, погиб там, сражаясь как отчаявшийся.

Его брат, сир Таннеги Дюшатель, решил отомстить за него. Он встал во главе более многочисленной и лучше согласованной экспедиции с четырьмястами дворян; он высадился близ Дартмута, предал всю страну огню и мечу, захватил там огромную добычу и вернулся в Бретань, не потерпев ни малейшей неудачи [6].

Тем временем подготавливался более важный замысел. Оуэн Глендор, потомок древних принцев Уэльса и сын Ивайна Уэльского, бывшего товарищем французских рыцарей и погибшего на службе короля, восстал против короля Англии. Он прибыл во Францию просить помощи и покровительства. Наилучший приём был оказан ему всеми сеньорами и рыцарями. Каждый желал принять участие в его авантюрном предприятии. Было решено снарядить для этого большой флот в Бресте и отправить восемь тысяч вооружённых людей под командованием Жака де Бурбона, графа де Ла-Марш.

Столько же для того, чтобы досадить этому флоту, сколько и чтобы отомстить за подвиги сира Дюшателя, англичане высадились близ Геранда, рассчитывая застать Бретань без защиты. Но старый сир де Клиссон был настороже; он отправил просить помощи у молодого герцога Бретонского, который год назад прибыл принять управление своим государством. Сир де Льё, маршал Бретонский, прибыл во главе семисот копий. Англичане были яростно атакованы, и сир Таннеги Дюшатель сразил насмерть ударом своего могучего боевого топора графа де Бомона, их капитана.

Это преимущество нисколько не помогло предприятию графа де Ла-Марш. Сей молодой принц так замедлил прибыть в Брест, дабы присоединиться к рыцарям, которые ожидали его с нетерпением и которые бесполезно тратили свои деньги; он так забылся в увеселениях двора и в играх в карты и кости, что прибыл для посадки на корабли лишь в ноябре, когда сезон был плох, а ветры опасны. Каждый желал вернуться восвояси; он заклинал рыцарей не наносить ему такого оскорбления. Год был слишком далеко зашедшим, чтобы думать о попытке экспедиции в Уэльс. Принц захотел сперва высадиться в Дартмуте, он опасался встретить там слишком сильное сопротивление, и экспедиция завершилась тремя часами, проведёнными близ Фалмута, после сражения с жителями той страны [7].

Англичане также потерпели неудачу в попытке против Ла-Рошели, куда они хотели проникнуть, подкупив некоторых из жителей.

На границах Гиени велась наиболее ожесточённая и непрерывная война. Гасконцы, ежедневно разоряемые англичанами, горько жаловались коннетаблю д'Альбре, одному из своих главных сеньоров; они заклинали его вырваться из развратной и легкомысленной жизни, которую он вёл при дворе, дабы прийти спасти свою страну. Он был чувствителен к этим упрёкам и прибыл к ним на помощь в конце августа с восемьюстами копий. Вскоре он преуспел в том, чтобы вынудить английские гарнизоны запереться в своих крепостях; он осадил несколько из них и овладел ими. На мгновение у него возникла надежда захватить Бордо, где готовился заговор в пользу французов; но он был раскрыт [8].

Пока коннетабль таким образом даровал некоторое спокойствие стране, столь долго разоряемой и которая даже не могла более возделываться, молодой граф Клермонский, сын герцога Бурбонского, прибыл оказать ту же услугу Лимузену; он проходил там своё боевое крещение и выказал себя с великой честью; он, по вызову, назначил день битвы с англичанами. В Париже были совершены публичные молитвы о даровании победы; но враги не явились в условленное место. Война обратилась в осады замков и крепостей. Граф Клермонский взял их в великом множестве и освободил почти всю провинцию.

Граф де Сен-Поль, несмотря на свои неудачи, тем не менее продолжал войну, которую начал, и жил в частых стычках с гарнизоном Кале.

Столь великий беспорядок и столь плохая защита королевства вызывали всеобщий ропот против правления герцога Орлеанского и королевы. Повсюду, даже в тавернах и на перекрёстках, говорили, что они не заботятся ни о чём, кроме как вырывать деньги у народа, что они оставляют его без защиты против врагов, используя войну лишь как предлог для своих вымогательств.

