Клубничный щербет для турецкого босса

Татьяна Донченко

Клубничный щербет для турецкого босса

1

Кто, блин, долбит меня по голове?

Это первое, о чем я подумала, когда пришла в себя на полу кухни.

Второе – какого черта я лежу в позе «зю», а мое платье призывно задралось до самых бедер?

И, мать его, третье – почему рядом со мной лежит мужчина?!

Я попыталась сесть – перед глазами поплыло. Огляделась вокруг, картинка то размывалась, то делала фокус на…

А что тут, собственно, произошло?

Кухня выглядела как место преступления. С плиты стекало клубничное варенье – густое, алое, как кровь в каком-нибудь дурацком детективе с мизерным бюджетом на спецэффекты.

Повсюду розовые отпечатки лап. Кошачьих лап.

Барсик сидел на холодильнике, вылизывал лапу и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения. Как будто это я его в варенье по уши окунула и ему пришлось потратить одну жизнь из девяти на то, чтобы помыться, а вторую – чтобы переварить варенье, которое с себя слизал.

– Ты, – прохрипела я, показывая на него пальцем, – виноват.

Барсик замер, с высунутым языком наружу. В глубине глаз блеснуло что-то человеко-ненавистное. Даже знать не хочу что именно.

Повернулась в сторону более любознательного объекта. Потому что объект издал звук. Конкретный такой, приятный слуху звук – стон.

Я вздрогнула.

Он лежал на спине, рубашка расстегнута, темные волосы растрепаны. На белой майке – дорожка из розовых лап, будто мой питомец просто шел куда-то по своим кошачьим делам, а объект внезапно материализовался на пути. И, чтобы не тратить свое драгоценное время на обход, он тупо прошелся прямо по мужской груди. Довольно широкой мужской груди, надо сказать.

Я ткнула мужчину в плечо:

– Эй! Вы там живы?

Он открыл глаза. Темные, почти черные. Красивые. Совершенно неуместно красивые для человека, который только что валялся без сознания на полу моей кухни в клубничном варенье.

Мужчина сказал что-то и мне пришлось напрячь слух и переспросить раз пять, прежде, чем я поняла, что он говорил не по-русски, а по… по-турецки.

Спасибо Серкану Болату и еще парочке сериалов, просмотренных во время готовки, я узнала этот язык. Узнала – в смысле знаю, что это турецкий, а не то, чтобы я его знала.

Мужчина заговорил быстро, сбивчиво, показывая руками на плиту, на Барсика, на меня.

– Я не понимаю, – я схватилась за голову, когда в моем сознании, как в компьютере, возникла надпись «Ошибка!» с характерным звуком. – Что вообще произошло? Почему мы на полу?

Он снова заговорил по-турецки, потом переключился на ломаный английский:

– Кот… – он показал на Барсика, – …Плохой кот. Вы упали. Я поймал. Мы… бум.

Я затроила на пару секунд.

Ах да. Точно! Барсик свалился в кастрюлю с вареньем, я попыталась его поймать, постоялец из пятого номера вошел в самый неподходящий момент, мы столкнулись, поскользнулись на варенье и…

И вырубились.

Ну, блеск!

2

Пару часов назад

Варить клубничное варенье в три часа дня – не самая моя лучшая идея. Но я не могла остановиться.

Когда жизнь разваливается на части, хоть варенье получается идеальным. Густое, ароматное, с целыми ягодами – не то что моя жизнь, где все превратилось в бесформенную кашу.

Кастрюля булькала на плите. Я помешивала деревянной ложкой, наблюдая, как сироп тянется тонкой нитью. Еще пять минут – и можно разливать по банкам.

Барсик сидел на верхнем шкафу и следил за мной горящими глазами. Хвост подергивался. Уши прижались к голове.

– Это не тебе, – предупредила я, не оборачиваясь.

Барсик мяукнул в своем кошачьем протесте.

– И вообще, – я повернулась к нему, – я серьезно. Слезай оттуда. Немедленно.

Он прищурился. Собрался. Я знала этот взгляд – взгляд камикадзе перед последней атакой.

– Не смей!

Барсик прыгнул. Не вниз. На соседний шкаф. Я выдохнула с облегчением. Рано.

Его задние лапы соскользнули. Барсик взвыл, заскребся когтями по дверце шкафа, но удержаться не смог. Полетел вниз – прямо в кастрюлю с вареньем.

Время как будто замедлилось.

Я видела, как его пушистое тело врезается в красную массу. Как варенье взрывается фонтаном – вверх, в стороны, на меня. Горячие капли обожгли руки, лицо. Кастрюля опрокинулась, варенье полилось на плиту, на пол, повсюду.

