Приключения короля Гибралтара

Пабло Либро

Приключения короля Гибралтара

Глава 1. Самолёт

Накануне король Гибралтара Джимми Гарсия ужинал у бабушки в испанской Ла-Линее, по ту сторону границы. Ужин у неё начинается в десять вечера — а ужин, который начинается в десять, домой в тот же день не отпускает.

Поэтому утром Джимми шёл обратно в Гибралтар, в переднике, надетом ещё с вечера, чтобы не терять время. Смена в пекарне начиналась в семь.

Взлётную полосу в Гибралтаре построили поперёк единственной дороги, ведущей от границы до входа в страну, — и с тех пор так и живут. Машинам потом прорыли тоннель. Людям не прорыли. Когда садится самолёт, машины едут под полосой, а люди стоят перед ней и ждут.

Горел красный.

Кроме короля, красного ждали: двое рабочих с лестницей, женщина с двумя вёдрами краски, велосипедист, туристка в панаме и мальчик по имени Пепе Хиггинс со своей мамой. Человеком из них была только туристка. Все остальные, включая короля, были маготы — гибралтарские обезьяны.

У шлагбаума стояла Кармен Бишоп из полиции — одиннадцать лет на этом переходе, знает в лицо всех, кто ходит тут по утрам.

— Доброе утро, Ваше Величество.

— Кармен, мне к семи.

— Знаю. Не пущу.

— Я по краешку.

— По краешку тем более. Инструкция триста двенадцать: никого. Там не написано «никого, кроме короля». Я смотрела.

— Когда вы смотрели?

— В прошлом году. Вы тогда тоже опаздывали.

Джимми посмотрел на полосу. Полоса была пустая.

— Хотите, позвоню в пекарню? — предложила Кармен. — Предупрежу, что вы стоите.

— Кармен, у нас нет телефонной связи.

— Проверяю, помните ли вы. Приезжие просят каждый день.

Телефонной связи в стране действительно нет — и виноват в этом телефонный справочник. Справочник был один на весь Гибралтар и вдвое толще, чем нужно. По закону он выходил на двух языках, английском и испанском, а у жителя Гибралтара по-английски только имя — фамилия испанская, или наоборот. Целиком человек не помещался ни в одну половину, поэтому его печатали в обеих: короля в английской искали среди Джимми, в испанской среди Гарсий. Человек один, строчки две. Однажды ночью справочник свалился с полки прямо на главный рубильник и выключил связь во всей стране. Включить обратно может инженер. Телефон инженера есть в справочнике. Справочник лежит на рубильнике — и сдвигать его никто не берётся: вдруг под ним выключено что-нибудь ещё, чего пока не хватились.

— Тогда могу предложить вам справку, — сказала Кармен и достала из нагрудного кармана блокнот. — «Задержан на переходе по причине воздушного судна». Число, подпись, печати нет — но у меня почерк убедительный.

— Кармен, мне тридцать четыре года.

— А Дженни Ортега без бумажки не поверит.

— Дженни Ортега всю жизнь живёт под этой полосой.

— Дженни Ортега, — сказала Кармен, отрывая листок, — всю жизнь живёт под этой полосой и всё равно не поверит.

На столбе у перехода висела табличка на двух языках. По-английски: «Задержка не более десяти минут». По-испански: «Задержка до двадцати минут». Кто торопился — читал английскую половину, кто не торопился — испанскую. Повесили обе в один день, и с тех пор никто не сумел доказать, какая из них врёт.

Туристка в панаме всё это время смотрела на Джимми — так смотрят на что-то приятное и недорогое. Наконец она подошла.

— Можно с вами?

— Со мной?

— Ну да. — Она уже встала рядом и подняла телефон. — Дети обожают.

Джимми не успел ничего решить, как его сняли. Туристка проверила снимок, осталась довольна, порылась в кошельке — и вложила ему в ладонь монету в один евро.

— Спасибо, дорогой. Корона чудесная, прямо как настоящая.

— Она и есть настоящая! — возмутился Пепе Хиггинс. — Он король!

— Конечно, милый, — сказала туристка.

Джимми опустил евро в карман передника. Возражать было нечем: настоящая корона выглядит ровно так же, как ненастоящая.

Пепе продолжал дуться за него и от обиды задрал голову. Скала стояла прямо над переходом — так близко, что верхушку было видно, только если запрокинуться совсем.

— Там сейчас на нас смотрят, — сказал Пепе.

— Может быть.

