Мафия

Сергей Патрушев

Мафия

Глава 1. Пепел

Запах машинного масла въелся в стены нашего дома так же глубоко, как и в отцовские руки. Это был не просто запах — это была сама сущность нашего существования, невидимая, но вездесущая субстанция, пропитавшая каждый кирпич, каждую половицу, каждую складку одежды. Я родился в этом запахе, я рос в нем, я дышал им, как другие дети дышат морским бризом или горным воздухом. Иногда, когда я проходил мимо отцовской мастерской, этот запах становился гуще, плотнее, он обволакивал меня, словно невидимое одеяло, и я чувствовал себя защищенным. Запах машинного масла означал, что отец рядом, что он работает, что всё идет своим чередом, что жизнь продолжается — размеренная, трудная, но понятная и от этого удивительно спокойная.

Мать жаловалась иногда — в шутку, конечно, — что даже хлеб у нас пахнет бензином. Она доставала из старой духовки, перекошенной и вечно требующей ремонта, румяную чиабатту, подносила к лицу, вдыхала и качала головой с притворным отчаянием. «Марко, — говорила она отцу, и в голосе ее звенел смех, — твои машины пробрались даже в мою кухню. Скоро паста будет отдавать моторным маслом». Отец смеялся в ответ, вытирая руки тряпкой, всегда висевшей у него на плече, — тряпкой, которая сама была пропитана маслом до такой степени, что казалась живым организмом, — и отвечал, что лучшего аромата для дома он и представить себе не может. «Масло, — говорил он, — это кровь машин. А машины — это наша жизнь. Так что в нашем доме пахнет жизнью».

Я не совсем понимал тогда смысл этих слов, но чувствовал, что за ними стоит какая-то важная правда. Правда человека, который всю свою жизнь провел среди моторов, поршней, трансмиссий и карбюраторов. Для отца машины действительно были живыми существами. Он разговаривал с ними, когда работал — негромко, почти интимно, словно беседовал со старыми друзьями. Он гладил ладонью капот «Фиата» синьоры Альбертини так же нежно, как мать гладила мои волосы перед сном. Он слушал двигатели — прикладывал ухо к капоту, замирал, прикрывал глаза, — и по едва уловимым нюансам, по тону и ритму стука поршней определял болезнь, как врач определяет болезнь по сердцебиению пациента. «У этого карбюратор кашляет», — говорил он, и я нисколько не сомневался, что он действительно слышит кашель. «А у этого сцепление хромает на левую ногу». И он лечил их — своими грубыми, покрытыми мозолями и въевшейся грязью руками, которые обладали невероятной, почти волшебной чуткостью.

Наш квартал Сан-Лоренцо был одним из тех мест, которые туристические карты обходят брезгливым молчанием. Он не значился в путеводителях, его не показывали на открытках, его избегали таксисты, когда везли богатых иностранцев от Колизея к фонтану Треви. Но для меня это был целый мир, гораздо более реальный и живой, чем тот, парадный, сусальный Рим с его мраморными фасадами и толпами фотографирующихся японцев. Сан-Лоренцо был лабиринтом узких улочек, стиснутых облупившимися стенами домов, которые стояли так близко друг к другу, что соседи с противоположных сторон могли здороваться за руку, высунувшись из окон. Белье на веревках, протянутых между домами, образовывало над головой второй, матерчатый небосвод — белые простыни, цветные рубашки, детские штанишки, развевающиеся на ветру, словно флаги какого-то удивительного королевства. Внизу, в тени этих флагов, кипела жизнь: старухи в черных платках сидели на складных стульях у порогов, перебирая четки и перемывая кости соседям; мальчишки гоняли мяч прямо по мостовой, лавируя между припаркованными мопедами; торговец фруктами толкал свою тележку, выкрикивая названия товара хриплым, надтреснутым голосом, привыкшим перекрывать уличный шум; из открытых окон неслись звуки радио, обрывки разговоров, звон посуды, детский плач и женский смех — вся та симфония повседневности, которая составляла музыку нашей жизни.

