Голос, что поёт во тьме

Сегодня был день выхода в Предел.

Она ждала рыцаря-конвоира, и боялась так же, как боялась всегда, но шла, потому что не идти не могла. Не потому, что ей приказывали. Потому что там, за барьером, лежали эльфы, которым она могла помочь, и эта простая мысль - «я могу помочь» - была единственным, что придавало смысл её существованию.

Ворота скрипнули. Во двор вошёл рыцарь - высокий, широкоплечий, в сером плаще с выцветшей нашивкой Ордена Копья на плече. Шёл тяжело, по-военному, и рука его привычно лежала на рукояти меча. Лицо - обветренное, с резкими складками у рта, казалось старше, чем должно было быть, а глаза смотрели цепко и устало, как у человека, который давно перестал ждать от службы чего-то хорошего.

Он остановился в нескольких шагах, окинул Эвелин коротким взглядом, задержался на мгновенье дольше, чем требовал долг, и словно спохватившись, отвёл глаза.

Глава 2

В дороге узнаёшь человека лучше, чем за годы, проведённые вместе. Но что, если ты и себя узнаёшь впервые?

Тея Торн

Дорога до Предела занимала день - ровно столько, чтобы успеть выехать на рассвете и добраться до барьера к закату, и за те несколько месяцев, что Корвин сопровождал Эвелин, они успели выучить её до последнего камня. Тракт спускался от Кэрстрада в долину серой, пыльной змеёй, петляя меж холмов, чьи склоны поросли вереском и диким терновником, затем нырял в лес - не в тот, сказочный, что Эвелин помнила смутными обрывками из детства, а в другой: хмурый, еловый, пропахший сыростью и прелой хвоей. Здесь даже в солнечный день стоял полумрак, а ветер, запутавшись в мохнатых лапах елей, терял силу и стихал до шёпота. Земля под копытами лошадей была мягкой, устланной многолетней хвоей, и звук шагов получался глухим, крадущимся - будто сам лес прислушивался к тому, кто осмелился въехать в его пределы. Свет если и пробивался сюда, то лишь редкими, косыми лучами настолько бледными, что они не столько освещали дорогу, сколько подчёркивали глубину теней.

Сейчас они как раз миновали границу леса и углублялись в чащу.

Эвелин ехала впереди, и дорожный плащ - тёмно-синий, добротный, но не новый, выданный сестрой-экономкой ещё в первый выход, уже успел покрыться дорожной пылью и прилипшими сосновыми иголками. Под плащом на ней было простое серое платье, подпоясанное широким кожаным ремнём, а на ногах - высокие сапоги на шнуровке, купленные у городского сапожника: сестра Марта, ведавшая хозяйством, лично проследила, чтобы обувь была по ноге, а не с чужого плеча, как часто случалось с казёнными поставками. Сапоги и правда оказались хороши за несколько месяцев они разношены ровно настолько, чтобы не натирать, но ещё не просить замены.

Корвин ехал чуть позади. Конь под ним был гнедой, с тёмной гривой и белой отметиной на лбу в форме наконечника стрелы - таких лошадей разводили в восточных предгорьях, и славились они не скоростью, а выносливостью и спокойным нравом. Сам рыцарь сидел в седле тяжело - не от усталости, а от природы: широкий в плечах, с крупными руками, привыкшими к мечу, он казался частью коня, его продолжением. На плече темнела выцветшая нашивка Ордена Копья, а поверх дорожной кольчуги был накинут серый плащ - старый, вытертый на сгибах, но чистый.

Он замечал многое. Как Эвелин поправляет капюшон, хотя он и так сидит ровно, значит, нервничает. Как она щурится, вглядываясь в сумрак впереди, значит, устала, но не скажет. Как придерживает поводья левой рукой, а правой рассеянно трёт запястье - старая привычка, появившаяся после первого выхода, когда она до крови стёрла кожу, пытаясь удержать испуганную лошадь.

Он не говорил ей об этом. Не потому, что не хотел. Просто не знал, с чего начать. Сегодня, впрочем, тишина тяготила его сильнее обычного.

— Ты мало рассказываешь о себе, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, будто слова тоже пробирались сквозь еловые ветви.

Эвелин обернулась через плечо - не резко, но с лёгким удивлением.

— Ты тоже.

Корвин хмыкнул.

— Ну вот. Уже кое-что. Оба мало рассказываем.