— Мне папа говорил. Сверху виден весь переход. Они по утрам смотрят, кто опаздывает.

— И что они делают, когда кто-то опаздывает?

— Ничего, — сказал Пепе. — Просто смотрят. Пока на Скале есть люди, Гибралтар остаётся Гибралтаром.

Последнее он произнёс тем особенным голосом, каким дети повторяют услышанное дома.

— Так говорят, — согласился Джимми.

Красный замигал — и стало слышно.

Самолёт зашёл со стороны моря: сначала точка, потом крестик, потом вдруг громадина, идущая так низко, что было видно колёса. Звук отстал и пришёл следом — будто бежал сзади и не догнал. Самолёт коснулся полосы в двадцати шагах от шлагбаума, взревел и покатился к воде на другой стороне.

Двое рабочих с лестницей, женщина с вёдрами, велосипедист, туристка в панаме, Пепе Хиггинс с мамой, Кармен Бишоп и король Гибралтара смотрели на это одинаково, запрокинув головы. Под ними, в тоннеле, в это самое время ехали машины — и там не было видно ничего.

— А ты правда король? — спросил Пепе, когда стало тихо.

— Правда.

Пепе подумал. Он думал основательно, как думают в семь лет, — с открытым ртом.

— А почему ты тогда стоишь?

— Пепе! — сказала его мама тем голосом, каким матери во всех странах произносят имя своего ребёнка, когда он говорит правду при посторонних.

Джимми мог бы ответить длинно. Что по указу первого короля король обязан несколько дней в неделю работать на обычной работе — чтобы быть ближе к народу. Что указу двести с лишним лет. Что народ, к которому он таким образом приближается, обычно предпочёл бы, чтобы король был немного подальше и не мешал месить.

Всё это было длинно и на вопрос не отвечало.

— Потому что самолёт, — сказал он.

Пепе кивнул. Самолёт — причина уважительная.

Загорелся зелёный. Шлагбаум пошёл вверх, велосипедист уехал первым, рабочие понесли лестницу боком, женщина подхватила вёдра — и переход, ненадолго ставший общим, снова рассыпался на отдельных людей с отдельными делами.

— Хорошего дня, Ваше Величество. Справку не потеряйте.

От полосы до пекарни — пятнадцать минут вниз по улице. Джимми шёл и думал, что за эти пятнадцать минут в стране ничего не случилось: никто не начал войну, не принял закон и даже толком не поссорился. Страна прекрасно постояла без него. Мысль была обидная — и почему-то бодрящая.

В пекарне пахло так, что думать сразу расхотелось.

— Опоздал, — сказала Дженни Ортега, не оборачиваясь от печи.

— Самолёт.

— Самолёт, — согласилась она.

Джимми положил справку на стол. Дженни вытерла руки, прочитала, зачем-то перевернула — на обороте ничего не было — и вернула обратно.

— И что мне с ней делать?

— Не знаю. Кармен сказала, вы без неё не поверите.

— Я и с ней не верю. Руки мой.

Он вымыл руки и натянул сетку прямо поверх короны: по санитарным правилам корона считается головным убором, а головной убор на кухне должен быть закрыт. Под сеткой она сразу стала похожа на что-то забытое под марлей.

В кармане передника лежал чужой евро.

Час работы в пекарне стоил восемь фунтов — и за эти восемь фунтов надо было месить, таскать противни и не путать булки с рогаликами. Евро достался ему за четыре секунды, и делать для него не понадобилось ничего: он просто стоял и был королём.

Где-то тут пряталась мысль, от которой лучше держаться подальше.

Джимми взял скребок и решил об этом не думать.

Думал он об этом до самого вечера.

Глава 2. "Чайка"

— Не мни. Складывай.

— Я складываю.

— Ты мнёшь. Складывают сверху вниз, а ты давишь сбоку — будто тесто тебе что-то должно.

Джимми сложил сверху вниз. Получилось даже хуже, чем когда он мял.

Обычных работ у короля две в неделю. Одна переменная — куда назначит министерство: аптека, почта, автомат с горячим шоколадом, стройка. Вторая закреплённая, потому что в указе первого короля сказано «обучиться ремеслу», а ремеслу за один день не обучаются.

Закреплённую отдают тому, кто на короля не жаловался. Жаловались почти все: аптека дважды, автомат с горячим шоколадом — письменно, хотя писал, разумеется, не автомат. Дженни Ортега не подала ни одной жалобы, и вовсе не от восторга: жалоба — это бумага, бумага — это время, а времени у неё нет.