Я знал этот квартал так, как знают собственное тело. Я мог пройти от нашего дома до булочной синьора Альбертини с закрытыми глазами, ориентируясь по запахам, звукам и фактуре брусчатки под ногами. Я знал, что у третьего фонаря от угла нужно пригнуться — там низко свисает бельевая веревка синьоры Конти, которая сушит простыни так, словно хочет перегородить улицу. Я знал, что у дома номер семнадцать живет злющий пес, который бросается на решетку с такой яростью, будто мечтает разорвать каждого прохожего, но на самом деле боится даже собственной тени. Я знал, что за ржавой железной дверью в переулке — вход в заброшенный подвал, где старшие мальчишки курят украденные у отцов сигареты и рассказывают друг другу истории, от которых кровь стынет в жилах: про мафию, про убийства, про людей, которые ушли и не вернулись.

Отец держал автомастерскую в полуподвале нашего дома. Это было удивительное место — настоящая пещера сокровищ для мальчишки, одержимого механизмами. Три ремонтные ямы уходили в темную глубину, и я иногда заглядывал в них, лежа на животе на холодном бетонном полу, и воображал, что это входы в подземное царство, населенное механическими чудовищами. Два подъемника — один старый, советский, доставшийся отцу от предыдущего владельца, работающий на честном слове и невероятном упрямстве, и второй, поновее, но вечно ломающийся именно тогда, когда он был нужнее всего. Инструменты, разложенные вдоль стен, — целая армия гаечных ключей, отверток, пассатижей, молотков всех размеров и форм, от микроскопических, для тонкой работы с карбюраторами, до устрашающей кувалды, которой отец, как он шутил, «лечил особенно упрямых пациентов». Всё это было разложено с почти маниакальной аккуратностью, не свойственной автомеханикам, — отец терпеть не мог беспорядок в инструментах. «Если ты не можешь найти нужный ключ за три секунды, — говорил он, — ты теряешь деньги. А если ты теряешь деньги, ты теряешь уважение. А уважение потерять легко, а вернуть почти невозможно».

Марко Росси был человеком из другого времени, из той эпохи, когда слово мужчины весило больше, чем подписанный контракт, а рукопожатие скрепляло сделки надежнее печати нотариуса. Он был невысок, но кряжист и силен — годы работы с металлом выковали из его тела нечто монументальное, несокрушимое, как скала. Руки его были покрыты сетью шрамов и мозолей, каждый палец хранил память о какой-нибудь травме, полученной в битве с особо строптивым механизмом. Ногти его были вечно черными от въевшейся грязи — сколько он их ни чистил специальной щеточкой, масло не желало покидать своего убежища под ногтевыми пластинами. Но при всей своей внешней грубости отец был человеком удивительной душевной тонкости. Он мог починить всё, что имело двигатель и колеса, — от допотопного мотороллера, помнившего еще времена Муссолини, до новенького «Мерседеса», который богатый клиент пригнал из Германии. И он никогда не брал лишнего с тех, кто не мог заплатить. «С деньгами сегодня, без денег завтра, — объяснял он мне, когда я спрашивал, почему он возится целый день с машиной старого Федерико, который никогда не платит вовремя. — Старый Федерико помнит меня еще мальчишкой, он дружил с моим отцом. Как я возьму с него деньги? Это всё равно что взять деньги с собственной памяти».

Такие разговоры западали мне в душу глубже, чем любые проповеди в церкви. По воскресеньям мать водила меня на мессу, и падре Джованни говорил о добродетели, о милосердии, о любви к ближнему — но все эти слова оставались словами, красивыми и пустыми, как золоченые рамы икон. А то, что говорил отец, было живым, теплым, осязаемым. Это была не теория морали, а сама мораль, воплощенная в поступках, в выборе, который он делал каждый день, предпочитая человеческое отношение сиюминутной выгоде.

«Сынок, — говорил он мне, когда мы сидели вечером у входа в мастерскую, глядя, как солнце садится за крыши Сан-Лоренцо, — в жизни есть вещи, которые важнее денег. Семья. Честь. Верность слову. Если ты потеряешь деньги — заработаешь новые. Если потеряешь здоровье — может, поправишься. Но если потеряешь честь — пиши пропало, назад не вернешь. Честь как стекло: разобьешь — осколки соберешь, но целым оно уже не будет. Запомни это, Алессандро. Что бы ни случилось в твоей жизни — помни, кто ты и откуда. Помни, что фамилия Росси чего-то стоит. И не позволяй никому заставить тебя забыть об этом».

