Нинель.История одной жизни

Дядя Миша посмотрел на неё с сомнением, но спорить не стал. Он привык доверять Нине — за эти годы она ни разу его не подвела.

Нина вскипятила воду на старой плитке в подсобке, заварила ромашку — целую горсть сухих цветков, которые хранились здесь же, в холщовом мешочке. Остудила до тёплого и осторожно, по глотку, влила Ромашке в рот. Корова сопротивлялась слабо — у неё уже не было сил. Потом Нина принялась растирать ей бока — долго, упорно, пока руки не заныли от усталости. Она разговаривала с Ромашкой тем же тихим, спокойным голосом, что и с Зорькой, и с Ласточкой, и с зайчонком в лесу когда-то.

— Дыши, Ромашка, — говорила она. — Дыши, хорошая. Ты сильная. Ты справишься.

И Ромашка дышала. Тяжело, с хрипом, но дышала. Её бока поднимались и опускались, глаза то закрывались, то открывались снова. Нина сидела рядом с ней до самой темноты, забыв про уроки, про дом, про усталость. Дядя Миша несколько раз заходил в коровник, качал головой и уходил. Он не мешал ей — знал, что если кто и может помочь, то только она.

Поздно вечером Ромашке стало легче. Дыхание выровнялось, из носа перестало течь. Она подняла голову, посмотрела на Нину и тихо, благодарно мыкнула.

— Ну вот, — прошептала Нина, гладя её по лбу. — Я же говорила.

Ветеринар приехал на следующий день — усталый, запылённый, с тяжёлым чемоданчиком в руке. Он осмотрел Ромашку, послушал её лёгкие, проверил глаза и рот. Потом обернулся к Нине, которая стояла рядом, всё ещё бледная после бессонной ночи.

— Кто это сделал? — спросил он.

— Что сделал? — не понял дядя Миша.

— Отвар, растирание, доступ воздуха. Кто ей помог?

Дядя Миша молча кивнул на Нину. Ветеринар перевёл на неё взгляд — внимательный, изучающий.

— Где училась?

— Нигде, — ответила Нина. — Просто видела, как вы в прошлый раз лечили. И книжки читала.

— Книжки, — повторил ветеринар и вдруг улыбнулся — устало, но тепло. — Знаешь, девочка, я за тридцать лет работы редко встречал людей, у которых есть чутьё на животных. Это не из книг берётся. Это вот здесь, — он прикоснулся к груди, туда, где сердце. — Ты Ромашку спасла. Без тебя она бы не дожила до утра.

Нина опустила глаза. Ей было неловко от похвалы, но внутри разливалось странное, горячее чувство. Не гордость — что-то другое. Подтверждение. Словно кто-то большой и мудрый

сказал ей: «Ты на правильном пути. Не сворачивай».

— Тебе бы учиться, — добавил ветеринар, собирая свои инструменты. — Из тебя толк выйдет. Жаль, если такой талант пропадёт в деревне.

Он уехал, а его слова остались. Они повисли в воздухе коровника, смешались с запахом сена и ромашки, впитались в деревянные стены. И Нина, возвращаясь домой поздним вечером, снова думала о том же, о чём думала уже много раз.

Уехать в город. Выучиться на ветеринара. Помогать животным — не только здесь, на маленькой ферме, а везде, где она будет нужна. Это была её мечта — тихая, но упрямая.

Но дома её ждали. Люда ещё не спала — сидела на кровати и ждала, когда сестра вернётся. Валя с Колей опять поссорились, и Надя , уставшая и злая, ходила по кухне, хлопая дверцами. Мать сидела у стола, подперев голову рукой, — спина опять болела, и Нина видела, как она морщится при каждом движении. Ужин ещё не готов, вода не принесена, дрова не наколоты.

Нина переступила порог — и мечта отступила. Спряталась глубоко-глубоко, до лучших времён. Сейчас было не до неё. Сейчас нужно было жить. Помогать. Быть нужной здесь и сейчас.

Она молча взяла ведро и пошла за водой. На улице было темно, только звёзды горели над лесом — те же звёзды, что и в детстве. Где-то далеко ухала сова, и ей отвечала другая. Нина остановилась на полпути к колодцу, подняла голову к небу и прошептала:

— Когда-нибудь.

