Выбор хирурга

Элиас Вэнс сидел на корточках, разложив перед собой на пропитанной кровью плащ-палатке свой скудный медицинский арсенал. Он неторопливо, даже педантично, протирал руки спиртовой салфеткой, хотя кожа давно уже стала ледяной и шершавой от горного холода. Каждое его движение было выверенным, лишенным суеты. Он знал, что за ним наблюдают десятки глаз, и любая нервозность могла быть воспринята как слабость или, того хуже, как подготовка к нападению. Он должен был выглядеть спокойным, как удав, гипнотизирующий кролика. Его кроликом сейчас был человек, сидящий напротив.

Руслан Ахмадович Гериханов, известный как Генерал, смотрел на хирурга в упор. Его темные, глубоко посаженные глаза не отражали пламени. Они были похожи на два бездонных колодца, наполненных не водой, а застарелой ненавистью и холодным расчетом. Боль в раненой руке, которую он тщательно скрывал, лишь обостряла его подозрительность. Он инстинктивно чувствовал в этом пленном враче угрозу, гораздо более страшную, чем от целого взвода спецназа. Угрозу, которую он не мог до конца понять, но ощущал каждой клеткой своего прожженного в боях тела.

— Давай сюда свою руку, Генерал, — произнес Элиас. Голос его звучал ровно, почти доброжелательно, как у врача на плановом приеме. — Посмотрим, что у тебя там.

Гериханов медлил. Он сверлил Элиаса взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли. Этот человек спас его сына. Сделал то, чего Генерал от него требовал. Но именно эта покорность и настораживала. В его понимании, военный хирург, чьих друзей он лично вырезал два года назад, должен был попытаться убить его сразу, как только получил в руки кинжал. А он вместо этого спас Магомеда. Зачем? В это самое «зачем» и упиралась логика Генерала, заставляя его сомневаться.

— Без глупостей, доктор, — предупредил он еще раз, скорее для того, чтобы утвердить свой авторитет в глазах подчиненных. — Ахмед, — он кивнул одному из боевиков, стоявшему с автоматом наизготовку, — если он сделает хоть одно резкое движение — стреляй в колено. Сначала в колено. Понял?

Ахмед, молодой парень с жидкой бородкой и безумными глазами фанатика, радостно оскалился и кивнул.

Элиас никак не отреагировал на эту угрозу. Он ждал. Наконец, Генерал медленно, превозмогая боль, стянул с правого плеча куртку и рукав нательной рубахи. Ткань отходила с влажным, чавкающим звуком, прилипнув к запекшейся крови. Плечо и предплечье были покрыты сложной вязью старых шрамов — следами прошлых ранений. Но свежее ранение находилось чуть выше локтя. Осколок или пуля на излете вспороли кожу и мышцу, оставив после себя рваную, зияющую рану, из которой сочилась темная, венозная кровь. Края раны уже начали воспаляться, что было неудивительно при той антисанитарии, что царила вокруг.

Элиас наклонился ближе, делая вид, что внимательно изучает повреждение. На самом деле, его взгляд скользил по анатомии врага, как по топографической карте. Он оценивал расстояния до жизненно важных точек. Плечевая артерия проходила глубже, ее не достать одним движением. А вот лучевой нерв, расположенный ближе к поверхности, был более легкой мишенью. Если повредить его, рука безвозвратно потеряет чувствительность и подвижность. Он представил, как вводит скальпель не в саму рану, а чуть выше, под видом очистки кармана, и делает аккуратный, непоправимый надрез. Но нет, это слишком быстро, слишком просто, и его тут же убьют. Нужно действовать тоньше.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гериханов. Его била легкая дрожь — то ли от холода, то ли от начинающейся лихорадки.

— Задета мышца, — спокойно ответил Элиас. — Кость цела. Но рана загрязнена. Видны частицы одежды, грязь. Нужно промыть, иссечь нежизнеспособные ткани и наложить дренаж. Иначе через день начнется газовая гангрена, и тогда руку придется отнять по самое плечо. Если ты вообще выживешь.

Он говорил намеренно грубо и цинично, сгущая краски. Ему было нужно, чтобы Генерал осознал свою зависимость от него не только как от спасителя сына, но и как от спасителя собственной жизни. Это создавало хрупкую, но все же гарантию безопасности.

— Делай, что нужно, — процедил Генерал. — Но помни про колено.