Она не ответила, но ему показалось или уголок её губ чуть дрогнул? Он не был уверен. С Эвелин вообще трудно быть в чём-то уверенным, она улыбалась так редко, что любое движение её лица можно было принять за улыбку и ошибиться.

Первые недели их совместных выходов прошли в тишине — той особенной, натянутой тишине, какая бывает между двумя людьми, которых свела не воля, а приказ. Корвин выполнял свою работу: держался слева и чуть позади, проверял оружие перед выездом, осматривал место привала прежде, чем позволить Эвелин спешиться. Она выполняла свою: не заговаривала первой, не жаловалась на усталость, не просила остановиться раньше времени. Оба вели себя так, словно ехали не вместе, а параллельно.

Но дорога — особенно та, что длится целый день, — имеет свойство стирать формальности.

— Твоя нашивка, — вдруг сказала она. — Орден Копья. Я мало о нём знаю. Только то, что вы воюете.

— Мы защищаем, — поправил он. — Или должны защищать. Разница есть, хотя на деле её почти не видно.

— Расскажи.

И он рассказал. Сперва неохотно, короткими фразами, но постепенно слово за словом - втянулся. Орден Копья, говорил он, старше Белой Лилии на полвека и создавался не для войны с эльфами, а для охраны восточных рубежей, когда Эрдан ещё не был единым королевством, а представлял собой разрозненные земли, чьи правители грызлись между собой за каждую горсть земли. Основал его Первый Командующий Эдмар Колдридж - имя, которое теперь знал каждый рыцарь, вступавший в Орден, потому что с него начиналась клятва: «Во имя Эдмара, стоявшего против тьмы, клянусь…» - а дальше у каждого своё. Клятву давали раз в жизни, при посвящении, и повторять её вслух не разрешалось никому, кроме как перед битвой.

Позже, когда началась война с эльфами, Орден Копья перебросили на запад, сперва держать оборону, потом наступать, а после победы охранять Ограждённые земли. С тех пор их главная задача - барьер и всё, что пытается прорваться с той стороны. Или с этой.

— И много пытается? — спросила Эвелин.

— Бывает. — Корвин помедлил. — Мой первый выход в Предел был как раз из-за этого.

Эвелин промолчала, но повернула голову чуть сильнее - не приказ, не просьба, просто знак, что слушает. Корвин понял.

— Меня только посвятили, — начал он. — Дали нашивку, коня - вот этого самого, — он потрепал гнедого по гриве - и приставили к старшему рыцарю по имени Дарен. Он был из тех, кто прошёл войну: молчаливый, жёсткий, но справедливый. Нам приказали сопровождать отряд сестёр-целительниц до барьера и обратно, ничего сложного, обычный конвой. Но на обратном пути, уже почти у выхода из леса, на нас напали.

— Ноктисы?

— Одиночка. Прорвался через ограждение, как? до сих пор не знаю. Я не успел ничего сделать. Даже меч не вытащил. Дарен убил его одним ударом - старый мечник, он знал, куда бить, чтобы тварь не мучилась. А я стоял и смотрел.

— На ноктиса?

— На него тоже. — Корвин вздохнул. — Он ведь был эльфом когда-то. Понимаешь? У него было имя. Может, семья. А в итоге стал чудовищем, которое нападает в темноте.

Эвелин молчала. Она видела их - и тех, кто застыл хрустальными изваяниями, и тех, кто изменился настолько, что прежнего облика было не узнать. Каждый из них был чьим-то сородичем. И каждый напоминал ей о том, что Предел - это не просто место на карте.

— Я тогда впервые понял, — продолжил Корвин, — что Предел - это не просто служба. Не просто граница, которую нужно охранять. Это…

Он качнул головой, подбирая слово.

— Рана, — тихо сказала Эвелин.

Корвин посмотрел на неё - впервые за весь разговор не на дорогу, а прямо на неё.

— Да, — сказал он. — Рана. Которая не заживает.

Лес вокруг них начал редеть. В просветах между стволами показалось закатное небо - бледно-розовое, с тонкой полоской облаков. Где-то впереди, за последним холмом, лежал Предел.

— Остановимся здесь, — сказал Корвин, натягивая поводья. — Дальше пойдём завтра. Солнце сядет через час, а в темноте ноктисы быстрее нас.