И пошла дальше.

***

Разговор с Надей

Вечер опускался на деревню, как тёплая ладонь матери на лоб больного ребёнка — мягко, бережно, обещая покой.

Солнце уже спряталось за зубчатой стеной леса, и небо над полем окрасилось в глубокий сиреневый цвет с тонкой золотой полоской у горизонта — словно кто-то провёл по нему кистью, обмакнутой в расплавленное золото. От земли поднималась прохлада, смешанная с запахом прелой листвы, влажной после недавнего дождя, и горьковатым дымком — где-то на соседней улице топили баню, и ветер доносил оттуда берёзовый дух. В луже у колодца отражалось темнеющее небо, и первые, ещё робкие звёзды дрожали в этой луже, как брошенные в воду серебряные монетки.

Нинель сидела на крыльце и чистила картошку.

Дело было привычное, монотонное, почти механическое. Нож мелькал в её руках — быстро, ловко, с той особой сноровкой, которая приходит только после тысяч повторений. Тонкая коричневая кожура срезалась длинной спиралью и падала в старое оцинкованное ведро, стоявшее у ног. Рядом, на верхней ступеньке, стояла большая эмалированная кастрюля с холодной водой, в которую Нина бросала очищенные клубни — гладкие, светло-жёлтые, похожие на крупную речную гальку. Вода была ледяной, от неё сводило пальцы, но Нина не обращала внимания. Она вообще редко обращала внимание на собственные неудобства — просто вытирала руки о фартук и продолжала работать.

Картошки было много — целое ведро, доверху наполненное клубнями разного размера. Семья большая, двенадцать человек, одним ведром не обойдёшься. Завтра с утра мать поставит варить сразу две большие кастрюли — на завтрак и на обед. И Нина знала: если она не дочистит сегодня, мать будет делать это сама, согнувшись над ведром при тусклом свете керосиновой лампы, морщась от боли в спине. Этого Нина допустить не могла.

Хлопнула калитка.

Звук был знакомым — деревянная щеколда ударилась о столб, и калитка, просевшая на петлях, издала свой обычный скрип. Нина подняла голову. Во двор вошла Надя.

Она вернулась не с гулянки, как обычно, а откуда-то издалека — это чувствовалось по тому, как она шла: не спеша, задумчиво, глядя под ноги. На ней было её лучшее платье — тёмно-синее в белый горошек, которое мать сшила ей прошлым летом, — и новые туфли, уже чуть запылившиеся. В руках она держала какую-то бумагу, свёрнутую в трубочку и перевязанную бечёвкой. Лицо её было странным — не радостным и не грустным, а каким-то отсутствующим, словно она всё ещё находилась там, откуда только что вернулась, а здесь, на знакомом дворе, присутствовала лишь телом.

— Ты где была? — спросила Нина. — Я уж думала, ты к ужину опоздаешь.

Надя не ответила. Она медленно поднялась на крыльцо, села рядом с сестрой и положила бумагу на колени. Руки её слегка дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

— Что случилось? — Нина отложила нож и повернулась к ней всем телом. Тревога кольнула сердце. — Мама? Папа? Что-то с младшими?

— Нет-нет, — Надя покачала головой. — С ними всё хорошо. Это другое.

Она развернула бумагу. Это был официальный документ — с печатью, с гербом, с подписями. Бумага была плотной, желтоватой, пахла канцелярией и чем-то казённым. Нина не умела читать такие документы, но слово «распределение» в самом верху разобрала сразу.

— Меня направляют в Германию, — сказала Надя. Голос её прозвучал глухо, словно она сама до конца не верила в то, что говорит.

Нина замерла. Нож, забытый в руке, повис в воздухе. Ей показалось, что она ослышалась. Германия? Это слово звучало как что-то из учебника географии — далёкое, чужое, не имеющее отношения к их жизни. Германия — это там, где война была когда-то, где жили люди, говорившие на чужом языке, где города с непроизносимыми названиями. И туда — её сестра?

— Подожди, — сказала она, кладя нож на край кастрюли. — Объясни толком. Какое распределение? Ты же на швею училась.

