Четыре времени города

***

Летучие лисицы — животные, мягко говоря, не слишком свойственные средней полосе России. Даже совсем не свойственные. Потому, выбравшись в открытое мамой кухонное окно, я довольно долго выжидаю, чтобы в пределах видимости было как можно меньше прохожих, которым я могла бы попасться на глаза. Мама, закрывая створки вполголоса ворчит, что, мол, опять я поцарапала подоконник, отрастила когти на её голову, и вообще, нет, чтобы оборачиваться кем-нибудь помельче1…

Я не обращаю внимания: она всегда ворчит — и всегда беззлобно. Я распахиваю кожистые крылья, срываясь в неровный полет, приоткрываю пасть, издаю негромкое для стороннего уха пощелкивание, чтобы сориентироваться в густой темноте. Чуть в стороне слышится похожее пощелкивание — видимо, Славка прилетел меня встречать, сегодня у стаи есть дела где-то далеко, где я ещё не бывала.

Маме нелегко, знаю — вся жизнь, как какой-то дрянной мистический фильм. Но сейчас я не хочу, не могу об этом думать — у меня есть крылья, есть стая, есть ночь.

И до рассвета ещё целая вечность.

Часовщик

К нему приходят в последнюю очередь, когда все иные средства исчерпаны, и больше надежды нет. Впрочем, приходят далеко не все — некоторые так и не решаются: не потому, что он требует высокую плату, и не потому, что он не выполняет обещанного. Просто суеверный страх перед делами, что ему приписывают, сильнее циничного реализма современных людей.

Но если ты пребываешь в отчаянии…

Суворова Алла была в совершенном отчаянии. Врачи, гомеопаты, знахари, экстрасенсы, бабки-шептуньи, колдуньи — она обошла всех, но результата не было. Её Саша таял, как свеча — острый лейкоз выедал его изнутри, убивая один орган за другим. Неизлечимо. Болезнь зашла слишком далеко.

И вот тогда-то коллега нашептала ей про Часовщика.

Говорят, он может избавить от любой болезни.

Говорят, выполнить его условия нелегко.

Говорят, он с каждого берёт свою плату.

Говорят, он поворачивает время вспять.

Говорят, он сам дьявол.

В тот же день Алла дозвонилась до него и договорилась о визите.

***

Жил Часовщик в панельной десятиэтажке в старом районе. Обычные серые дома, обычные деревья — большей частью тополя, изуродованные садистским обрядом ежегодного подрезания ветвей, обычные машины разной степени обшарпанности и запылённости, в изрядном количестве упиханные в маленький дворик.

В подъезде (сломанный домофон и слабый, но не выветривающийся запах кошек) Алла некоторое время стояла, собираясь с мыслями и духом. Подумала было покурить, но не рискнула — мало ли, вдруг он не любит запаха дыма… потом решительно выдохнула и поднялась на верхний этаж.

Дверь искомой квартиры выглядела чуть презентабельнее соседних — чистый, гладкий, явно недавно перетянутый дерматин, с завивающимися в галактическую спираль медными шляпками кнопок, аккуратный звонок, не покрытый, в отличие от своих собратьев на других дверях, слоями облупившейся краски.

Снова поймав себя на оттягивании пугающей встречи, Алла решительно вдавила чистенькую кнопку звонка. С той стороны не донеслось ни звука.

«Не работает, что ли?» — подумала Суворова, но в этот миг дверь открылась. На пороге стоял молодой парень — невысокий, худощавый, даже тощий. Странного оттенка светлые волосы коротко острижены, только надо лбом дыбом стоит нелепая челка. Длинный нос, тонкогубый рот с устало опущенными уголками, светлые, как вода, глаза. Вокруг правого — красноватый след, как от монокля. Хозяин квартиры был бос, одет в домашние штаны, серую футболку и безразмерный брезентовый передник с кожаными карманами.

— Добрый день, — без интереса окинув женщину взглядом, проговорил парень хрипловатым баритоном. — Вы к кому?

— Вы… вы Часовщик, верно? — спросила Алла. Голос почти не дрожал.

— Верно. Но я только по механическим, электронные чинить не возьмусь, уж извините, — скучающе сообщил великий и ужасный, глядя куда-то вниз. Скосив глаза туда же, Алла обнаружила, что нервно теребит браслет своих часов.

— Нет-нет… я не за этим… вы назначили мне встречу, и я…

— А! — вот теперь парень слегка оживился. — Простите, замотался, забыл… Проходите.