Барсик грохнулся на пол вместе с кастрюлей – весь розовый, липкий, в ягодах. Его глаза горели праведным гневом. Он издал боевой клич и понесся по кухне, оставляя кровавые следы на шкафах, столе, холодильнике.

– Барсик, зараза! – Я бросилась за ним.

Он метнулся под стол. Я легла на пол, потянулась за ним. Барсик шипел, как змея. Клубничная змея.

– Иди сюда, демон!

Кот рванул в сторону, я попыталась схватить его за хвост – он вырвался, запрыгнул на подоконник. Я встала на четвереньки, попыталась подняться…

И тут на пороге появился ОН.

Я замерла.

В дверном проеме стоял высокий, широкоплечий красавчик, в джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Темные волосы, чуть смуглая кожа, скулы, по которым хочется провести пальцами. Губы… Господи, эти губы. Четко очерченные, чуть припухшие. Щетина – три дня, не больше. Руки – жилистые, с венами, пальцы длинные. Часы на запястье – дорогие, но не кричащие.

А глаза!

Темные, почти черные с поволокой. Смотрят прямо на меня – на меня, стоящую на четвереньках, всю в варенье, с растрепанными волосами и злую.

И не то, чтобы мое платье было приличным… Он увидел меня в очень невыгодном ракурсе. Или выгодном? Это еще как посмотреть.

Упс!

Он сказал что-то по-турецки. Голос низкий, бархатный. Я не поняла ни слова, но от звука его голоса что-то сжалось внизу живота.

Я попыталась встать. Платье прилипло к бедрам. Я дернула подол вниз, но только размазала варенье еще больше. Отлично! Просто замечательно!

– Добрый день, – выдавила я. – Я… это… извините за беспорядок.

Он моргнул. Не понял, конечно. Я показала на Барсика:

– Кот. Очень плохой кот, – сказала уже по-английски.

Кот в этот момент спрыгнул с подоконника на стол, внаглую. Он так никогда не делал, а тут при госте решил показаться себя так же не совсем с выгодной стороны.

Турок кивнул.

Он осмотрелся. Кухня выглядела как место массового убийства. Он достал из кармана ключ, показал цифру на брелоке:

– Комната… пять.

Новый постоялец. Как будто ему нужно было уточнять, откуда он и кто. Он единственный за долгое время гость в нашем несчастном отеле. Тот самый, что заселился вчера и заплатил за месяц вперед – наличными, огромной суммой. Единственные живые деньги, которые я видела за последние полгода.

И вот он стоит передо мной. А я… а я, блин, прекрасна!

Если бы земля могла поглотить меня, я бы сейчас молилась об этом.

Он показал на холодильник, потом изобразил руками, будто ест:

– Ice cream?

Мороженое. Он хочет мороженое.

– Да! – Я чуть не подпрыгнула от облегчения. – Конечно! Сейчас!

Я рванула к морозилке. Барсик метнулся мне под ноги. Я споткнулась, взмахнула руками – и с грацией картошки полетела по закону гравитации на пол.

Мужчина бросился вперед. Подхватил меня за талию. Я схватилась за его плечи.

Боже!

Он был твердым. Вот прям весь. Грудь под рубашкой – одни мышцы. Плечи – широкие, сильные. Руки на моей талии – горячие даже через ткань платья.

А как он вкусно пах! Что-то терпкое, древесное, с ноткой цитрусов. Ну, мужчина хоть куда! Я даже забыла, что падала.

Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я видела золотистые искорки в его темных глазах. Ресницы – длинные, густые. Родинка на скуле. Шрам над бровью – тонкий, едва заметный.

Его взгляд скользнул вниз – на мои губы.

У меня перехватило дыхание.

Вот бы он меня сейчас поцеловал!

Я хотела, чтобы он поцеловал меня.

Нет, я хотела большего. Я хотела, чтобы он прижал меня к холодильнику, задрал платье, скользнул рукой между бедер. Чтобы говорил что-то по-турецки прямо мне в ухо, пока его пальцы…

Стоп! Что за фантазии такие, а?

Я громко сглотнула. Смотрела на его губы и представляла, каковы они на вкус. Представляла, как он укусил бы мою нижнюю губу. Как его язык скользнул бы в мой рот – медленно, требовательно. Как его руки сжали бы мои бедра, приподняли, прижали к стене…

Да, ёшкин кот!

Я попыталась выпрямиться, создать хоть какую-то видимость приличия, отскочила от него, бормоча извинения, но поскользнулась на луже варенья. Браво мне!

Попыталась удержать равновесие. Шагнула назад. Замахала руками, что-то невнятно воскликнула и…

Мы рухнули вместе.

Впечатленная и заторможенная от красоты этой турецкой, неписанной, я видела все как будто в слоу мо: как его глаза расширяются, как его рука пытается ухватиться за край стола, но промахивается.