— На швею, — подтвердила Надя. — А теперь там, в Германии, открывается новая фабрика. Большая, современная. Им нужны молодые специалисты. Наши, советские. Те, кто умеет работать. Мне предложили — и я согласилась.

— Согласилась? — Нина смотрела на сестру во все глаза. — Ты согласилась уехать в другую страну? На сколько?

— На три года, — тихо ответила Надя. — Контракт на три года. А там — кто знает. Может, продлят. Может, я сама не захочу возвращаться.

В воздухе повисла тишина. Только ветер шумел в ветвях старого дуба, да где-то в хлеву вздыхала корова. Нина молчала, пытаясь осмыслить услышанное. Её старшая сестра, Надя — та самая Надя, с которой они делили одно одеяло в детстве, которая учила её заплетать косы и рассказывала сказки на ночь, — уезжает. Не в соседний район, не в областной центр, а в другую страну. За тысячи километров.

— А как же... — начала Нина и осеклась.

— Как же что? — Надя повернулась к ней, и в её глазах Нина увидела то, чего не видела раньше. Не страх. Не сомнение. А решимость. Тихую, но твёрдую.

— Как же мы? — выдохнула Нина. — Как же дом? Родители? Младшие?

— Нина, — Надя взяла её за руку. Ладонь у неё была холодной, но пожатие — крепким. — Я не могу остаться здесь навсегда. Понимаешь? Не могу. Если я не уеду сейчас, я никогда не уеду. Выйду замуж за какого-нибудь парня с лесопилки, нарожаю детей и буду до старости доить коров и чистить картошку. Это не плохая жизнь — это просто не моя жизнь.

Нина молчала, глядя на бумагу с печатью. Она понимала сестру. Понимала лучше, чем кто-либо другой. Она сама мечтала уехать — пусть не в Германию, но в город, учиться на ветеринара. И она знала, что значит хотеть чего-то большего, чем деревенская жизнь. Но одно дело — мечтать. И совсем другое — решиться.

— Родители знают? — спросила она.

— Отец знает. Он сказал: «Поезжай». Мать пока молчит. Она боится. Ты же её знаешь — она никогда дальше района не выезжала. Для неё Германия — это как на Луну.

— Не только для неё, — пробормотала Нина.

Надя вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую Нина помнила с детства. Светлой, немного растерянной, но тёплой.

— Знаешь, что я подумала, когда мне предложили? Я подумала: вот он, шанс. Единственный. Если я его упущу — буду жалеть всю жизнь. А я не хочу жалеть. Я хочу увидеть мир. Хочу научиться новому. Хочу потом, через много лет, рассказывать своим детям — или племянникам, — что я была там, далеко, и ничего не боялась.

Нина смотрела на сестру и чувствовала, как внутри что-то меняется. Она всегда считала Надю старшей, но какой-то... простой. Обычной. А сейчас перед ней сидела совсем другая женщина — взрослая, смелая, готовая к прыжку в неизвестность.

— Когда? — спросила Нина тихо.

— Через месяц. В конце октября. Сначала в Москву, потом поездом до Берлина. Там нас встретят, расселят в общежитие. Я уже всё узнала.

— Через месяц, — повторила Нина, и слово это упало между ними, как камень в воду.

Месяц. Всего тридцать дней. А потом — пустота. Нина представила себе дом без Нади, и ей стало холодно. Кто будет помогать матери? Кто будет сидеть с младшими, когда она сама уйдёт в школу или на ферму? Кто будет петь по вечерам за работой? С Надей уходила не просто сестра — уходила часть её собственной жизни, часть привычного уклада.

— Ты справишься, — сказала Надя, словно прочитав её мысли. — Я знаю, что справишься. Ты у нас сильная.

— Я не сильная, — покачала головой Нина. — Я просто делаю, что нужно.

— Это и есть сила, — Надя сжала её руку крепче. — Слушай, Нина. Я хочу, чтобы ты кое-что пообещала мне. Не сейчас. Когда-нибудь. Когда младшие подрастут, когда родителям станет легче. Ты тоже уедешь. Ты выучишься на ветеринара. Ты не останешься здесь навсегда.