Квартирка у него была тесноватой и чистой, но казалась нежилой — так мало в ней было вещей. Полупустая вешалка, гостевые тапки и пара растоптанных кроссовок в прихожей, в комнате — рабочий стол, с минимумом инструментов, диван-книжка, накрытый выцветшим пледом в шотландскую клетку, многочисленные полки на всю стену. И вот на полках-то было тесно от разномастного содержимого. Присмотревшись, посетительница поняла, что всё это были часы — целые и полуразобранные, часы с маятниками, нелепо торчащими в стороны, карманные, с разной длины цепочками, наручные, с ремешками и без, а так же водяные клепсидры, навевающие ассоциации с эпохой пара, оплывшие толстые свечи с делениями, стеклянно поблескивающие колбы песочных часов, солнечные, похожие на циркуль, воткнутый в транспортир или на тарелку с косыми мачтами и парусами этих… как их… память подкинула невесть откуда взявшееся в ней слово «гномон»*2.

— Коллекция, — с короткой как блик света, улыбкой сказал Часовщик. Уселся за рабочий стол, придвинул к себе брегет со снятой задней крышкой, погримасничав, пристроил к правому глазу специальную лупу в пластмассовом корпусе и сразу стал похож на какого-нибудь киборга из дешёвой космооперы. Сказал: — Я прошу прощения, вы рассказывайте, я вас слушаю. Просто мне нужно закончить с этим уже сегодня, а работы тут ещё прилично.

И Алла стала рассказывать — про сына Сашеньку, про болезнь, врачей, осложнения, шарлатанов и шептуний… Часовщик ковырялся тоненькими инструментами в зубчатом нутре брегета, кивал, неодобрительно хмыкал, время от времени коротко вскидывал взгляд на рассказчицу, заставляя её невольно вздрагивать.

— …А потом мне посоветовали обратиться к вам, сказали, вы можете помочь, — тихо закончила Алла.

Часовщик тяжело вздохнул, отложил тоненький щуп, которым орудовал последние пару минут, с хрустом выпрямил спину. Уставился на гостью одним глазом, не скрытым лупой.

— Я-то могу, — веско уронил он. — Да только сможете ли вы сделать всё, как я скажу?

— Что угодно, клянусь вам…

— Вот клясться не надо, по крайней мере, столь необдуманно. — Он помедлил, аккуратно положил лупу на стол (красный след вокруг глаза теперь был двойным). — Давайте так: я называю цену. Не согласны — до свидания, согласны — я объясняю, что делать. Сделаете в точности — будет ваш Саша здоров, не сумеете — я предупреждал. Ага?

— Что за цена? — без колебаний спросила женщина. Что угодно, любую сумму…

— Месяц вашей жизни.

— …что?

— Кхм, я имею в виду — нотариально заверенную расписку, что вы передаёте в моё безраздельное владение и пользование месяц вашего времени. Уточняю: не вас самих, не ваше присутствие, не ваш труд на моё благо — только ваше время. Время как субстанцию, я бы даже сказал.

— Но… но… это же будет просто дурацкая бумажка, пусть и с печатью! — не выдержав, воскликнула Алла. — Зачем вам это?

— Ну, если вы думаете, что это будет просто бумажка, то что же вы вообще здесь делаете? Ведь я, если мы договоримся, верну здоровье вашему сыну отнюдь не лекарствами, — парень чуть прищурился, и взгляд его неожиданно стал тяжёлым, как каменная плита. Алла выдержала его всего пару мгновений и опустила голову. Увы, в её положении и за соломинку схватишься…

— Хорошо, я согласна отдать вам этот месяц. Что мне нужно делать?

— Вы должны принести мне все материальные упоминания болезни сына — записи врачей в карточке, рецепты, анализы, письма, записки с холодильника, все, что есть, все что сумеете достать — любыми способами. Кроме того, сотрите все сообщения в телефоне и интернете, и добейтесь, чтобы их адресаты сделали то же самое. Понимаете? Мне нужно, чтобы болезнь вашего сына не упоминалась — нигде. Никак. Ни одним словом. Сможете?

Алла замерла.

Все записи? ВСЕ записи?! Включая больничные документы, к которым пациентов и их родных не допускали?.. Да как же это?..

— Учтите, — безжалостно добавил Часовщик, — чем больше записей останется, тем вероятнее, что болезнь вернётся. А второй раз и я не смогу ничего сделать.

Повисла долгая тишина.

«В конце концов, нечистых на руку медсестёр и взятки ещё никто не отменял…» — делано бодро подумала Алла.

— Хорошо. Я всё сделаю. Когда это нужно принести вам?

— Как только закончите, — отрезал Часовщик.

Как она покинула эту негостеприимную квартиру, Алла не помнила.