Так пекарня и досталась королю на третий год подряд, по вторникам, с семи до часа. За это время он выучился раскатывать, не открывать печь раньше времени и ставить противни в том порядке, в каком их потом достают. Не выучился одному: делать так, чтобы Дженни за ним не переделывала. Переделывала она молча, и спорить было не с чем: пока подбираешь слова, круассан уже в печи.

— А если я приду в четыре? — спросил Джимми.

— Ты уже как-то приходил в четыре, — сказала Дженни. — И чем это кончилось?

Настоящая пекарня начинается в четыре. К семи, когда являлся Джимми, главное было уже сделано: опара стояла с ночи, первый хлеб сидел в печи, а половина витрины была заполнена. Однажды он и правда пришёл — в четыре, как приходят все, — и отработал три часа, которых потом не оказалось. По указу король несёт обычную работу «в присутственные часы, наравне со всеми», а присутственные часы в стране начинаются с семи, — значит, всё, что сделано до семи, в отчёт не идёт и государством считается несделанным. Хлеб при этом испёкся.

Дженни тогда промолчала, а про себя решила, что указ не такой уж и глупый. В четыре утра ошибка стоит всей выпечки. В семь — трёх круассанов.

— Держи лепестки, — сказала Дженни и подвинула к нему миску с миндалём.

Лепестки Джимми любил больше всего. Их сыпали сверху на круассаны, и круассаны от этого делались «чайками» — самой продаваемой вещью в пекарне, а может, и во всей стране.

Он выкладывал их по одному, внахлёст, как черепицу. На третьем круассане Дженни забрала у него противень и сыпанула горстью.

— Так быстрее.

— Так некрасиво.

— Так их и едят, — сказала Дженни. — Некрасиво и быстро.

— Их можно делать красиво. Я умею.

— Мы это обсуждали в прошлый вторник. Дома умей сколько хочешь. — Она задвинула противень на тележку. — Ты сейчас выложишь три штуки лучше остальных. Их разберут первыми, и завтра эти люди придут за такими же. А завтра тут сыплю я, горстью. И получится, что я испортила булки, которых они даже не пробовали.

— То есть красиво вообще не нужно?

— Красиво нужно там, где приходят один раз в жизни и заказывают столик, — сказала Дженни. — А сюда ходят каждое утро. Сюда ходят не удивляться, а за тем же, что вчера.

— Это грустно.

— Это надёжно. — Дженни вытерла руки о передник. — Одинаково двадцать лет подряд — это тоже любовь. Её замечают не сразу, года через четыре.

Потом она поставила на стол вторую миску. В этой был не миндаль, а серая крошка.

— Каменный. Две буханки.

— Я третий год не понимаю, как это едят.

— Дело не в том, как едят, а в том, как написано. — Дженни высыпала крошку в тесто. — Сначала я написала на ценнике «с каменной крошкой». Не брал никто. Потом дописала «…для минеральной насыщенности» — и теперь берут за два фунта.

Каменный хлеб она завела не от хорошей жизни. Приезжие каждый день спрашивали, есть ли что-нибудь местное, а местного в пекарне не было ничего: мука приходила из Ла-Линеи, дрожжи из Англии, вода в стране опреснённая. По-настоящему гибралтарским оказался только камень.

Мешок с крошкой стоял у стены — вдвое меньше мучного и вдвое тяжелее. Раз в месяц Джимми затаскивал его сам, и раз в месяц говорил одно и то же.

— Проще самому отколоть. Наверху её вон сколько.

— Отколи, — сказала Дженни. — Ты король, тебе можно. Только через год у тебя будет королевство размером с этот мешок.

Отколоть, впрочем, было нельзя никому. Внутри Скалы прорыты тоннели, в тоннелях идут работы, а где работы — там щебень; щебень государственный, на него выписывают квитанцию, и пекарня получает свой мешок наравне со строителями, только меньше. В квитанции сказано: «материал скальный, дроблёный, для нужд заявителя». Нужды заявителя — приезжие в шортах.

В половине девятого под окном загудел фургон с мукой. Разгружать полагалось немедленно: Мейн-стрит узкая, и за любым фургоном тут же собирается своя очередь, гудящая куда убедительнее.

— Я разгружаю, ты на кассе, — Дженни вытерла руки. — Обычный хлеб — фунт двадцать, «чайка» — семьдесят пенсов, каменный — два фунта.

Она взвалила на плечо мучной мешок и кивнула на кассу.