Я запомнил. Я запомнил каждое слово. И потом, когда всё случилось, когда мир обрушился и погреб меня под обломками, эти слова стали единственным, что уцелело, — фундаментом, на котором я начал строить себя заново.

Мать была под стать отцу, хотя и совсем другой. Мария Росси — в девичестве Мария Конти, из семьи неаполитанских портных, — принесла в наш дом не только южную красоту (темные глаза, смоляные волосы, смуглая кожа, словно впитавшая в себя всё солнце Кампании), но и южную страстность, и южное упрямство. Она была маленькой, хрупкой на вид, но в этом хрупком теле жила невероятная сила, та особая женская мощь, которая выдерживает любые удары судьбы, не ломаясь. Ее руки, всегда унизанные наперстками и исколотые иголками, творили чудеса. Комнатка на втором этаже, служившая ей мастерской, была царством тканей, ниток, кружев и выкроек. Манекены — три штуки, старые, с облупившейся краской и деревянными подставками — стояли вдоль стен, словно безмолвные призраки женщин, для которых мать шила платья. Отрезы тканей, свернутые в тугие рулоны, громоздились на стеллажах до самого потолка — бархат и хлопок, шелк и шерсть, ситец и муслин, всех цветов и оттенков, от скромного серого до вызывающе-алого. Катушки ниток, сотни катушек, выстроились на полках в каком-то особом, только матери понятном порядке. И поверх всего этого витал запах — не масла, нет, — запах горячего утюга, крахмала и сухих цветов. Лаванда. Мать всегда держала на подоконнике горшочек с лавандой и клала сухие веточки между тканями, чтобы отпугивать моль. Запах лаванды стал для меня вторым запахом дома, более нежным, более тонким, но таким же родным.

У матери был удивительный дар — она могла превратить самый дешевый, самый невзрачный материал в наряд, выглядевший так, будто его сшили в модном римском ателье, где одна примерка стоит больше, чем мы тратили на еду за месяц. Она брала обрезки, которые другие швеи выбросили бы за ненадобностью, и составляла из них лоскутные композиции, игравшие цветом и фактурой, как картины импрессионистов. Она могла перешить старое, вышедшее из моды платье так, что оно начинало выглядеть остро-современно, словно только что с подиума. Синьора Альбертини, жена пекаря, полная женщина с вечно испачканными мукой руками и добрым сердцем, однажды появилась в церкви в платье матери, и по рядам прихожан пронесся шепот изумления. Все решили, что Альбертини тайно разбогатели, получили наследство или выиграли в лотерею. А секрет был прост: платье, стоившее в магазине целое состояние, мать сшила из обрезков, отданных ей за гроши торговцем тканей, который закрывал лавку и распродавал остатки. «Красота не в цене ткани, Але, — говорила мать, щурясь и продевая нитку в иголку, — красота в руках, которые шьют. И в глазах, которые смотрят. Если у тебя есть вкус и умение — ты из мешковины сделаешь королевский наряд. А если нет — хоть золотом расшивай, всё равно выйдет безвкусица».

Эти слова я тоже запомнил. Они касались не только шитья — они касались всей жизни. Мать учила меня видеть суть вещей, не обманываться внешним блеском, ценить содержание, а не обертку. Она учила меня этому каждый день, своими руками, своими поступками, своим отношением к миру. И я впитывал эти уроки, даже не осознавая этого.

Я любил наши вечера. Это было самое лучшее время — когда рабочий день заканчивался и мы собирались вместе за старым дубовым столом на кухне. Стол этот был, наверное, ровесником нашего дома — массивный, потемневший от времени, исцарапанный ножами и вилками нескольких поколений. Столешница его была испещрена отметинами — тут пятно от пролитого вина на чьей-то свадьбе, там выжженный след от горячей сковороды, здесь царапина, оставленная, когда кто-то в сердцах стукнул кулаком во время спора. Я любил водить пальцами по этим следам времени, воображая истории, стоявшие за каждым из них. Отец возвращался из мастерской, уставший до изнеможения, но непременно с улыбкой и шуткой. Он мыл руки долго и тщательно, оттирая масло специальной пастой, но оно всё равно оставалось в порах, в складках кожи, под ногтями — как ни старайся, до конца не смоешь. Потом он садился за стол, и мать подавала ужин. Простая еда — паста альо ольо, спагетти с чесноком и маслом, иногда с анчоусами, если удавалось купить их подешевле у торговца рыбой в конце дня. Хлеб, который мы макали в оливковое масло, налитое в старую жестяную мисочку с облупившейся эмалью. По воскресеньям — курица, запеченная с розмарином и картофелем, или мамина особая лазанья, рецепт которой передавался в ее семье из поколения в поколение и держался в строжайшем секрете. «Когда ты вырастешь и женишься, — говорила мать, — я передам рецепт твоей жене. А пока — даже не спрашивай. Семейные секреты — это серьезно».

