Четыре времени города

Четыре времени города

Арина Макарова

От автора

Дизайнер обложки Ирина Голубицкая

© Арина Макарова, 2026

© Ирина Голубицкая, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-8415-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эти рассказы были написаны, страшно сказать, больше десяти лет назад, и за прошедшее время я успела о них позабыть. Но случай напомнил мне о Городе и его обитателях, я сдула пуль со старых черновиков… и поняла, что они не так уж плохи.

Что-то из рассказов — а их было чуть больше — пришлось безжалостно выбросить, что-то — отшлифовать. Но всё равно можно с чистым сердцем утверждать, что эти странные гости, однажды явившиеся мне среди теней и городских улиц, остались такими, какими и были в нашу первую встречу.

Ночь

Занимательная игра

Динь-дон монеты в моём кармане,

нож в кулаке, месяц в тумане.

Любишь меня? Пока я хорош…

выкрасишь, выбросишь, лучше найдёшь.

Erwin

На стене тикали часы, дурацкие, и именно за это любимые: пластиковая лиса качала головой, вертела хвостом в такт секундам, ловила часовым сачком минутную рыбу. Глаза у лисы круглые, с устремлённым в бесконечную даль взглядом.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану и ни о чём не думала.

Это очень притягательно и немного страшно — ни о чём не думать. Просто сидеть, смотреть в стену, слушать тиканье часов, бульканье фильтра в аквариуме, шаги соседей за стенкой… И вроде бы ты никуда не делся — но тебя нет.

Я — это слова. Слова, которые я думаю, которые я пишу, которые я слышу… слова, которыми меня описывают. И когда слов нет ни внутри, ни вокруг — меня нет.

Закрываю глаза. Можно представить что угодно — любое чувство, любую… правду. Представить, облечь в слова, заполнить пустоту там, где была я… поверить. Такая занимательная игра!

Я представляю себе, что я влюблена — в коллегу по работе. Вспоминаю его внешность, его движения, манеру держаться, и представляю, как я могла бы его — именно такого, как есть — любить. Мне-которая-есть нет дела до него, но пустоте всё равно, что заполнит её. Я люблю его: нервного, с вечной щетиной и привычкой устало тереть ладонями лицо. Люблю целую дюжину ударов сердца.

А потом отбрасываю это чувство.

Я представляю, что я калека, что ноги мои лежат бесполезным грузом. Ноги будто наливаются свинцом, немеют. Ноющая боль поселяется в суставе бедра, а когда я на руках приподнимаюсь над полом, вползая на сиденье дивана, ноги волочатся следом как мёртвые змеи.

А потом я встаю и иду.

Я представляю, что способна колдовать.

Я представляю, что у меня за спиной — крылья.

Я представляю, что я счастлива.

Иногда мне кажется, что у меня над головой, словно воздушные шары, наполненные гелием, парят два моих мира, два мира, что я создала. Почему нет? Если я могу быть сгустком чужих слов, почему сгустки моих слов не могут стать настоящими мирами?..

Они парят, они следуют за мной, мои детища, мои стражи. Я даю им жизнь, а они дают жизнь мне. И ещё третий мир наклёвывается меж них — самый странный, самый красивый. Мир зыбких границ, изменчивости и непреходящего чуда. Он уже почти совсем мой, почти пророс — из зернышка, которое было мне подарено. Необыкновенной щедрости дар.

Миры плодятся и множатся. Их рождают, их рассказывают, их дарят и получают в дар. И кажется мне, что ещё не так давно я была где-то в другом месте. Я смотрю вокруг, и вижу лишь отголоски того, прежнего. Отголоски, от которых сжимается в груди и перехватывает дыхание, и хочется схватить эти следы прошедшего — или, быть может, несбывшегося? — схватить, словно кончик путеводной нити, вернуться туда, сбежать… Но это невозможно. Осколки разбитого витража копятся, покрываются пылью в запасниках памяти. Чем бы ни был этот мир, тот, в котором мы живём и плодим своих химер, в нём чего-то не хватает. Чего-то незаметного, невыразимого, но очень важного, того, без чего осколки витража так и останутся просто кусками крашеного стекла.