Последняя талья [taille] была похищена в Лувре герцогом Орлеанским, и ни один экю из неё не был употреблён на службу королевству, как уверяли лица наиболее серьёзные и наиболее достойные доверия. Всё ушло на расходы герцога и на роскошные строения, которые он возводил во всех своих владениях. Итак, нужно было, если желали вести войну, достойную королевства, снова просить налогов. Именно для этого в конце февраля 1405 года в совете короля была предложена новая талья. Мнения разделились; герцог Бургундский, который был призван в совет, говорил так:

«Я не могу не заявить, что желание обременить бедный народ новой тальей есть замысел тиранический. Он ужасно отягощён последней, с которой было собрано сумм, по меньшей мере достаточных для того, что мы deliberировали сделать для блага королевства. Я полагал, что мой долг обязывает меня говорить так. Совет может распорядиться, как ему будет угодно; но если он согласится с моим дорогим кузеном Орлеанским относительно введения этой тальи, я громогласно протестую, что воспрепятствую тому, чтобы мои подданные были ею обременены; она не будет иметь силы ни в одной из моих земель. К тому же, у меня есть рыцари и оруженосцы, вполне готовые исполнить приказы монсеньора короля, и в таком числе, в каком ему будет угодно. Они не откажутся ни от одного случая из всех, кои представятся для блага королевства. Скажу более: если остатка денег, что были собраны в прошлом году, недостаточно, я предпочту, дабы заградить уста тем, кто был бы недоволен моим мнением, заплатить из своих средств долю, которая должна была бы пасть на моих подданных, при условии, что обложение будет произведено добрыми людьми, и также при условии, что будут надлежащим образом обоснованы причины, воспрепятствовавшие тому, чтобы последней тальи было достаточно».

Герцог Бретонский, также присутствовавший, говорил в том же смысле и предложил ещё подождать выплаты ста тысяч экю, которые ему причитались за приданое его жены.

Но герцог Орлеанский имел полную долю власти. Советники короля были его льстецами и угодниками, они хорошо сумели найти доводы, чтобы поддержать его волю. Талья была решена, провозглашена и объявлена 5 марта; преамбула высказывалась о талье предыдущего года и осуждала ропот, который она вызвала; в ней говорилось, что поступления были употреблены на завоевание крепостей в Лимузене и в Гиени, и что если дорогостоящее предприятие графа де Ла-Марш не удалось, то это была вина ветров и бурь.

Эти слова никого не убеждали, и суровое взимание новой тальи ещё добавляло к недовольству. Повсюду видели продаваемую мебель, несчастных, лишённых даже соломы с их постелей, или влачимых в тюрьмы. Также слышны были ужаснейшие проклятия против герцога Орлеанского. Он опасался, как бы не дошло до какого-либо мятежа, и под звук трубы было запрещено носить ни шпагу, ни тесак, ни какое-либо иное оружие [9].

Герцог Бургундский, напротив, стал весьма дорог народу, чьи интересы он защищал; но он только что был призван в иные места важными заботами. Его мать скончалась почти внезапно 21 марта 1405 года, пережив, таким образом, мужа, которого всегда любила, лишь на одиннадцать месяцев. Её смерть сделала герцога Бургундского столь же могущественным, сколь был его отец. Он поспешил вступить во владение своими новыми владениями во Фландрии и без промедления посетил все эти богатые города, господином коих он становился; он был принят там с великой пышностью и выказал столь же лёгкий доступ, как герцог Филипп; он был достаточно предупреждён опытом прошлого о великих выгодах, которые он будет иметь от добрых отношений с фламандцами; он даровал им различные привилегии; он предоставил, чтобы правосудие вершилось на немецком языке в Германской Фландрии; он отменил несколько конфискаций, объявленных при его отце; он обещал, и это было важнейшим делом, чтобы никакая война не прерывала торговлю с англичанами [10]; наконец, поскольку сильно опасались тальи, которую только что повелел совет короля Франции, он разом прекратил жалобы и ропот, прямо запретив её уплату.

В соответствии с этим решением, он отправил от своего имени и имени своих братьев депутатов доставить во Францию их ответ на это постановление о талье, которое уже было сообщено герцогине, их матери, за несколько дней до её смерти. Он повторял в этих письмах всё, что говорил в совете, и формально объявил, что налог не будет взиматься с его подданных [11].

Такое поведение должно было раздражить герцога Орлеанского. Он вскоре показал, что его намерением не было щадить дом Бургундии. В конце апреля он с великой торжественностью обвенчал мадемуазель д'Аркур, кузину короля и свою, с герцогом Гелдернским, заклятым врагом герцога Бургундского и герцогини Брабантской. Когда герцог Лимбургский, который управлял Брабантом и должен был наследовать его, узнал об этом оскорблении, он тотчас вооружился и отправил герольда бросить вызов герцогу Гелдернскому. Дабы сильнее оскорбить его, герольд, согласно полученным им приказам, предстал посреди свадебного пира; затем, показав свои письма, он сказал герцогу Гелдернскому, что вызывает его именем герцога Лимбургского как предателя и вероломного, и что его господин готов подтвердить это против всех отсутствующих и присутствующих, кроме монсеньора короля [12].