За едой мы разговаривали. Обо всем на свете. Отец рассказывал о машинах, которые прошли через его руки за день, и каждая история была маленьким приключением. «Представляете, приезжает сегодня синьор Феррари, — начинал он, и мы уже заранее улыбались, потому что синьор Феррари был нашим соседом, никакого отношения к знаменитой автомобильной династии не имевшим, но отчаянно гордившимся своей фамилией. — И говорит: Марко, моя малышка заболела, она кашляет и чихает, спаси ее. Я открываю капот, а там...» И дальше следовало описание такого невероятного хаоса под капотом, что мы с матерью покатывались со смеху.

Мать рассказывала о клиентках — с кем было легко работать, а кто мучил ее бесконечными переделками. «Синьора Палладино, — говорила она, закатывая глаза, — заказала платье, потом передумала и захотела блузку, потом передумала и захотела юбку, потом принесла какую-то вырезку из журнала и сказала: сделайте вот так, но только совсем по-другому». Мы смеялись, представляя себе растерянное лицо синьоры Палладино, которая была известна всему кварталу своей способностью менять решения по десять раз на дню.

А я рассказывал о школе. О брате Паоло, монахе-францисканце, который преподавал нам математику и обладал удивительной способностью засыпать с открытыми глазами прямо во время урока. О мальчишках, с которыми мы гоняли в футбол на пустыре за церковью. О моих мечтах — когда я вырасту, я стану автомехаником, как отец, и, может быть, когда-нибудь куплю красный «Альфа-Ромео», на котором мы поедем к морю, в Остию, все вместе.

Это были счастливые вечера. Самые счастливые в моей жизни, хотя тогда я этого не понимал. Счастье вообще редко осознается в моменте — оно ощущается потом, в воспоминаниях, когда ты оглядываешься назад и понимаешь, что вот тогда, в тот самый вечер, за старым дубовым столом, с пастой альо ольо и смехом родителей, ты был абсолютно, безоговорочно счастлив. И ничего больше не нужно было — ни богатства, ни славы, ни власти. Только этот стол, этот смех, эти руки отца, пахнущие маслом, эти глаза матери, светящиеся любовью.

Проблемы начались примерно за полгода до того вечера. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что первые признаки появились даже раньше, но я, двенадцатилетний мальчишка, занятый школой, футболом и мечтами о красном «Альфа-Ромео», просто не замечал их. Взрослые умеют прятать свои тревоги от детей — это особый талант, выработанный веками родительства. Они улыбаются, когда хочется плакать. Они говорят «всё хорошо», когда всё рушится. Они создают иллюзию стабильности, даже когда земля уходит из-под ног.

Но дети всё равно чувствуют. Каким-то звериным чутьем, инстинктом, доставшимся нам от далеких предков, которым нужно было знать, не крадется ли хищник во тьме пещеры. Я начал замечать, что отец стал другим. Нет, внешне ничего не изменилось — он всё так же уходил в мастерскую на рассвете и возвращался к ужину, всё так же шутил и улыбался, — ночто-то в его улыбке появилось натужное, искусственное, как будто он натягивал ее на лицо усилием воли. Он стал позже ложиться спать — я слышал сквозь сон его шаги по гостиной, тяжелые, медленные, шаги человека, который носит на плечах невидимый груз. Иногда он вставал среди ночи и выходил на улицу, и я видел из окна своей комнаты огонек его сигареты в темноте — маленький красный светлячок, дрожащий в ночи.