В доме стояли редкие минуты тишины. Где-то далеко, за окном, в сотнях вселенных отсюда, шумел город, но в комнате было тихо, только пощелкивала тиками-таками лупоглазая лиса на часах. Я открыла глаза и некоторое время бессмысленно смотрела на свои руки, пытаясь вспомнить, что это, и зачем оно мне. Когда в груди начало жечь, спохватилась и сделала вдох.

Голова вновь наполнилась словами, возвращаясь к существованию. Невольно искривились в усмешке губы — что за чуши я напридумывала? Миры, слова, несбывшееся, ушедшее… Хочется пить. Тяжело встав, я на миг прикрыла глаза, проверяя: качались над затылком два сформировавшихся мира, третий бултыхался где-то между расплывчатым облаком. Потерянное несуществовавшее прошлое смотрело в щель мира пронзительной чистоты облаком в проеме окна. Мои дети, мои сотворенные смотрели мне в спину, кто хмурясь, кто улыбаясь. Где-то меж них мелькала зелень глаз вездесущего Лофта, мягкая улыбка многоликой Смерти и помятые крылья моего хранителя, которого я вечно забываю поблагодарить.

Все на месте. Всё на месте.

— Чёрт, — бурчу я, обыскивая кухню. — Да где в этом доме хоть одна чистая кружка?!

Пластиковая лиса рассеянно качала головой, глядя в вечность.

Сова в городе

— Смотри-ка, мертвяк, — равнодушно сообщает мне Джа, приостанавливаясь на повороте во двор и вытягивая шею.

— С чего ты взял, что мертвяк-то? — удивляюсь я, вглядываясь в непроглядный заснеженный сумрак. — Да и где ты его вообще увидал?..

— Да вон, смотри, у лавки — беленькое чернеется… — Джа скалится в злой усмешке и неспешной трусцой направляется в сторону таинственного «беленького». Помедлив, я иду следом: мертвец не мертвец, но Джа на ерунду не разменивается, так что проверить стоит.

Ещё за несколько шагов до цели я слышу:

— Хм, смотри-ка, живой ещё! И даже не пьяный.

Я перехожу на бег, торопливо опускаюсь в снег у неподвижного тела. Длинный пуховик с поднятым капюшоном очень светлого песочного цвета и широченная, накинутая — почему-то поверх пуховика — пёстрая жёлто-коричневая шаль. Женская, даже скорее подростково-девичья хрупкость фигуры, изломанная поза и полная неподвижность. К счастью, ни следа крови.

— Ну переверни же её, чего ждешь? — подсказывает сзади Джа.

Советчик.

— Сам бы и перевернул, не переломился бы, — бурчу я, но послушно тянусь вперёд, мгновение в нерешительности медлю — и переворачиваю тело. Не знаю, чего я ждал, но у лежащей совершенно обычное девчоночье лицо, только очень бледное. Светлые рыжеватые брови, столь же светлые ресницы, между которых виднеются былые полоски закатившихся глаз, тонкие губы, веснушчатый нос с горбинкой.

— Надо её в больницу, — говорю я.

— Не надо, — неожиданно возражает Джа, непринуждённо сидящий прямо на снегу рядом. — Она тебе спасибо не скажет.

— Уверен? — Я осторожно отвожу пух воротника, щупаю шею: пульс есть. Впрочем, Джа ведь сказал, что живая. — По-моему, совершенно обычная девчонка.

— Много ты понимаешь! — фыркает друг. — Ты и меня в своё время совершенно обычным посчитал.

— Ну извини, — ворчу я, одновременно осторожно подхватывая незнакомку с земли. Из-под задравшегося края пуховика показываются острые коленки, обтянутые джинсами. Девчонка не весит почти ничего. — Я простой редактор, а не практикующий волше…

Договорить мне не удаётся: висевшая до сих пор тряпочкой, моя ноша внезапно оживает, обретая сотню острых углов, каждый из которых норовит ударить меня по лицу, груди или рукам, девчонка бьётся, как в приступе, невозможно выгибаясь и крича — пронзительно, бессвязно, словно попавшая в силок птица, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы хотя бы не уронить её обратно на снег. А потом Джа ловит её взгляд, страшно оскаливается и рявкает: «Спать!». И девушка вновь затихает.