Герцог Гелдернский выслушал герольда спокойно и с тем же выражением лица, с каким принимал поздравления по поводу своей свадьбы. Он тотчас снял с себя своё красивое свадебное платье, сделал из него подарок герольду с чрезвычайной учтивостью и на следующее утро покинул свою новую супругу, дабы отправиться защищать свои владения.

Герцог Бургундский не мог принять деятельного участия в этой ссоре. Ему надлежало защищать своё графство Фландрию против англичан. Отразив графа де Сен-Поля в тот момент, когда он собирался овладеть замком Марк, ободрённые своим успехом, они захватили Гравлин и атаковали порт Слёйс. Но гарнизон и жители оказали столь хорошее сопротивление, что отбили англичан. Они даже потеряли при этой стычке своего капитана.

Итак, важно было укрепить города и крепости и обуздать подобные предприятия. Герцог собрал своих вооружённых людей, отбил Гравлин, разместил сильные гарнизоны и привёл побережья и границы в оборонительное состояние. Это было в течение мая и июня.

Дабы пресечь зло в корне и оказать королевству самую выдающуюся услугу, что было бы важнее всего, — это отбить Кале. Герцог Филипп имел этот замысел в последние дни своей жизни. Его сын захотел его осуществить; его совет, который он часто собирал в Аррасе, весьма хвалил этот доблестный замысел, но полагал, что предпринимать его должно не иначе как с приказами короля и с помощью, которую тот предоставит. Итак, Герцог отправил послов, дабы предложить осадить Кале.

Послы были выслушаны с малой благосклонностью и не получили никакого ответа.

Согласно общественной молве, герцог Орлеанский и королева, которые всем заправляли, мало заботились об интересах королевства. Отвращение к ним постоянно возрастало. Всякое уважение было утрачено. О них рассказывали самые бесстыдные истории. Нравы двора развращались всё более и более; Франция становилась предметом соблазна и насмешки для иностранных наций; принцы и сеньоры жили в роскоши, не платя бедным купцам, кои не осмеливались требовать своих долгов; в то же время король и дофин пребывали в постыдной нужде [13].

Таковы были речи каждого; но никто не имел смелости говорить об этом с теми, кто управлял, пока в день Вознесения королева отправилась слушать проповедь учёного августинца по имени Жак Легран, уже весьма известного своими книгами и который даже посвящал и подносил их герцогам Беррийскому и Орлеанскому. Этот монах выразился весьма мужественно. Подробно изобразив пороки и добродетели придворных людей, сказав, чего следует избегать и что соблюдать, он продолжил так:

«Поистине, я желал бы угодить вам, благородная королева, но я предпочитаю ваше спасение страху, который может причинить мне ваш гнев. Единая богиня Венера царит при вашем дворе. Чревоугодие и пьянство превращают там ночь в день и смешиваются с сладострастными плясками. Сей проклятый и адский кортеж осаждает двор, изнеживает нравы и силы многих людей и часто препятствует изнеженным рыцарям и оруженосцам отправляться в военные походы из страха возвратиться оттуда искалеченными в каком-либо из своих членов».

Отсюда он перешёл к роскоши одеяний, главной виновницей коей была королева; и после того как сильно пожурил её:

«О королева, — добавил он, — вот, среди многого другого, что говорится к стыду двора. Если вы не желаете мне верить, облачитесь в платье какой-нибудь бедной женщины и пройдите по городу, вы услышите, как об этом говорят достаточно людей».

Королева не слушала всё это с удовольствием. Дамы её дома затем сказали проповеднику, что они весьма удивлены, что он столь дерзок, чтобы держать такие злые речи. «А я, — сказал он, — ещё более удивлён, что вы осмеливаетесь совершать столь злые поступки, и даже худшие, кои я хорошо сумею высказать всякий раз, как это будет угодно королеве». Один офицер королевы, проходя мимо него, принялся тогда говорить: «Если бы меня послушали, этого негодяя бросили бы в воду». Монах, презирая эту угрозу, ответил ему: «Чтобы увидеть совершение этого преступления, недостаёт только жить под тираном, подобным тебе».