Элиас кивнул и приступил к работе. Он делал все медленно, даже слишком медленно для опытного хирурга. Он наслаждался процессом. Вид крови врага, льющейся по его собственным пальцам, вызывал в нем сложную гамму чувств, в которой отвращение причудливо мешалось с животным удовлетворением. Он промыл рану раствором перекиси водорода из ранца Лены. Пена запузырилась, вымывая грязь. Генерал даже не поморщился, хотя процедура была болезненной. Только желваки заиграли на его скулах.

Затем настал самый трудный момент с психологической точки зрения. Элиас снова достал кинжал Гериханова. Тот самый, которым, по словам Генерала, он перерезал горло Лене. Пальцы Элиаса дрогнули. Он на мгновение представил, как с силой вонзает этот клинок в горло своего палача, прямо в ту же точку. Усилием воли он подавил этот порыв. Рано. Еще рано. Он поднес кинжал к ране, чтобы иссечь омертвевшие края. Лезвие было острым, оно резало плоть, как масло. Кровь побежала сильнее.

— Терпи, Генерал, — с мрачной иронией произнес Элиас. — Твоим же ножом тебя и штопаю. В этом есть какая-то высшая справедливость, не находишь?

Гериханов не ответил. Он смотрел куда-то в темноту, поверх головы хирурга.

Элиас наложил несколько швов, стянув края раны не полностью, оставив место для резинового дренажа, который он соорудил из обрезка перчатки. Сверху наложил тугую, давящую повязку.

— Готово, — сказал он, вытирая руки. — Введу тебе антибиотик и противостолбнячную сыворотку. И тебе, и твоему сыну. Нужно развести костры, согреть воду. И мне нужна еда. Я не ел почти сутки. Если я упаду в обморок от истощения, следующим твоим пациентам помочь будет некому.

Это была наглая, почти самоубийственная ложь. Никакой сыворотки в ранце не было, только антибиотики широкого спектра. Но ему требовался предлог, чтобы получить доступ к кипяченой воде, отдельному костру и остаться на некоторое время без пристального надзора. Генерал, поглощенный болью и тревогой за сына, клюнул на эту удочку. Он отдал приказ, и вокруг закипела работа. Боевики, словно муравьи, засуетились, разводя дополнительные костры, разогревая консервы в жестяных банках, кипятя воду в закопченном котелке.

Элиас же, получив временную передышку, снова склонился над Магомедом. Юноша был все еще без сознания, но его дыхание стало более ровным и глубоким. Дренаж работал. Смертельная опасность миновала. Но Элиас и не собирался его убивать. Пока что. Магомед был его самой надежной страховкой, его живым щитом. Пока сын Генерала находится между жизнью и смертью, его собственная жизнь была в относительной безопасности.

Он ввел парню антибиотик, влил через импровизированную капельницу физраствор, который чудом нашелся в сумке. Затем повернулся к Генералу.

— Теперь ты. Сыворотка и антибиотики.

— Что за сыворотка? — подозрительно спросил Гериханов. — В прошлый раз ты про нее не говорил.

— Противостолбнячная, — не моргнув глазом, соврал Элиас. — Без нее любая, даже самая чистая рана в горах может стать смертельной. Споры столбняка повсюду. Ты же не хочешь умирать в конвульсиях с переломанным позвоночником?

Он поднес к свету костра ампулу с кеторолаком. Сильное обезболивающее. На ампуле была четкая надпись на русском, но в суматохе и полумраке никто не стал бы ее читать. Элиас набрал жидкость в шприц.

— Это сыворотка? — Генерал с сомнением посмотрел на шприц.

— Это комплексный препарат, — жестко ответил Элиас. — Ты просил меня спасти твоего сына. Я сделал. Теперь ты просишь спасти твою руку. Не мешай мне работать.

Он ввел иглу в вену Гериханова. Медленно, миллиметр за миллиметром, надавил на поршень. Кеторолак, помимо обезболивающего, обладает еще и выраженным противовоспалительным действием, но главное — он немного снижает свертываемость крови. Это было не смертельно, но создавало определенные риски при любом новом ранении. Маленькая, почти незаметная диверсия. Первый камень в фундамент его будущего побега.

Затем он набрал в шприц антибиотик и ввел его внутримышечно. На этот раз все было честно. Ему не нужна была смерть Генерала от сепсиса. Он хотел, чтобы его враг был сильным и здоровым в тот момент, когда придет час расплаты. Он хотел видеть его глаза.