— Сразу… этого нельзя было… сделать? — задыхаясь, спрашиваю я, перехватывая её поудобнее.

— Извини. Растерялся, — ухмыляется в ответ Джа.

Иногда я его почти ненавижу.

Без пуховика и шали моя внезапная спасённая выглядит ещё меньше. Я укладываю её на диван — единственное спальное место в моей хрущовке, — поразмыслив, расстёгиваю пуговицу на джинсах: чтобы не давили. Что делать дальше? Похлопать по щекам? Положить мокрую тряпку на лоб?..

— Не кипиши, — лениво говорит Джа, входя из прихожей и вытягиваясь на ковре. — Укрой одеялом, пусть поспит. Когда проснётся — дашь воды и мяса.

— Мяса?!

— Сырого мяса. Так что иди, достань из морозилки… что там у тебя есть.

Некоторое время я смотрю на Джа со скепсисом и недоумением, но его смутить невозможно. Сдавшись, иду на кухню, выуживаю из морозилки кусок свинины на кости, поразмыслив, засовываю в микроволновку, в режим разморозки. Наливаю воды — себе.

— Не забудь мясо ломтиками порезать! — кричит из комнаты Джа.

В стену кухни принимаются стучать, требуя прекратить шум и унять собаку. Микроволновка утробно гудит.

…Гостья приходит в себя около часа ночи. Я ещё не сплю — сижу у компьютера, лениво листая бесконечную ленту соцсетей. Джа размеренно сопит прямо на ковре у дивана.

— Аак… ааш-ак… — неестественно высоким голосом выговаривает девушка. Впрочем «выговаривает» — не самое удачное слово, эти звуки больше похожи на сонное клекотание, чем на слова.

Я мягко, без резких движений встаю из-за стола. Девчонка вкидывается и разворачивает ко мне голову — быстрым, нервным движением. Её глаза с расширенными зрачками отчётливо отсвечивают в темноте зелёным.

— Тише, — шёпотом говорю я. — Я сейчас принесу тебе воды. И мяса.

Девушка быстро моргает, молчит. Её короткие бледно-рыжие волосы торчат в стороны, словно перья.

Вернувшись с миской наструганного мяса и кружкой воды, я вижу, что девчонка всё так же сидит на постели, подобрав под себя ноги, а Джа, положив голову на край дивана, смотрит на неё исподлобья. Молча.

Когда я вхожу в комнату, он едва заметно передёргивается — не с отвращением, а словно бы в нервном порыве. Говорит, не оборачиваясь:

— Её зовут Софья. Она из северных кланов. Был бой со стаей Ночных. Её оглушили. Больше не помнит ничего.

— Бой? — переспрашиваю я, ставя на колени Софьи миску. — Северные кланы?.. Господи, в каком веке мы живём? И в каком мире, если на то пошло?

— А чёрт его знает! — фыркает Джа. Софья тихо хихикает над его словами, впрочем, тут же обрывает смех, опускает глаза.

— Вода, — спокойно говорю я, подавая ей кружку. Руки у девушки дрожат.

В седьмом часу утра на улице всё ещё тьма египетская. В квартире неожиданно жарко, и я приоткрываю створку окна на кухне, стою, рассеянно разглядывая смутные очертания крыш — словно неровный, с торчащими шипами хребет огромного зверя. В такие моменты мне немного жаль, что я не курю.

— Мне… пора, — шёпотом говорят сзади. Тихо стукает о поверхность стола посуда.

— Сейчас? — спрашиваю я, оборачиваясь. Софья стоит у стола уже полностью одетая. Шаль, свисая складками, кажется похожей на крылья. — Подождала бы хоть, пока транспорт пойдёт…

— Я сова, мне сейчас самое время домой возвращаться да спать. — Софья чуть улыбается. У неё удивительно мягкая улыбка и острый птичий взгляд светло-карих глаз. — А транспорт мой всегда при мне.

— Тогда пожалуйте в комнату, мадмуазель, — шутовски-галантным тоном говорит Джа из сумрака за спиной Софьи. Тёмный на тёмном, сейчас он невидим, только глаза горят синим, как болотные огни. — Тут у нас всё окно сеткой затянуто, а вот балкон даже не застеклён.