— Я справлюсь.

— Справишься. Ты главное ничего не объясняй.

За прилавком было хорошо: дальше всего от печи, ближе всего к двери, и видно улицу.

Первым подошёл старик Тони Мендес с сумкой на колёсиках. Он приходил каждое утро и брал одно и то же.

— Обычный, полбуханки.

Джимми разрезал буханку и положил половину на весы. За стариком стояла женщина с коляской, за женщиной — двое приезжих в шортах: у него карта, у неё карта, и карты разные. Приезжие смотрели не на витрину, а на короля.

— Это круассан?

— Это «чайка», — сказал Джимми.

— Почему чайка?

Вопрос был простой, и ответ Джимми знал целиком, с начала до конца. С ним такое случалось нечасто: обычно у него спрашивали про налоги.

— Потому что их воруют чайки. Не какие-нибудь другие булки, а именно эти: лепестки блестят, и сверху, с воздуха, их прекрасно видно. Возьмёте её на улицу, дойдёте до площади, откусите один раз — и всё.

— И всё?

— И всё. Там на фонаре сидят три штуки, и сидят они там не для красоты. Заходит она всегда сзади и снизу, потому что сверху вы её заметите. И берёт не из руки, а из-под руки.

Приезжий засмеялся тем смехом, каким смеются люди, уже решившие рассказать это дома. Его спутница достала телефон.

— А вы кто?

— Он король, — сказала женщина с коляской, не отрываясь от коляски.

— Здесь работает король?

— Он работает везде, — сказала женщина с коляской. — Тут по вторникам.

Дальше пошло всё то, что в таких случаях идёт само собой. Сперва его сфотографировали одного, потом с «чайкой» в поднятой руке, потом приезжий попросил, чтобы корона попала в кадр целиком, — и ради этого пришлось выйти из-за прилавка и стянуть с короны сетку, потому что под сеткой совершенно не видно, что она золотая. Санитарные правила Джимми нарушал ровно минуту и всё это время вёл себя исключительно вежливо.

Полбуханка Тони Мендеса так и осталась лежать на весах. Расплатиться было не с кем: за кассой никого, Дженни во дворе с мешками, а напоминать о себе старик не стал.

Сесть ему тоже было некуда. В пекарне нет ни одного стула, и это не жадность: стул превращает пекарню в кафе, кафе платит другой налог, и Дженни закрыла этот вопрос раньше, чем он успел открыться.

Потом Джимми вернулся за кассу и продал приезжим две «чайки» и обе каменные буханки разом. Дженни, выходит, не ошиблась ни в чём, кроме количества.

За спиной звякнула дверь.

— Зайду завтра, — сказал от порога Тони Мендес. — Ничего-ничего. Завтра.

Говорил он это в спины. Джимми отсчитывал приезжим сдачу, приезжие пересчитывали её вслух, и никто не обернулся.

Полбуханка лежала на весах.

Дженни внесла мешок с мукой, поставила его у стены и оглядела торговый зал так, как оглядывают поле после дождя.

— Иди-ка меси.

— Я плохо стоял за кассой?

— Ты прекрасно стоял. Тебя сфотографировали восемь раз, а касса за это время взяла два круассана. — Дженни смахнула муку с шерсти на руках. — Объясняю, как это устроено. Ко мне заходят за хлебом. При тебе заходят посмотреть, как король продаёт хлеб. Это разные люди: первые платят и уходят, вторые становятся полукругом, и за ними не видно витрины.

— Они же тоже что-то купят.

— Одну «чайку» на двоих и хлеб, который потом сфотографируют. — Дженни загнула палец. — Мендес ушёл без хлеба. А Мендес — это полбуханки каждый день, кроме воскресенья, третий десяток лет. — Она загнула второй. — Вчерашний хлеб со скидкой при тебе не спросит никто. Стесняются. А вчерашним хлебом у меня закрывается неделя. — Третий палец она загибать не стала, а показала им на витрину. — И вон те две «чайки» с лепестками, которые ты выложил черепицей, стоят у меня с восьми утра, потому что покупатель боится испортить красивое.

— Значит, красивое всё-таки заметили.

— Заметили и не купили, — сказала Дженни. — Ещё неделя, и я перепишу вывеску: «Король и хлеб». Именно в таком порядке.

Она завернула ту самую полбуханку с весов и сунула свёрток ему.

— Отнесёшь Мендесу. Второй этаж, синяя дверь, звонок не работает — стучи.

— Он ушёл.