Мать тоже изменилась. Она перестала петь за работой — а ведь раньше ее голос, негромкий, но чистый и мелодичный, постоянно звучал в доме, выводя старые неаполитанские песни, которым ее научила еще бабушка. Теперь в ее комнате стояла тишина, нарушаемая только стрекотом швейной машинки и сухим треском ножниц, разрезающих ткань. Она стала раздражительной — вздрагивала от неожиданных звуков, могла сорваться на меня из-за пустяка, а потом тут же извиниться, прижать к груди, поцеловать в макушку и прошептать: «Прости, Але, мама просто устала». Но я видел в ее глазах не просто усталость — я видел страх. Глубинный, затаенный страх, который она прятала за улыбкой и ласковыми словами, но который всё равно просачивался наружу.

Однажды ночью я проснулся от громких голосов внизу. Было около двух часов, судя по положению луны за окном — я тогда умел определять время по звездам, этому меня научил отец. Голоса звучали приглушенно, но в ночной тишине, когда весь дом замирает, каждый звук слышен особенно отчетливо. Родители спорили. Я никогда раньше не слышал, чтобы они спорили — по крайней мере, так, на повышенных тонах, с теми рваными, напряженными интонациями, которые не спутаешь ни с чем. Я выбрался из постели, стараясь не скрипеть половицами — в нашем старом доме каждая половица имела свой голос, и я знал их все, — прокрался к лестнице и затаился в темноте, там, где перила образовывали тень, непроглядную даже днем.

«Марко, сколько еще мы сможем тянуть?» — голос матери дрожал, срывался, и в нем звенели слезы, которые она изо всех сил сдерживала.

«Я что-нибудь придумаю, Мария. Дай мне время. Просто дай мне еще немного времени». Голос отца звучал глухо, устало, как будто он повторил эту фразу уже сотню раз и сам перестал в нее верить.

«Время! Ты просишь время уже не первую неделю. А они ждать не будут, Марко. Ты знаешь этих людей. Ты знаешь, что они делают с теми, кто не платит».

«Тише, Мария, тише. Алессандро спит».

«Алессандро спит, — эхом повторила мать, и в ее голосе послышалась горечь. — А что будет с Алессандро, если с нами что-то случится? Ты подумал об этом?»

Повисла пауза — тяжелая, давящая, полная невысказанных страхов. Я затаил дыхание, боясь, что стук моего сердца, колотившегося где-то в горле, выдаст меня.

«Я думаю об этом каждую минуту, — ответил отец. — Каждую минуту, Мария. Но выхода нет. Я не могу пойти в полицию — ты знаешь, чем это кончается. Я не могу попросить помощи у... других людей. Это будет означать, что я должен им, а долг в нашем мире — это навсегда. Я сам влез в это, сам и выберусь».

«Сам... — мать горько усмехнулась. — Ты уже не сам, Марко. У тебя есть мы. Твои долги — это наши долги. Твои проблемы — это наши проблемы. И если ты этого не понимаешь, то ты глупец».

Я не дослушал. Вернулся в постель, накрылся одеялом с головой и долго лежал в темноте, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Слова родителей крутились в голове, складываясь в картину, которую я не хотел видеть, но которая уже стояла перед глазами, как мозаика, собранная против воли. Отец кому-то должен. И эти «кто-то» — не банк, не скучающий клерк с вежливыми письмами и стандартными напоминаниями. Это люди, которых боятся. Люди, о которых шепчутся мальчишки во дворе. Люди, которые приходят и требуют свое — и горе тому, кто не может отдать.

Позже, по обрывкам разговоров, случайно услышанным фразам, тихим перешептываниям соседей, я начал восстанавливать полную картину. Это заняло недели, может быть, месяцы — я собирал информацию, как детектив, по крупицам, по намекам, по тому, что говорили и, главное, чего не договаривали. Отец взял деньги в долг около года назад. Ему нужно было обновить оборудование — старый подъемник окончательно умер, а диагностический компьютер стал необходимостью, потому что современные машины уже невозможно было чинить «на слух», как он привык. Машины становились сложнее, электроника вытесняла механику, и чтобы оставаться на плаву, нужно было соответствовать времени. Банки с такими, как мы, не разговаривали — маленькая мастерская в бедном квартале не считалась надежным обеспечением кредита. Отец обивал пороги банков, заполнял бесконечные анкеты, предоставлял какие-то документы — и везде получал отказ. Вежливый, стандартный, напечатанный на бланке, но от этого не менее унизительный.