Эвелин кивнула и спешилась.

Они выбрали небольшую поляну, окружённую старыми елями, чьи стволы поросли мхом, такие обычно служили местом привала для дозорных отрядов. Корвин снял с коня перемётные сумки и пустил пастись на скудную траву у края поляны, а Эвелин развела костёр: быстро, умело, как учили в ордене. Пламя занялось с первого огнива.

Некоторое время они сидели молча, глядя в огонь. Потом Корвин заговорил - тихо, почти вполголоса, словно лес мог подслушать.

— Я после того первого выхода не спал несколько ночей. Всё думал: а если бы я был один? Без Дарена? Справился бы?

— Справился, — сказала Эвелин.

— Откуда знаешь?

— Потому что тыдо сих пор здесь.

Корвин поднял на неё глаза, и взгляд его задержался - на мгновение дольше, чем обычно, и в этом мгновении было что-то невысказанное. Но он ничего не сказал. Только кивнул и снова уставился в костёр.

Первый ноктис напал до того, как пламя успело прогореть до углей.

Он вылетел из темноты бесшумно только воздух дрогнул, разорванный стремительным телом, и Корвин среагировал раньше, чем Эвелин успела вскрикнуть. Меч вышел из ножен с тихим, смазанным звоном, и первый удар пришёлся ноктису в плечо не смертельно, но достаточно, чтобы отбросить тварь обратно во тьму. Та перекатилась через голову и замерла на краю поляны, тяжело дыша.

В свете костра Эвелин впервые разглядела её так близко.

Когда-то это был эльф. От прежнего облика осталось немногое, но осталось: длинные спутанные волосы, когда-то светлые, а теперь серые, как паутина, всё ещё струились по сутулым плечам; обрывки одежды некогда добротной, расшитой по вороту серебряной нитью, свисали грязными лохмотьями, едва прикрывая искажённое тело. Само тело вытянулось неестественно, конечности стали длиннее и тоньше, суставы вывернулись под неправильными углами, а кожа приобрела пепельный оттенок, какой бывает у древесной коры, тронутой плесенью. Глаз не было - глазницы затянула гладкая, полупрозрачная плёнка, сквозь которую угадывались очертания костей. Ноктис поводил головой из стороны в сторону, принюхиваясь и прислушиваясь - он не видел их, но чувствовал: тепло тел, биение сердец, запах крови под кожей.

— Не двигайся, — тихо сказал Корвин. — Они охотятся на движение и звук.

Эвелин замерла. Рука сама потянулась к поясу, где висел небольшой нож - не боевой меч, но достаточно острый, чтобы в умелых руках стать оружием. Она не воин, но точно знала куда бить, и это уже было кое-что.

Второй ноктис появился слева.

Этот был ниже и шире первого - коренастый, с непропорционально длинными руками, заканчивавшимися не пальцами, а костяными пластинами, острыми, как обсидиановые сколы. Одежды на нём почти не осталось - только истлевший кожаный пояс, на котором ещё угадывались остатки гербовой пряжки: эльфийский узор из переплетённых листьев, теперь заляпанный грязью и чёрной кровью. Волосы у него выпали почти полностью - лишь редкие белёсые пряди свисали с бугристого черепа. Он передвигался на четырёх конечностях, рывками, словно краб, и двигался не к Корвину, а к лошадям. Гнедой всхрапнул и забил копытами, натягивая путы.

— Он хочет отрезать нас от лошадей, — бросил Корвин. — Умный.

— Их двое? — спросила Эвелин.

— Трое.

Третий ноктис не нападал. Он стоял на дальней границе поляны - неподвижно, как изваяние, и в отличие от первых двух, у него были глаза. Вернее, один глаз: второй закрывала кристаллическая корка, проросшая от виска до скулы. Одежда на нём сохранилась лучше - длинный, до земли, плащ тёмно-зелёного сукна, расшитый по краю выцветшим золотом, и высокая обувь, какие носили эльфийские старейшины. Волосы - тёмные, с проседью были стянуты в низкий хвост кожаным шнурком. Он выглядел почти как живой. Почти. Здоровый глаз смотрел прямо на Эвелин, и в нём теплилось что-то похожее на разум. Не голод. Не ярость. Интерес.

— Этот… он другой, — прошептала она.

— Потом, — отрезал Корвин. — Сначала те двое.

Первый ноктис прыгнул снова.