— Он всегда уходит. И всегда говорит «завтра», когда ему неудобно. А ест он сегодня.

— Это что, доставка?

— Доставка, — согласилась Дженни. — Первая в стране и, надеюсь, последняя.

Синяя дверь открылась не сразу.

— Я же сказал: завтра, — сказал Тони Мендес.

— А Дженни сказала: сегодня.

Старик взял свёрток, ощупал корку, посмотрел на корону, снова на корку и вынес приговор:

— Не помял. Молодец.

Дверь закрылась. Джимми спускался по лестнице и почему-то был доволен собой больше, чем после любого совета.

К половине двенадцатого всё, что стоило продать, было продано, и в витрине осталось то, что доедят свои. В час Джимми развязал передник и вспомнил про евро. Тот лежал в кармане с прошлого раза: передник всю неделю висел на крючке, и монета висела вместе с ним.

— Дженни. Одну «чайку».

— Семьдесят пенсов.

— У меня евро.

— Евро беру. Восемьдесят пенсов.

— Он стоит больше.

— У меня — восемьдесят, — сказала Дженни. — Курс один и всегда невыгодный. Не нравится — меняй в другом месте, у нас свободная страна.

Евро она положила не в кассу, а в жестянку из-под печенья, стоявшую отдельно. В жестянке лежали одни евро: ими Дженни расплачивалась за муку, потому что в Ла-Линее фунты берут неохотно, а мелочь не берут вовсе.

— Сдачи десять пенсов.

Джимми посмотрел на монетку. В воскресенье он ехал к бабушке, а там на десять пенсов даже не посмотрят. Так чужой евро, доставшийся ему ни за что, превратился в деньги, которые нельзя вывезти из страны.

Он вышел на ступеньку у чёрного хода, сел и откусил. Круассан был миндальный и слегка липкий от лепестков, и доедать его хотелось медленно.

Чайка зашла сзади и снизу.

Она взяла не из руки, а из-под руки — в точности так, как он сам объяснял утром, — и унесла всё, кроме одного лепестка, прилипшего к шерсти Джимми на большом пальце.

Джимми посидел немного с этим лепестком и вернулся в пекарню.

— Меня ограбили.

— Кто?

— Чайка.

— Значит, названо правильно, — сказала Дженни и, не оборачиваясь, положила перед ним другую. — Из брака, бесплатно. Ешь в помещении, как все.

Он ел в помещении, как все.

— Дженни, вам нравится ваша работа?

— В четыре утра — нет. В семь, когда начинает пахнуть, — да. В одиннадцать, когда всё продано, — очень.

— Я не про часы. Я про всю жизнь целиком.

— Всю жизнь целиком я не считала, — сказала Дженни. — Кто её так считает, тому и печь некогда. Спроси меня про сегодня.

— Хорошо. Сегодня?

Дженни подумала — не над ответом, а над тем, стоит ли говорить его вслух.

— Сегодня хорошо. Хлеб вышел, Мендес поел, дождя нет.

Джимми повесил передник на крючок. Десять пенсов остались в кармане до следующего вторника.

На улицу он вышел с мыслью, которая показалась ему совершенно государственной: спрашивать надо не про всю жизнь, а про сегодня.

До дворца было десять минут вверх по улице, и Джимми успел опросить десятерых.

Знакомые отвечали каждый про своё. У Пепе Хиггинса шатался зуб, и он предъявил его немедленно. Продавцу в овощной лавке не привезли лук, и говорил он об этом так, будто лук не привезли лично ему. Соседка сказала, что вчера было хорошо, а про сегодня лучше даже не спрашивать.

Незнакомые отвечали одинаково: «Спасибо, Ваше Величество, всё хорошо». Один при этом снял шляпу. Другая на всякий случай уточнила, не проверка ли это.

Выходило, что знакомым короля живётся заметно хуже, чем всем остальным жителям страны.

Джимми успел испугаться, не вредно ли быть с ним знакомым. Потом успокоился: одной смены для таких выводов мало, надо поспрашивать ещё пару дней.

Глава 3. Совет

Джимми проснулся от крика чаек. Они сидели на крыше и орали почти в самое окно. Он выглянул: улица внизу шла лестницей, а Скала стояла так близко, что казалось — можно постучать.

Он умылся, надел корону и пошёл вниз боком: лестница крутая, и если идти прямо, корона съезжает на глаза. На второй площадке соседка сказала «доброе» и не прибавила титула. Так она здоровалась, когда он ещё бегал по этим ступенькам без короны.