Процедуры были закончены. Элиас отошел к своему месту у костра. Ему принесли миску с разогретой тушенкой и кусок черствого лаваша. Он ел медленно, тщательно пережевывая, хотя голод сводил желудок судорогой. Он знал, что после долгого голодания нельзя набрасываться на еду. Кроме того, процесс поглощения пищи давал ему возможность наблюдать и анализировать.

Лагерь мятежников постепенно погружался в ночной режим. Утихли громкие разговоры. Боевики разбились на небольшие группы у костров, выставили часовых по периметру плато. Судя по количеству людей, отряд насчитывал около двадцати пяти человек, не считая самого Генерала и его сына. Это были закаленные бойцы, привыкшие к суровым условиям горной войны. У каждого было оружие, разгрузка, запас патронов. Взять их штурмом в одиночку было чистым безумием. Значит, нужно было действовать хитростью, заставить их сомневаться, сеять панику, уничтожать по одному, используя темноту и рельеф.

Его медицинские знания были его главным, но не единственным оружием. Он понимал физиологию страха. Он знал, что человек, лишенный сна, теряет концентрацию. Что человек, мучимый жаждой, становится раздражительным и допускает ошибки. Что внезапный, необъяснимый шум в темноте пугает сильнее, чем прямая атака.

План начал вырисовываться в его голове, словно чертеж сложной хирургической операции. Первый этап — усыпить бдительность. Стать полезным, почти незаменимым. Для этого нужно было не просто лечить Генерала и его сына, но и оказывать помощь другим боевикам. У многих из них, после недавнего боя, были мелкие ранения: порезы, ушибы, ссадины. Обрабатывая их, он сможет изучить расположение постов, запомнить лица и иерархию, а главное — получить доступ к их запасам.

Второй этап — создать ресурс для побега. Ему нужна была свобода передвижения хотя бы в пределах лагеря, доступ к чистой воде и пище, которые можно взять с собой, и, главное, оружие. Скальпель и кинжал — это хорошо, но против автомата на дистанции они бесполезны. Нужно было найти способ завладеть огнестрелом.

Третий этап — само действие. Резкое, непредсказуемое, жестокое. Используя хаос, он должен будет ликвидировать ключевые фигуры или, по крайней мере, дезорганизовать отряд настолько, чтобы суметь выскользнуть из кольца оцепления. А перед этим... перед этим он должен остаться с Генералом наедине.

Но все это было делом будущего. Сейчас же его задача была проще и сложнее одновременно: выжить эту ночь.

Ночь в горах — это не просто отсутствие света. Это наступление иного мира, враждебного и всесильного. Температура упала почти до нуля. Ветер, днем лишь приятно освежавший разгоряченное лицо, теперь превратился в ледяного зверя, который завывал в расщелинах скал, пробирал до костей, унося с собой остатки тепла. От камней тянуло могильным холодом. Элиас, в своей легкой, порванной в бою форме, начал дрожать. Он подбросил в костер несколько веток колючего кустарника, собранного боевиками на склонах, но этого было недостаточно.

Он посмотрел туда, где на импровизированной лежанке из плащ-палаток и сухой травы лежал Магомед. Рядом с ним, закутавшись в бурку, сидел Генерал. Он не спал. Он смотрел на сына, и в его взгляде, лишенном обычной жестокости, читалась глубокая, почти животная мука. Элиас на мгновение ощутил укол чего-то, отдаленно похожего на сочувствие. Отец беспокоится за сына. Это было так понятно, так по-человечески. Но он тут же задавил это чувство. Перед ним был не просто отец, а убийца, палач, чудовище в человеческом обличье. Его сын, возможно, и не виноват в грехах отца, но он выбрал тот же путь. Он здесь, с оружием в руках, среди тех, кто напал на блокпост. Он — враг. И точка.

Элиас перевел взгляд на свои руки. Они все еще дрожали от холода. Он сжал и разжал пальцы, чтобы восстановить кровообращение. Тонкая моторика была его капиталом. Без твердой руки он не сможет ни оперировать, ни убивать. Он решил использовать свои знания о терморегуляции. Он вспомнил, как на лекциях по выживанию им рассказывали о том, что наибольшие теплопотери происходят через голову, шею и паховую область. Нужно было утеплить эти зоны. Он поднял с земли кусок относительно чистой ткани, оставшийся после перевязки, и соорудил себе некое подобие подшлемника и шарфа. Выглядело это нелепо, но сразу стало теплее. Затем он начал медленно, ритмично сокращать крупные мышцы, разгоняя кровь. Икры, бедра, ягодицы, плечи. Внешне он оставался почти неподвижным, но внутри его тела кипела работа.