***

Бумаги Суворова Алла принесла через три дня. Оперативно.

Заверенная расписка о передаче месяца жизни лежала сверху, оформленная на предъявителя — неплохо, а то он гадал, как женщина собиралась решить этот вопрос, ведь спросить его настоящее имя Суворова так и не решилась.

— И что теперь? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от пухлой папки в его руках — так, словно в этих бумажках была сама жизнь её ребенка. Впрочем, не так уж она была не права.

— Теперь — идите к сыну и ждите. Скоро ему станет лучше. — Подумав, он чуть смягчил тон и добавил: — Мальчик крещёный? Нет? Тогда мой вам совет: как только сын сможет ходить сам, отведите его в церковь и окрестите. Благословение, новое имя — хорошие обереги.

— Я… обязательно… вы… спасибо! Спасибо вам, огромное! — залепетала женщина. Прежде чем она успела как-то его коснуться, Часовщик отступил назад и закрыл дверь.

Послушав ошеломленную тишину по ту сторону, прошёл на балкон, где уже стоял наготове большой железный таз, и сложил все принесённые бумаги в него. Достал из кармана коробок спичек, чиркнул, поджёг. Закурил.

Дым сигареты смешивался с густым дымом бумажного костра — и в воздухе, и в горле, отчего на языке скапливалась кисловатая горечь, и страшно тянуло на чих. Когда бумаги уже догорали, откуда-то снизу донеслись возмущенные вопли, мол, «опять этот сын падшей женщины устроил поджог, и теперь весь невинно страдающий дом обречён сгореть в порочном пламени». Часовщик внимательно выслушал весь выразительный монолог, щелчком отправил окурок на улицу и принялся ворошить пепел в тазу, растирая его в пальцах, разбирая спёкшиеся комочки, оставшиеся от рентгеновских снимков.

Мелкие облачка пепельной пыли поднимались к лицу, щекоча в носу и порождая резь в глазах, а руки очень скоро почернели как у трубочиста, впрочем, ему было не привыкать. Наконец результат его удовлетворил, и, пересыпав изрядно уменьшившуюся в объёме чёрно-серую массу в глубокую миску, Часовщик пошёл мыть руки.

Вернувшись с полотенцем на плече, он неторопливо оглядел полки, выбирая, придвинул единственный стул и выудил с верхней пустую колбу песочных часов. Совершенно обычных — стекло и пластмасса казенного синего цвета, только что размером с две пол-литровые бутылки, составленные горлышко к горлышку.

Поставив колбу на стол, Часовщик некоторое время сидел неподвижно, собираясь с мыслями. Опять хотелось курить, но теперь уж пока не закончит…

«Ладно, хватит тянуть».

Решительно подковырнув уже изрядно поцарапанную крышку, он дотянулся до миски с пеплом и принялся аккуратно пересыпать оный в часы. Мелкая серо-чёрная труха тут же чуть слышно зашуршала, тонкой струйкой стекая в нижнее отделение стеклянной конструкции. Выскребя из миски все до последней крошки, он нахлобучил синюю пластмассовую крышку на место и закрыл глаза.

Пепла было много, и Часовщик едва не заснул, дожидаясь, пока не прекратится тихое шуршание. С трудом разлепив глаза, он обнаружил, что в комнате стоит полумрак. Что ж, тем лучше…

Нашарив расписку Суворовой, хозяин дома аккуратно порвал официальную бумажку на шестнадцать частей, повозился некоторое время, выкладывая из обрывков подобие восьмилучевой звезды вокруг стола.

Сел на место.

Медленно, тяжело вздохнул.

И дважды перевернул часы.

***

Если бы кто-то смог заглянуть в тёмное окно десятого этажа, возможно, он сумел бы рассмотреть весьма странную картину.

Почти пустая комната, полки с остановившимися часами — и горящая на полу ровным тусклым светом октограмма, в центре которой стоят стол и стул. На стуле сидит тощий седой парень и, не отрываясь, смотрит, как в старинных песочных часах из хрустального стекла и синей стали оборачивается вспять время, заставляя пепел тонкой струйкой течь снизу вверх.

Впереди месяц ожидания… или всего одна ночь — тут уж с какой стороны октограммы смотреть.

Щёлк

У него злые, чёрные глаза; тускло-рыжие с вкраплениями седины волосы, жёсткие, как собачья шерсть; костистое лицо; прямая спина и такие длинные пальцы, что, сложи он их щепотью, в получившейся «клетке» могла бы жить канарейка.

Когда он приходит, первым, что я делаю, обычно становится попытка его ударить — как правило безуспешная. Затем я говорю ему:

— Убирайся, сама разберусь!