Внизу по привычке свернул к пекарне — и остановился. Вчера был вторник. Сегодня среда, а среда — совет. Он пошёл в другую сторону и вышел к зданию с табличкой «№ 6, Convent Place».

Вслух так не говорят. Говорят «Шестёрка»: другого дома с номером шесть в стране нет. Дворцом это здание называют в двух случаях — в старых указах и в разговоре с приезжими.

У входа сидел охранник и читал вчерашнюю газету. Всю первую полосу занимало: «Зонты у кафе будут одного цвета». Не отрываясь от полосы, он подвинул книгу посетителей.

— Цель посещения.

— Заседание.

Охранник записал «заседание» сам, своим почерком: почерк короля ему не нравился.

В коридоре на дверях остались школьные номера — раньше тут была школа для девочек. Казначейство сидело в «2Б», технические службы — в «1А».

Зал был почти полон. На стене, где когда-то висело расписание, мелом написали повестку: вместо «география» стояло «пункт второй». Кто-то спорил у окна шёпотом — всё, что громче, попадает в протокол. Кто-то листал бумаги ногой, потому что в руках была кружка. У стены, отдельно от стола, сидел репортёр. Долорес Кинг, министр по делам Скалы, уже была на своём месте, и перед ней лежала папка — толще, чем требовал любой вопрос, ради которого такие папки носят.

Над столом висела люстра. За бронзовое кольцо люстры держался хвостом младший секретарь Бенни Лопес. В зубах у него был лист повестки, свободной рукой он вкручивал лампочку.

— Доброе утро, Ваше Величество, — сказал он сквозь бумагу. — Секунду. Я почти.

— Заявку писали?

— Написал. В «1А». Срок рассмотрения — неделя. — Бенни докрутил лампочку, и над председательским местом стало светло. — А заседание сегодня.

Мисс Пэтти Крус, секретарь совета, не подняла глаз от блокнота.

— Бенни, слезай как положено. Хвост в протокол не идёт.

— Пишите «техническое обеспечение», — попросил Бенни. — Если написать как было, в «1А» спросят, кто разрешил. И выкрутят лампочку обратно.

Дверь стукнула. Вошёл Сэмми Руис, министр образования, с галстуком в кармане и бумажкой в руке.

— Справка, — сказал он и положил бумажку перед мисс Крус. — «Задержан по причине воздушного судна». Подпись есть.

— Кармен Бишоп, — прочитала мисс Крус по почерку. — Двадцать вторая с января.

— Двадцать первая.

— Двадцать вторая. Одну вы принесли дважды.

Опаздывал он законно. Закон требует, чтобы министр родился в Гибралтаре; где он ночует, закон не спрашивает. Ночевал Сэмми по ту сторону, где дома дешевле, а ужин начинается в десять, и каждое утро входил пешком. А пешком тут входят через взлётную полосу. Сегодня её закрыл самолёт.

Фрэнки Торрес, министр туризма, повернулся к залу.

— Я однажды попросил у неё справку заранее, — сказал он. — На всякий случай. Она посмотрела на меня и сказала: самолёт ещё не сел.

Он подождал. Сверху фыркнул Бенни.

— В протокол, — сказала мисс Крус, — «министр прибыл».

Джимми сел во главе стола. Вчера в это время руки были заняты противнями. Он положил их на стол, потом убрал под стол, потом снова на стол. Работа здесь досталась только голове: кивать в нужных местах.

— Мисс Крус, — сказал он, — я хочу добавить пункт. Починить звонки. В старых домах, на верхних этажах.

— Чьи звонки? — спросила мисс Крус.

— Все, — сказал Джимми. Подумал и сбавил: — Можно начать с одного. Синяя дверь, второй этаж, стучать приходится кулаком.

Она не спросила, куда ставить. Дописала мелом внизу доски, под тем пунктом, который стоял там с прошлой среды. Всё, что после четвёртого, в Шестёрке зовут пятым — и переносят.

Репортёр в стране был один, и полоса у него была одна: в газету шёл первый пункт, остальное не влезало. Поэтому первым ставили то, что хотят показать.

Фрэнки поднялся. Стоя ему было удобнее, и репортёр его лучше видел.

— Пункт первый. Запретить на Мейн-стрит раскладывать карту во всю ширину улицы. Друзья мои, карта шириной в улицу — это уже не туризм. Это перекрытие движения. Без разрешения, без ограждения и, заметьте, без каски.