— Спасибо, — говорит девушка, и непонятно — относится это к словам Джа или к оказанной нами помощи в целом. Она разворачивается и идёт обратно в комнату. Расстояние здесь всего ничего, но почему-то я не успеваю за ними обоими, оказываясь на пороге комнаты только в тот момент, когда Софья уже стоит, чуть покачиваясь, на узких перилах балкона. На миг мне становится страшно от этого зрелища, и я бросаюсь вперёд, увязая в расстоянии, как в меду. Софья поворачивает голову — почти на полкруга, как люди не могут, — произносит:

— Спасибо, Говорящий.

И опрокидывается вперёд и вниз, взмётывая края шали, исчезая… Словно лопается какая-то струна, я практически влетаю грудью в перила, перевешиваюсь, ища взглядом её фигуру.

— Да не туда смотришь, дурак, — говорит Джа, опираясь на ограждение рядом со мной. Кивает башкой куда-то вправо и вверх: — Вон она, полетела…

— Точно, — бездумно отзываюсь я, провожая глазами светло-песочный силуэт птицы. — Сова-сипуха, если я хоть что-то помню из биологии… Странно, я думал, они не водятся в городах?

— В нашем городе водится всё, — щурится Джа.

С соседнего балкона доносится кашель, недокуренная сигарета красноватым росчерком падает вниз.

— Слушай, сосед, — хрипло говорит Виталий, зябко кутаясь в махровый халат и глядя на нас с Джа странным, затравленным взглядом. — Мне пофигу, что ты там делаешь — с собаками разговариваешь, птиц выгуливаешь… но сделай так, чтоб твой кобель больше не лаял по ночам! У меня дети спят!

— Попробую, — говорю я, пожимая плечами.

Чёрный волкодав Джа склоняет набок мохнатую голову и скалится, вывалив язык.

Бегущая

Тьма приходит каждую ночь. Вползает тяжёлым туманом в окна и двери, струится вдоль стен, затекает под мебель — старую массивную мебель с кривыми ножками. Словно пыль в нежилом доме, постепенно заполняет комнату — начиная со щелей, углов, ящиков и полок…

Город затихает. Всё реже шум проезжающих машин, одно за другим гаснут окна в доме напротив, низкие влажные осенние облака опускаются сверху колючим шерстяным пледом, и все звуки словно глохнут в вязком сумраке, который не разогнать фонарям.

Я прячусь от тьмы за книжными листами, за музыкой, за светящимися экранами телевизора, компьютера, да хотя бы телефона! Поджимаю зябко пальцы на ногах, оглядываюсь за спину, ища взглядом собственную тень — но она, предательница, ускользает, двоится, вливается в темное море, вступает в армию ночи.

«Это всего лишь темнота!» — говорят мне днём.

«Ты же уже взрослая, как ты можешь верить в страшилки?» — говорят мне днём.

«Да что там может скрываться такого, чего нет при свете?» — говорят мне днём.

«Гаси все. Сколько можно сидеть за компьютером?» — говорит мама, и выключает свет в коридоре.

Темнота наступает. С каждой минутой она сильнее, с каждым погасшим огнём она сильнее. Тени окружают постель, горбят мохнатые чёрные спины. Их когти, соприкасаясь с полом издают не стук — тень стука.

Я зажмуриваю глаза, кутаюсь в одеяло — старый детский способ спасения. Снова и снова нажимаю на клавиши постоянно гаснущего телефона.

Тени топчутся вокруг, фыркают едва слышно.

В неосторожно выставленные из-под одеяла пальцы утыкается холодный нос, с жестяным звоном падает на пол серебро…

…тени поднимают вой.

Я бегу по ночному городу, а тени бегут за мной.

Они ликующе поют, как гончие, преследующие добычу, и я вплетаю свой голос в их хор.

Черные гончие, теневая стая, пожиратели кошмаров — мои подданные, мои палачи! Я мчусь впереди них всех, я бью босыми пятками по многоцветным камням мостовой спящего города — по снам людей. И те камни, что зашевелятся под моей ногой, показывая чёрные пятна кошмаровой гнили, станут добычей теней, следующих за мной.