Он скалит в ответ острые зубы, желтоватые, как старая слоновая кость, и поворачивается ко мне спиной.

У меня в кармане всегда есть нож, или кастет, или шило — на худой конец. Но он всегда поворачивается ко мне спиной. Хоть и знает, как я его ненавижу.

— С кем ты там разговариваешь? Шиза догнала? — спрашивает очередной придурок. Такие как этот, всегда до зевоты однообразны в высказываниях… Не понимаю, почему они вечно ко мне цепляются? Я не богатая киска, которую можно было бы «пощипать», а то и присунуть ей в каком-нибудь тёмном проулке. Не какая-нибудь неформалка, вызывающая желание настучать кирпичиком по маковке, чтобы не выпендривалась. Не крутая гопница-танк или кто-то вроде, чтобы хотелось показать свою крутизну, победив меня в не особенно честной драке.

Я просто иду за хлебом. Или с работы. Даже не особенно поздно иду, чтоб им всем!..

— Ага, догнала, — говорю я кандидату в трупы. Мой тощий дьявол-хранитель, неторопливо приближается к гопнику, раскачиваясь, приседая и перетекая с места на место так, словно вместо ног у него стальные пружины. Чёрт его знает, может, так и есть. — Сейчас и тебя догонит. Вали, пока цел, послушай опытную меня.

Они никогда не слушают. В наше время отвратительно поставлено обучение основам магической безопасности — никто не поверит в опасную потустороннюю хрень, пока та не сожрёт товарища. И то ещё посомневаются…

— Ты чо, наркоша штоле? — намеренно выламывая слова, тянет смертник. Рыжая с проседью голова поворачивается в мою сторону на тощей шее, как на шарнире. Залитые смоляной чернотой раскосые глаза вопросительно щурятся.

— Как же я ненавижу этот «падонкаффский» сленг, — тоскливо тяну я. — Ну хоть бы один говорил по-русски…

Я никогда не говорю ему «фас», или «можно», или «убей». Да он и не нуждается в таких прямых указаниях — достаточно тона голоса или выражения омерзения на лице.

— Ты чо… — начинает неудачливый грабитель и осекается захлебнувшись даже не болезненным — удивлённым вскриком, когда пальцы-клетки смыкаются на его горле.

Я не знаю, что именно пожирает демон — душу, жизненную силу, ману, ци или ещё какую хрень. По крайней мере, не плоть и не кровь точно — и на том спасибо. Не люблю я всю эту расчленёнку.

— Ну что, доволен? — раздражённо интересуюсь я у рыжего. Он роняет труп бледного до синевы парня на грязный, смешанный с солью снег и скалится в сытой усмешке. — Скотина. Это ведь ты что-то сделал, чтобы они ко мне липли, ведь ты же! А потом приходишь и типа спасаешь. Пожрать ты приходишь, спаситель хренов!..

Он не делает ни шага, но вмиг оказывается рядом со мной. Длинные паучьи пальцы смыкаются на моём горле — так нежно… Я закрываю глаза — каждый раз закрываю глаза, хоть и знаю, как он меня ненавидит. Это тоже традиция, как и мои несправедливые обвинения.

— Лезвия ножниц тоже не рады друг другу, — говорит он.

— Но чего они стоят по отдельности? — говорит он.

— Пока мы остры — мы нужны Ему, чтобы срезать больные побеги, — говорит он. — Щёлк. Понимаешь?

— Понимаю, — говорю я. Скашиваю глаза на труп. — Щёлк. Щёлк-щёлк.

Он улыбается, не размыкая длинных тонких губ, на миг сжимает пальцы так, что мне становится нечем дышать — и отпускает.

— Ты не помнишь, куда я шла? — спрашиваю я.

— Хлеб. Молоко. Геркулес. Что-нибудь к чаю. И вызови труповозку.

— Без тебя знаю.

— Пока-пока, ягнёночек-на-приманку.

— Иди в задницу.

Он исчезает сразу, целиком, без всяких там тающих в воздухе улыбок или клубов дыма.

Я поднимаю с земли сумку — и зло пинаю мертвеца в бок. Этот дохлый урод мне лямку оторвал… правильно Щёлк его сожрал.

«Хлеб, молоко, геркулес… печенек взять или зефира? Ах, да. Пока не забыла…»

— Алло? — ткнув в кнопку экстренного набора и прождав гудки, говорю я. — Скорая? Тут человеку плохо, он лежит на земле, не шевелится, и он синий!.. Нет, не пьяный! У него губы синюшные… дыхание? Не знаю, я боюсь его трогать, а вдруг он умер!..