Один из часовых, проходя мимо, подозрительно посмотрел на него. Элиас поймал его взгляд.

— Что? — спросил боевик.

— У тебя шнурок развязан, — спокойно ответил Элиас. — Наступишь в темноте, упадешь, сломаешь нос. Будешь похож на свинью.

Боевик выругался, но опустил глаза и действительно поправил шнурок. Элиас усмехнулся про себя. Первый акт психологического давления. Безобидное замечание, но оно заставило врага подчиниться.

Время тянулось невыносимо медленно. Тишину нарушали только шаги часовых, их гортанная перекличка да далекий гул горной реки, доносившийся откуда-то со дна ущелья, словно дыхание спящего великана. Элиас не спал. Он ждал. Он знал, что самое темное время — перед рассветом. Именно в этот период, между тремя и пятью часами утра, человеческий организм наиболее уязвим, бдительность притупляется, реакции замедляются. Это было его операционное время.

Он снова перевел взгляд на Генерала. Тот, кажется, задремал, сидя у изголовья сына. Его голова упала на грудь. Боевик по имени Ахмед, которому было поручено сторожить пленника, сидел на камне в нескольких метрах от Элиаса и клевал носом, периодически роняя автомат и тут же испуганно вскидывая его. Идеальный момент.

Элиас действовал бесшумно. Он медленно, так, чтобы не хрустнул ни один сустав, поднялся на ноги. Ахмед не пошевелился. Элиас скользнул в тень, отбрасываемую большим валуном. Его целью была куча снаряжения, сваленная у скалы. Там, среди прочего хлама, он заметил флягу с водой и, что более важно, армейский сухой паек. Ему нужны были спички. Или зажигалка. Он не собирался разводить огонь сейчас. Огонь был оружием, которое он планировал применить позже, в критический момент. Но зажигалку нужно было добыть заранее.

Он скользил от тени к тени, используя каждое укрытие, каждый выступ скалы. Его шаги были мягкими, пружинистыми, как у хищника. Сказывались годы тренировок и боевой опыт. Он подобрался к куче снаряжения. Часовой, стоявший на западном краю плато, смотрел в другую сторону, в бинокль ночного видения, который тихо жужжал. Элиас начал осторожно перебирать вещи. Старые подсумки, пустые магазины, чей-то разбитый телефон. Пальцы нащупали холодный металл. Фляга. Он отвинтил крышку, принюхался. Вода. Он сделал несколько жадных глотков. Живительная влага потекла по пересохшему горлу. Он заставил себя остановиться, чтобы не выпить все сразу. Спрятал флягу за пазуху.

Затем его пальцы наткнулись на маленький, шершавый на ощупь предмет. Коробок спичек. Он осторожно, чтобы не шуметь, потряс его у уха. Почти полный. Отлично. Он сунул его в карман. Рядом лежал охотничий нож в простых кожаных ножнах. Не бог весть что, но гораздо удобнее тяжелого кинжала Генерала. Элиас прихватил и его, закрепив ножны на поясе, прикрыв полой разгрузки.

Внезапно ветер донес до него запах табачного дыма. Совсем рядом. За соседним камнем кто-то курил. Элиас замер, превратившись в статую. Раздались шаги. Двое боевиков вышли из-за скалы, направляясь к костру. Они о чем-то негромко переговаривались. Элиас присел за кучей снаряжения, молясь, чтобы его не заметили. Тени плясали, скрадывая его силуэт. Боевики прошли в нескольких метрах, даже не взглянув в его сторону. Их мысли были заняты другим — они обсуждали, сколько еще им здесь торчать и когда придет смена.

Когда их шаги затихли, Элиас перевел дух. Он понял, что его везение не может быть бесконечным. Нужно было возвращаться на свое место. Он проделал обратный путь так же осторожно, как и пришел. Ахмед по-прежнему дремал. Все было тихо.

Элиас сел, прислонившись спиной к камню, и закрыл глаза, но лишь для того, чтобы лучше слышать. Он анализировал полученную информацию. Значит, у них есть прибор ночного видения. Это осложняло задачу. Значит, темнота не была его абсолютным союзником. Нужно было учитывать эту переменную. Возможно, стоит начать действовать не ночью, а на рассвете, когда снимают ПНВ, а глаза еще не привыкли к свету? Или, наоборот, в сумерках? Нужно будет понаблюдать за сменой часовых.