Людям не увидеть меня, а увидев — не узнать. Ведь походка моя легка, как никогда у людей, спина сутула — я клонюсь ниже, вытягиваю шею в поисках следа. Обрывки мечтаний и надежд, подхваченные мной с земли, словно ненужное никому конфетти, взъерошенными перьями прикрывают моё тело — не я начинала плести эту накидку для Бегущей, не я закончу. И маска — проклятие, дар, повинность и привилегия, гладкая лживая серебряная улыбка, скрывавшая сотни самых разных лиц…

Не бодрствуйте после полуночи.

Не открывайте окон ночной грозе — однажды я оступлюсь, умру, исчезну, и в бессонную грозовую ночь в ваше окно может вскочить темная горбатая псица с серебряной маской в стозубой пасти.

Вы не сможете не поднять эту маску.

Вы не сможете её не надеть.

И тогда многоцветное тряпье укроет уже ваши плечи, и вы побежите, топча мостовые чужих снов, побежите ведя стаю пожирателей кошмаров. И в вашей стае будет на одну тень больше… быть может даже, именно я и буду той, что выберет ваше окно.

Вы побежите из ночи в ночь. Пока не споткнетесь, как однажды я.

Каждый раз, выбегая в ночь, я боюсь не вернуться.

Зеркало в ванной

— Свет мой, зеркальце, скажи… — сонно пробормотала я, вползая с утра в ванную комнату и почти повисая на умывальнике. — Впрочем нет, молчи, сама вижу.

Из глубины овального стекла на меня смотрело обрамлённое стоящими дыбом волосами лицо — бледное, в красных пятнах и заломах от наволочки, «радующее» припухшими веками, синевой в подглазных впадинах и розоватыми от расширившихся сосудов белками глаз. Зеркало, разумеется, благоразумно молчало, как ему, в общем-то, и полагается. С тихим стоном закрыв глаза, — организм тут же попытался задремать снова, — я на ощупь открыла кран и принялась плескать в лицо холодной водой.

— Просто спать надо чаще! И больше, — сообщила из-за спины мама. — Вчера во сколько вернулась, а?

— Мам, ну не начинай… — невнятно пробухтела я в полотенце.

— Я и не заканчивала! Олесь, ну сколько можно мотаться по ночам неизвестно где? Ты подвергаешь опасности себя, ты устраиваешь неприятности другим… в конце концов, ты не высыпаешься!

— О да, высыпаться — это самое главное! — Я проскользнула между мамой и косяком и направилась на кухню. Мама пошла следом. — Один вопрос: куда?

— Что — куда?

— Куда высыпаться-то?

Несколько секунд она смотрела на меня со смесью недоумения и неодобрения, потом фыркнула:

— Иди уже оденься, острячка. Тебе ещё на работу сегодня, если ты вдруг забыла.

— Забудешь тут с вами.

***

Рабочий день был долог и скучен, а оттого ещё более утомителен. И не говорите мне, что сидеть в офисе — ничего сложного!

Когда я вошла в квартиру, одной рукой пытаясь затолкать в карман ключи (задача усложнялась висящими на этой же руке сумкой и пакетом с продуктами), а другой — растирая ноющий висок, мама стояла в ванной. В распахнутую дверь я видела, как она, с выражением глубочайших неразрешимых сомнений на лице, медленно-медленно водила по стеклу тряпичной салфеткой, стирая почти не видимые глазу разводы, и одновременно пристально и мрачно вглядывалась в его мутноватую глубину.

— У тебя всё равно не выйдет, — мягко сказала я, ставя пакет на пол и закрывая дверь.

— Знаю. Просто пыталась представить, каково это — каждую ночь… — Она повернулась и остро взглянула на меня. — Та-ак! Опять мигрень?

— Мигрень — это аристократическая болезнь, — хмыкнув, ответила я бородатым анекдотом, — а у меня просто жбан раскалывается.

— Значит, подержишь свой жбан сегодня дома! А то ещё протечёт где-нибудь невовремя.

— Ну мааам!.. — проныла я.

— Не мамкай, я серьёзно.

— Вот именно, что это всё серьёзно! Между прочим, это лучший способ избавиться от головной боли.

— И заработать её на следующие сутки.

— Мам, ну я ненадолго, честное слово…

— Твоему честному слову — грош цена в базарный день! Ты и вчера обещала недолго, если помнишь.