Корвин встретил его мечом - клинок рассёк воздух и вошёл твари в бок, но недостаточно глубоко: ноктис извернулся в полёте, и удар пришёлся вскользь. Чёрная кровь брызнула на хвою, зашипела, испаряясь. Ноктис взвизгнул высоко, пронзительно и отпрянул, зажимая рану.

Второй тем временем подобрался к лошадям почти вплотную. Корвин не мог разорваться.

— Эвелин! Огонь! — крикнул он.

Она поняла мгновенно. Схватила из костра горящую ветвь - пламя жадно лизало сухую древесину и швырнула в сторону второго ноктиса. Тот шарахнулся, зашипев: огонь был ему не смертелен, но неприятен, он слепил его, сбивал с толку. Лошади заржали, но остались на месте.

Корвин воспользовался заминкой. Он шагнул вперёд, перехватил меч двумя руками и нанёс удар - колющий, целясь в основание шеи, туда, где позвоночник соединяется с черепом. Ноктис дёрнулся, захрипел и рухнул на землю, затихая.

— Бей в шею или хребет, — выдохнул Корвин. — Только так. Остальное заживает быстрее, чем режешь.

Второй ноктис, оправившись от страха перед огнём, кинулся на Корвина сбоку. Рыцарь развернулся, но не успел - костяные пластины полоснули его по левому предплечью, вспоров кольчугу и оставив три глубокие борозды. Кровь хлынула сразу, тёмная, почти чёрная в свете костра.

Корвин пошатнулся, но устоял. Меч он не выпустил.

Эвелин бросилась к нему, не думая, не взвешивая, просто бросилась, и всадила нож в плечо ноктиса, целясь в сустав, куда проходил главный нервный пучок. Кинжал вошёл глубоко, и тварь взвизгнула, задёргалась. Этого хватило, чтобы Корвин, превозмогая боль, перехватил меч здоровой рукой и одним точным ударом отсёк ноктису голову. Тело рухнуло на землю отдельно от головы, и чёрная кровь залила мох.

Третий ноктис - одноглазый - не двинулся с места. Он постоял ещё мгновение, глядя на Эвелин своим единственным глазом, а затем отступил в темноту. Бесшумно. Без единого звука. Словно его и не было.

Эвелин, тяжело дыша, опустилась на колени рядом с Корвином. Тот уже стягивал с плеча остатки кольчуги, морщась от боли.

— Дай посмотрю.

— Царапина, — сказал он.

— Целительница здесь я, — отрезала она, разрывая рукав его рубахи, — и я буду решать, царапина это или нет.

Она осмотрела рану. Глубокие, но чистые порезы, коготь не задел ни жилу, ни кость. Повезло. Она достала из поясной сумки чистую тряпицу и маленький глиняный пузырёк с густой, тёмно-зелёной мазью, пахнущей горьким мхом и чем-то сладковатым - не то мёдом, не то древесной смолой.

— Это «сумеречная смола», — сказала она, заметив его взгляд. — Её варят из мха, который растёт только на северных склонах, у самых вершин. Собирать трудно, варить ещё труднее, но она вытягивает заразу и ускоряет заживление. Сестра Марта дала мне три пузырька перед первым выходом — сказала, что рыцари вечно лезут под когти, а у неё лишних нет.

— Значит, я не первый, — хмыкнул Корвин.

— Ты третий. — Она аккуратно нанесла мазь на рану, стараясь не давить слишком сильно. — Будет жечь.

— Пусть жжёт.

Пока она обрабатывала рану, Корвин смотрел на неё - не на лес, не на дорогу, а на неё. И во взгляде его было что-то новое. Не просто долг. Не просто привычка. Что-то, чему он пока не находил названия.

— Ты бросилась на ноктиса с кинжалом, — сказал он наконец.

— Я знала, куда бить.

— Знала, — согласился он. — И всё равно.

Эвелин затянула повязку и ничего не ответила. Но пальцы её, поправляя край бинта, дрогнули совсем чуть-чуть, почти незаметно.

— Третий ноктис, — сказала она, убирая пузырёк в сумку. — Тот, что стоял и смотрел. Почему он не напал?

Корвин вгляделся в чащу, куда ушёл одноглазый. Ветви уже сомкнулись за ним, и только тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах.

— Не знаю, — ответил он. — Но мне это не нравится.

Г