Внезапно его внимание привлекло какое-то движение у лазарета. Генерал проснулся. Он склонился над сыном, что-то тихо ему говорил. Магомед застонал, заметался в бреду. Его состояние, видимо, ухудшилось. Гериханов резко повернулся и посмотрел на Элиаса. Даже в полумраке было видно, как исказилось его лицо тревогой.

— Эй, доктор! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Иди сюда! Ему хуже!

Элиас неторопливо, с достоинством поднялся и подошел к носилкам. Он демонстративно не спешил. Чем больше паникует Генерал, тем ценнее становится его, Элиаса, спокойствие.

Он наклонился над раненым. Магомед действительно выглядел плохо. Его лицо приобрело сероватый оттенок, дыхание снова стало поверхностным и частым, пульс нитевидный. Элиас быстро осмотрел дренажную трубку. Она была на месте, но, кажется, в ней образовался сгусток крови, мешающий оттоку воздуха и жидкости. Развивался рецидив пневмоторакса.

— Трубка забилась, — констатировал он. — Нужно ставить новую и делать пункцию. Ему не хватает воздуха.

— Так делай! — рявкнул Гериханов. — Чего ты ждешь?

— Мне нужна тишина и свет, — повторил Элиас свою утреннюю просьбу. — И еще кое-что. Адреналин. У меня была ампула в сумке, поищите.

Пока боевики снова зажигали факелы и светили ему телефонами, Элиас достал из ранца последнюю пригодную трубку. Адреналин он просил не для Магомеда. Адреналин нужен был ему самому. В сердце. На случай крайней необходимости. Но Генералу об этом знать не обязательно.

Он снова проделал ту же манипуляцию, что и несколько часов назад. Снова хлынула кровь, снова раздался крик боли. Но на этот раз эффект был слабее. Легкое расправлялось неохотно. Элиас понимал, что без полноценного вакуумного дренажа и реанимационного оборудования парень, скорее всего, не выживет. Его часы сочтены. Возможно, сутки, может, двое. Это знание накрыло его волной ледяного спокойствия. Он не желал смерти этому юноше, но и спасти его уже не мог. Природа брала свое. И его смерть должна была стать частью плана.

Он закончил процедуру. Магомед снова затих.

— Почему ему не лучше? — тихо, с угрозой в голосе спросил Гериханов, когда они отошли в сторону.

— Потому что у него тяжелейшее ранение, а мы находимся в каменном веке, — резко ответил Элиас. — Я предупреждал тебя, Генерал. Ему нужен госпиталь. Нужен хирург с инструментами, ассистентами, реанимацией. Я не бог. Я могу лишь отсрочить неизбежное.

Гериханов схватил его за грудки разгрузки здоровой левой рукой. Его лицо оказалось вплотную к лицу Элиаса. Изо рта у него пахло табаком и металлом.

— Ты отсрочишь неизбежное до тех пор, пока я не скажу, что хватит! — прошипел он, брызгая слюной. — Ты понял меня? Ты будешь держать его живым, пока я не прикажу тебе остановиться. Если он умрет, ты умрешь. Я лично сниму с тебя кожу, кусок за куском, и буду смотреть, как ты корчишься.

Элиас не отвел взгляда. Он смотрел в эти черные, наполненные болью и яростью глаза и чувствовал, как внутри него самого закипает ответная, темная волна.

— Убери руки, — произнес он ледяным тоном. — Или следующим твоим движением будет ампутация. Я тебе это гарантирую. Без наркоза.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Это была дуэль нервов. Наконец, Гериханов разжал пальцы и оттолкнул его. Он понял, что перегнул палку. Этот доктор был ему нужен.

— Делай свое дело, — буркнул он и отошел.

Элиас поправил разгрузку. Сердце колотилось как бешеное. Он снова подошел к костру. На этот раз его трясло не от холода. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. Он должен был действовать. Немедленно. Или он взорвется.

Он огляделся. Его взгляд упал на Ахмеда, который, разинув рот, наблюдал за стычкой. Парень явно был впечатлен дерзостью пленного. Элиас подозвал его кивком головы.

— Что? — настороженно спросил Ахмед, подходя ближе.

— У тебя вон там, на шее, чирей, — Элиас указал пальцем на небольшой воспаленный бугорок над воротником. — Видишь? Красный. Это плохо. В горах любая инфекция развивается быстро. Может пойти заражение крови, умрешь за сутки.