И тогда кто-то — я так и не узнал, кто именно, — порекомендовал ему обратиться к частным заимодавцам. К людям, которые дают в долг быстро, без лишних вопросов, без бюрократической волокиты. Без всего. Просто деньги в руки — и всё, иди, работай, отдашь потом. Отец, загнанный в угол необходимостью, согласился. Он взял сумму, по меркам банкиров — смехотворную, по нашим меркам — огромную, купил оборудование и начал выплачивать долг. Проценты, однако, оказались такими, что основная сумма почти не уменьшалась. Он платил и платил, но долг висел на нем, как гиря на шее утопленника, утягивая всё глубже в трясину. А потом платежи начали задерживаться — то клиентов было мало, то крупный заказ сорвался, то пришлось потратиться на ремонт крыши, которую пробило ураганом. Обычные проблемы маленького бизнеса. Но кредиторы не интересовались проблемами — они интересовались деньгами.

Я узнал, что к отцу уже приходили. Дважды. Первый раз — просто поговорить, предупредить, напомнить о сроках. Второй раз — уже жестче, с угрозами, но пока еще только словесными. И вот теперь, в тот самый день, когда всё рухнуло, они должны были прийти в третий раз. Третий визит, как я понял позже, по их правилам, был последним предупреждением. Дальше шли действия — страшные, необратимые, те самые, о которых шептались в подворотнях.

Тот день я запомнил с фотографической точностью, до мельчайшей детали, до последнего оттенка серого в тяжелом, набухшем дождем небе. Память выжгла его во мне, как лазер выжигает изображение на металлической пластине, — слой за слоем, навсегда, не стереть, не закрасить. Был вторник. Не знаю, почему именно вторник, а не какой-нибудь другой день, но это был вторник. Шел дождь — редкий для римской зимы, не тот легкий, почти ласковый дождик, что накрапывает и быстро проходит, а затяжной, холодный, пронизывающий до костей ливень, который зарядил с самого утра и не собирался прекращаться. Капли барабанили по крыше с монотонным, гипнотическим упорством, стекали по стеклам, превращая вид из окна в размытое, дрожащее серое полотно. Мир за окном утратил четкость очертаний, стал зыбким, нереальным, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем.

Отец вернулся рано — около четырех часов дня. Это было первым знаком беды, но я, занятый уроками, не сразу придал этому значение. Я сидел на кухне, разложив на столе тетради и учебники, и пытался решить задачу по математике, которую задал брат Паоло. Задача была про бассейн с двумя трубами — одна наполняет, другая вытекает, и надо посчитать, за сколько наполнится бассейн. Я ненавидел эти задачи. Они казались мне бессмысленными, оторванными от жизни — кому придет в голову наполнять бассейн, одновременно сливая из него воду? Но сейчас, вспоминая ту задачу, я вижу в ней мрачную метафору нашей жизни: что-то втекает, что-то вытекает, и никогда не знаешь, сколько у тебя осталось времени, пока не станет слишком поздно.

Хлопнула входная дверь. Я обернулся — и не узнал отца. Нет, это был он, тот же человек, которого я видел каждый день своей жизни, но что-то в нем неуловимо изменилось. Лицо его, обычно смуглое от работы на солнце и в полутьме мастерской, стало серым, пепельным, как то небо за окном. Глаза, всегда живые, искрящиеся юмором, потухли, словно кто-то выключил в них свет. В них стояло выражение, которого я никогда не видел раньше и которого, наверное, никогда не должен был увидеть у своего отца. Страх. Не тревога, не беспокойство, не озабоченность — а самый настоящий, глубинный, животный страх. Мой отец, сильный, уверенный, несокрушимый Марко Росси, боялся. И это перевернуло что-то у меня внутри, сломало какой-то стержень, на котором держалась моя детская вера в незыблемость мира.

«Мария!» — позвал он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.

Мать вышла из своей комнаты, вытирая руки о передник — жест, который я видел тысячи раз и который всегда означал, что она оторвалась от работы на минуту и сейчас вернется обратно, к своим тканям и ниткам. Но сейчас она не вернулась. Она взглянула на отца, и всё поняла без слов. За столько лет брака они научились общаться на каком-то особом языке, недоступном мне, — языке взглядов, микрожестов, неуловимых изменений в позе и выражении лица. Телепатия, говорила мать в шутку. Но это была не телепатия — это была любовь, та глубокая, многолетняя близость, которая позволяет чувствовать состояние другого человека так же ясно, как свое собственное.