Ис

Он приходит, когда на улице окончательно темнеет.

Не звонит в домофон, не открывает дверь — просто приходит. Ванька про себя привычно поражается этой способности «просто прийти» куда угодно, словно замки и идущий существуют в разных мирах. Поражается, хоть и прекрасно знает, кто такой его гость на самом деле.

Впрочем, этого Ванька не показывает, продолжая возиться с немудрящим ужином и делая вид, что не замечает тихого шороха шагов в коридоре.

— Снова макароны? — спрашивает Ис. Ванька наконец оборачивается, смущенно улыбаясь краем рта. В кухне чуть ощутимо пахнет Исом — песок, благовония и тлен.

— Здравствуй.

Ис стоит в дверях, и взгляд его глаз — жёлтых, как янтарь, холодных, как осенний закат, — падает и падает Ваньке на лицо, на плечи, мягко, словно первые хлопья снега. Глаза у Иса вытянутые к вискам, обрамленные короткими и густыми прямыми ресницами, завораживающие… древние, как время. Наверное, похожие были у драконов — ведь это с ними, по легенде, нельзя встречаться взглядом?..

В самом начале их странного общения Ваньке понадобились недели, чтобы научиться первым отводить глаза.

В кухне темновато из-за слабенькой лампочки в помутневшем пластиковом абажуре, в коридоре свет вообще не горит, и за спиной Иса едва заметно колышутся потревоженные тени. Одна из них, кажется, пытается сложиться в собачью голову, но её снова и снова размывают другие.

— Выкипят сейчас, — говорит Ис. Он как-то сразу, без перехода, оказывается сидящим у стола, боком к плите и Ваньке, которому теперь хорошо виден его длинноносый острый профиль и кончик уха, торчащий между прядей отросших тёмных волос.

Эта его способность тоже неизменно впечатляет Ваньку, видимо, поэтому он не сразу понимает обращённые к нему слова, и приходит в себя только тогда, когда белесая пена лезет через край, норовя залить синеватое газовое пламя.

«Идиот», — устало думает Ванька, убавляя огонь. Милосердное молчание Иса за спиной давит.

— Ты есть хочешь? — спрашивает Ванька, только чтобы не молчать.

— Сегодня было много умерших.3

— А… ясно. Чаю?

— Я заварю сам.

Ис бесшумно поднимается, прежде чем Ванька успевает что-то возразить, по-хозяйски открывает шкафчики, безошибочно отыскивая мешочки с чаем и травами — им же принесенные. Ванька смотрит на его движения, скупые и грациозные, и тоскливо размышляет: как вышло, что они… общаются? Между ними ведь пропасть лет, опыта… вообще ничего общего, даже принадлежности к человеческому роду! Не то чтобы он жаловался — нет, вовсе нет. Разве станет жаловаться щенок, взятый под опеку матёрым волком, отцом всех волков? Но в такие моменты, остро чувствуя своё несовершенство рядом с Исом, Ванька пытается и не может понять: почему тот всё ещё тут? Зачем приходит снова и снова, чем-то делится, чему-то учит, если давно уже ясно — этот щенок безнадёжен?..

— Позволь, — говорит Ис, мягко отодвигая Ваньку от плиты, и снимая чайник. Ванька отходит, машинально накрывая ладонью плечо, где его коснулись чужие пальцы. Плечо покалывает. — Сейчас заварится.

— Ну вот, — бормочет Ванька. — Вынудил гостя самого чай готовить…

— Ерунда. — Ис снова сидит у стола — будто и не поднимался. Он всегда сидит в одной позе: прямая спина, ровно стоящие ноги, руки лежат на коленях. Любой другой в этом положении смотрелся бы неестественно — Ис кажется непринужденно-расслабленным. — Я просто не хочу, чтобы ты снова обжегся.

Краска бросается Ваньке в лицо: тот случай с пролитым на себя кипятком он до сих пор не может вспоминать без желания спрятаться куда-нибудь поглубже и не вылезать. Вроде нормальный парень, а вечно то из рук все валится, то сам на ровном месте грохается…

«Идиот, — повторяет про себя Ванька. — Идиот криворукий. И что Ис во мне видит?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В размахе крыльев летучие лисицы могут достигать полутора метров.

2

Гномон — вертикальный элемент в солнечных часах, от которого падает тень.

3

«Сегодня было много умерших» — согласно представлениям египтян, Анубис помогает подготавливать умершего к бальзамированию, в процессе отрезая и съедая по кусочку от основных внутренних органов: это своеобразная ритуальная жертва ему.