Ахмед инстинктивно схватился за шею. Глаза его округлились от страха. Он был молод и суеверен.

— Что делать? — спросил он, забыв о своем статусе охранника.

— Я могу его вскрыть, — спокойно предложил Элиас. — Делов на две секунды. Будет больно, но зато безопасно. Или можешь ждать, пока у тебя начнется лихорадка и галлюцинации.

Он блефовал. Чирей был пустяковым, но страх — великим рычагом. Ахмед, поколебавшись, кивнул. Элиас достал скальпель. Тот самый, из своего тайного кармана. Он нарочно сделал это на виду, но так быстро и буднично, что никто не обратил внимания. Он обработал лезвие огнем зажигалки, которую только что украл, и одним точным движением вскрыл гнойник. Ахмед взвизгнул, но стерпел. Элиас обработал ранку йодом.

— Все, — сказал он. — Свободен. Завтра будешь как новенький.

Ахмед смотрел на него почти с благоговением. В его глазах читалось суеверное уважение к человеку, который не боится ни Генерала, ни стали, ни крови. Это была маленькая, но важная победа. Элиас только что завербовал своего первого, пусть и бессознательного, союзника внутри вражеского лагеря. Он не знал, как именно использует этого парня, но чувствовал, что такие связи — ключ к успеху.

Он спрятал скальпель и устало прикрыл глаза. Ночь только начиналась, а он уже провел две экстренные операции, психологическую дуэль с Генералом, вылазку за ресурсами и мини-спектакль для Ахмеда. Усталость наваливалась свинцовой плитой. Но останавливаться было нельзя. Впереди его ждал самый важный этап — анализ и планирование.

Он достал украденный охотничий нож и начал машинально водить острием по плоскому камню, выцарапывая схему. Это помогало ему думать. Он набросал примерный план лагеря: точки часовых, костры, местонахождение Генерала и его сына, склад снаряжения, тропа в ущелье. Он обозначил сектора обстрела, мертвые зоны, где можно укрыться. Он вспомнил все, что знал о тактике горных боев: использование эха, камнепадов, дезориентации противника.

Его план становился все более дерзким. Он решил не ждать несколько дней. Время работало против него. Состояние Магомеда ухудшится, и Генерал, поняв, что сына не спасти, может сорвать свою злобу на пленнике. Действовать нужно было следующей ночью.

Первый шаг: создать хаос. Использовать спички и немного горючего, чтобы устроить пожар в южной части лагеря, где складировали боеприпасы. Это отвлечет внимание.

Второй шаг: в суматохе добраться до Генерала. Он знал, где тот спит. Кинжал или скальпель — один точный удар. Или, что еще лучше, использовать ампулу с морфином. Вколоть ему лошадиную дозу, имитировав передозировку. Это посеет панику и замешательство.

Третий шаг: используя неразбериху и знание местности, уйти в расщелину, которую он заметил еще до боя. Там был спуск, опасный, но проходимый.

В этом плане была масса слабых мест. Слишком много переменных, слишком много надежды на удачу. Но война — это искусство управления хаосом, а хирургия — это точный расчет в условиях ограниченного времени. Он должен был совместить эти два подхода.

Элиас отбросил камень и спрятал нож. Он чувствовал, как тяжелеют веки. Организм требовал отдыха. Он позволил себе провалиться в поверхностный, чуткий сон, готовый в любой момент проснуться от малейшего шума. Во сне ему снова привиделась Лена. Она стояла на мосту, у Чертова Моста, и махала ему рукой. Только вместо лица у нее была кровавая маска, а вместо голоса — гортанный смех Генерала.

Он проснулся от холода, пронизывающего до костей. Занимался серый, тусклый рассвет. Горы, еще минуту назад казавшиеся черными монолитами, начали проявлять свои очертания, покрытые прожилками снега и ржавыми пятнами осыпей. Лагерь медленно просыпался. Люди Гериханова, закутанные в бурки и плащ-палатки, походили на призраков, бродящих в молочном тумане, который заполнил плато. Где-то звякнул котелок, потянуло дымом сырых дров.

Элиас сел, разминая затекшие мышцы. Все тело болело, словно его избили палками. Бок, ушибленный при падении, ныл тупой, непрекращающейся болью. Он потрогал ребра. Перелома, кажется, не было, но трещина или сильный ушиб обеспечены. Каждый вдох давался с трудом. Но он запретил себе обращать на это внимание. Боль — это всего лишь сигнал. Ее можно игнорировать.