— Меня Серые совы с северка задержали.

— А позавчера — тоже совы? И неделю назад?

— Мам, ну я же не смогу так… ты себе представить не можешь, что это такое…

— Говоришь как алкоголичка, — раздражённо проворчала она, снова с каким-то остервенением, принимаясь протирать и без того чистое стекло. — Будь проклят тот день, когда мы купили это чёртово зеркало!

— Зато ты всегда можешь с одного взгляда узнать о человеке всё, прямо как Шерлок Холмс, — я заговорила льстиво, почти заискивающе.

Мерзкое ощущение — словно я и правда алкоголик, выпрашивающий «стопарик».

— Да лучше бы уж как Холмс, он-то хоть логикой пользовался, а не фокусами в стиле Кашпировского. Ох, разбить бы проклятую приблуду, так ведь… — мама тяжело вздохнула. Я представила — и содрогнулась, невольно скосив взгляд на дверь кладовки: там, завернутые в несколько слоев полиэтилена, бумаги и тряпок, запертые на задвижку, словно из опасения, что они вырвутся, стояли мои костыли. Кресло мы, хвала богам, продали три года назад.

…Я с детства страдала неизлечимым пороком тазобедренных суставов, не позволявшим мне передвигаться без опоры. Врачи уверяли, что не поможет даже операция. И так и ковыляла бы я до конца жизни на костылях да в кресле ездила, но вмешался… бог, чёрт, колдун — кто его знает, он не представился.

Несколько лет назад, когда мы в погожий осенний день гуляли по городу (я ехала в кресле, разумеется), возле одного из тех развалов, где можно купить, кажется, всё, что угодно — от советских алюминиевых ложек до святого грааля, — к нам прицепился торговец. Он был хром, тощ, юрок, а хитрющий взгляд чёрных глаз заставлял нервно прижимать рукой карман с кошельком. Болтал торговец без умолку и, невзирая на наше сопротивление, он умудрился продать нам две истёртых советских медных монеты, об рисунке на которых можно было сказать лишь то, что он есть, и старое круглое зеркало: вместо стекла — гранёная пластина настоящего хрусталя, серебряная амальгама от старости вспучивалась в нескольких местах крупными неровными пятнами, и ещё чуть не сотней мелких пузыриков по всей площади зеркала… Словом — старое, страшное зеркало, даже без толковой оправы. Но тут уж как с цыганками, выманивающими деньги — уболтали нас так, что факт покупки мы осознали лишь дома, и, пересчитав деньги, обрадовались, что дёшево отделались — всего-то шестьсот рублей с небольшим, сумма по тем временам чувствительная, но не критичная…

А той же ночью это произошло в первый раз.

— Ты хоть поужинаешь? — тяжело спросила мама, разрушая наполненное не слишком приятными воспоминаниями молчание.

— Конечно, кто ж на голодный желудок из дома сбегает? — бледно улыбнулась я в ответ.

Про то, чем мы на самом деле могли заплатить за зеркало и прилагающиеся к нему тёмные чудеса, мы обе старались не задумываться.

***

Я стою в ванной, упираясь руками в умывальник.

Желтоватый электрический свет косо падает на круглое зеркало — отстающая амальгама, мутноватый от времени хрусталь, — отчего моё отражение кажется бледной проекцией на фоне лунного диска. Я смотрю в свое лицо не отрываясь, не моргая даже тогда, когда в глазах начинается резь. Я жду.

И вот, на пару мгновений мой взгляд мутится, я с облегчением прикрываю глаза, а когда открываю их вновь — мое отражение отчетливо мне подмигивает…

…подмигивает, поднимает к лицу руки — мои по-прежнему крепко сжимают края раковины, — хватает себя за кончик носа и тянет.

Нос послушно вытягивается, вместе с ним искажается линия скул, нижняя челюсть выдвигается вперед с секундным опозданием (я несколько раз клацаю зубами, чтобы выровнять прикус). Олеся-в-зеркале ещё раз оглаживает вытянутую морду, вслед за прикосновением ладоней обрастающую рыжевато-черной шерстью, небрежным движением вытягивает заостренные лопоухие уши и резко опускает руки. А волна трасформации устремляется от головы вниз, к остальному телу.