Не преминули донести королю всё, что говорил брат Легран, и рассказать об огромных оскорблениях, кои он нанёс королеве. Он не разгневался, как того хотели бы, казался довольным и приказал, чтобы брат Легран пришёл проповедовать в его собственной молельне в день Пятидесятницы.

Монах взял текстом: Spiritus sanctus docebit nos omnem veritatem; сперва он говорил о таинстве праздника, затем, перейдя к нравам, сказал, что долг проповедника — возвещать публично истину, сколь бы внушительна ни была аудитория. Тогда он подробно рассказал, как при дворе вельмож и глав государства божественные заповеди попираются ногами, евангельское учение отвергается, вера, милосердие, богословские и кардинальные добродетели преданы забвению: он особо укорял пороки тех, кто взял на себя управление королевством, и сказал, что оно управляется плохо и с нерадением.

Король, слыша всё это, то ли по собственному побуждению, то ли по совету другого, поднялся и встал прямо напротив проповедника. Тот не устрашился от этого более, и, обратив речь к самому королю, сказал ему употребить с пользой то, что он слышит, в противном случае это обратится ещё к стыду его советников, кои скрывают от него истину. Затем он принялся припоминать память его отца.

«Да, — сказал он, — во время его правления он также налагал тальи на народ, но на их доходы он строил крепости для защиты королевства, отражал врагов, овладевал их городами, копил сокровища, кои сделали его могущественнейшим из королей Запада; а ныне ничего подобного не делается, хотя на народ возлагают бремя ещё более тяжкое».

Он добавил, что из талий, дважды взимавшихся в течение одного года, ничего не пошло на общественную пользу, что ни одна военная экспедиция не принесла чести королевству, что жалованье не выплачивается вооружённым людям, но что накапливаются сокровища для некоторых частных лиц, кои употребляют их самым бесстыдным образом.

«Высшее благородство нынешнего времени, — продолжал он, — это посещать бани, жить в разврате, носить богатые одежды с красивыми бахромами, хорошо шнурованные и с широкими рукавами. Сир, это касается и вас, и я скажу вам, что это всё равно, как если бы вы были одеты в достояние, слёзы и стенания сего несчастного народа, чьи жалобы, с прискорбием говорим мы, восходят к Верховному Королю, дабы обвинить столь великую несправедливость».

Он говорил также о некоем лице, коего назвал лишь герцогом, чья юность обещала добрый нрав, но который ныне навлёк на себя проклятие народа своей непотребной жизнью, своей ненасытной алчностью и невыносимым угнетением, кое он и ему подобные чинят всем.

Заключение его было, что он опасается, как бы, если столь многие злодеяния продлятся долго, Бог, Который располагает по Своей воле короной королей, вскоре не перенёс скипетр к чужеземцам или не допустил, чтобы королевство было разделено.

Вопреки желанию и ожиданию придворных, король одобрил верность сего проповедника и рассудил, что было бы разумно исправить злоупотребления, кои тот обличил. Это доброе намерение не могло возыметь никакого действия; бедный принц снова заболел 9 июня [14].

Герцог Орлеанский и королева продолжали всё так же, как и прежде. Однако через несколько дней они приняли за предостережение небес несчастный случай, произошедший с ними: они прогуливались в лесу Сен-Жермен, королева в своих носилках, герцог верхом; разразилась ужасная буря; герцог укрылся от дождя, поднявшись в носилки. Едва он там оказался, как молнии и гром вызвали ужасающий страх у лошадей; они устремились с чрезвычайной быстротой к реке, и ничто не могло их сдержать; однако, по нечаянному счастью, возница сумел перерезать постромки в тот момент, когда носилки уже готовы были низвергнуться в воду. На следующий день бури продолжились, и молния ударила в отель Сен-Поль, в комнату дофина. Благоразумные люди убедились, что не должно пренебрегать сими повторными знаками небесного гнева; они с силой говорили об этом с герцогом Орлеанским, который столь же легко возвращался к покаянию, сколь легко увлекался грехом; он не оскорбился советами, кои ему давали, и решил исправиться. Для начала он велел объявить в Париже, что собирается уплатить свои долги и что его кредиторы должны явиться в его отель в назначенный день. Их пришло более восьмисот со своими счетами, но доброе намерение герцога успело пройти; его люди насмеялись над всеми бедными купцами, предлагая им треть их требования; говоря им, когда те хотели жаловаться, что герцог оказал им великую честь, вспомнив о них. Так принц продолжал, несмотря на свои поборы, содержать свой дом за чужой счёт [15].