И как мы падаем – медленно, неотвратимо.

Бум.

Моя голова стукнулась о ножку стола. Были бы мозги – было бы сотрясение, как говорил папа.

Перед глазами вспыхнули искры.

Последнее, что я услышала – турецкое ругательство. Низкое, хриплое и чертовски сексуальное, что бы оно не значило!

А потом темнота.

И знаете, о чем я думала перед тем, как вырубиться?

Правильно! Как жаль, что он не успел меня поцеловать.

3

Турок сел, потер затылок и поморщился. На его рубашке – пятна варенья. На моем платье – тоже. Вообще повсюду варенье. Вся моя жизнь – одно сплошное варенье.

Алиса, моя старшая сестра, меня убьет.

Нет, серьезно. Убьет. Единственный постоялец за месяц, который заплатил вперед – живыми деньгами, не переводом, не обещаниями – и вот он лежит на полу нашей кухни.

Не дай бог, сотрясение мозга. Если он подаст в суд? Если напишет гневный отзыв в интернете? «Отель 'Аврора' – место, где вас прикончат котом и вареньем»?

Я попыталась встать, но тут же закружилась голова.

Турок протянул руку – помог подняться. А я, вместо того, чтобы встать по-человечески, уставилась на его руку на моей.

Вау, какие у него красивые пальцы!

Боже, о чем я думаю? Ну точно последняя извилина при падении выпрямилась.

Мужчина что-то сказал, показал на мой лоб. Я дотронулась – болит. Замечательно! Будет синяк!

Теперь я не только измазана в варенье и вся в кошачьих следах, но еще и шишкой на лбу. Ммм, красавица!

– Спасибо, – пробормотала я по-русски, потом переключилась на английский. – Я в порядке. Спасибо.

Он посмотрел на меня так, будто не поверил ни на секунду.

А я сделала вид, что очень занята осмотром и оценкой последствий котострофы.

Кухня выглядела как эпицентр ядерного взрыва. Нет, хуже. Как место, где прошла вечеринка демонов.

С плиты стекало клубничное варенье – густое, алое. Лужа растеклась по полу, добралась до холодильника. Но это было только начало.

Барсик. Этот пушистый террорист не просто упал в кастрюлю. Он искупался в варенье, а потом устроил марафон по всей кухне.

Розовые отпечатки лап – повсюду. На шкафах – аккуратные следы, будто кто-то рисовал граффити. На столе – целая дорожка, ведущая к хлебнице. Даже на потолке виднелись розовые брызги.

Мои любимые кружевные занавески, которые я стирала вручную, висели, вымазанные в брызгах варенья.

Я огляделась дальше, и отчаянно пискнула.

Вся партия мороженого, которую я собиралась продать завтра – тридцать порций, три вкуса, шесть часов работы – стояла на столе в контейнерах. Барсик прошелся по столу своими липкими лапами. Теперь каждый контейнер украшен розовыми следами.

Так, нужно сосредоточиться на главном – на уборке.

Отвернулась, начала собирать беспорядок из посуды и варенья. Руки дрожали.

А еще рядом наш постоялец сбивал с толку бестолковую. И не просто постоялец.

С этими скулами, гад. И губами. О, какие у него губы! И руками с венами…

Так, стоп!

Я встряхнулась. О чем я вообще думаю? Мне двадцать пять, я последний раз на свидании была… полгода назад, и то неудачно, потому что парень сказал, что я «целуюсь как робот».

Ха! Ну, какой я робот? Ни один бы робот такое не вывез: мой кот – террорист, мой отель разваливается, моя сестра меня ненавидит, а я фантазирую о постояльце, который даже по-русски не говорит.

Жалкая. Я просто жалкая.

Турок присел рядом, начал помогать убирать. Молча.

В один момент, наши пальцы едва не соприкоснулись – я отдернула руку, как от огня.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Все хорошо, – соврала я. – Просто… испугалась.

Он кивнул. Не понял, конечно, я ж опять по-русски ему талдычу. Но кивнул.

Барсик спрыгнул с холодильника, подошел к турку, потерся о его ногу.

Нормально, вообще? Предатель. Обычно Барсик шипит на чужих. А тут мурлычет, как будто нашел лучшего друга.

Турок погладил кота, сказал что-то по-турецки. Барсик закрыл глаза от удовольствия.

– Ты серьезно? – я уставилась на кота, потом на мужчину. – Он сначала чуть не убил нас обоих, а теперь ты его гладишь?

Турок улыбнулся.

Первый раз за весь этот кошмар. И улыбка у него была… Черт! Увлажняющая – еще мягко сказано. Что именно она делала влажным уточнять, я думаю, не надо?

О, Аделина, не смей смотреть на его губы! Не смей. Даже не…

Все, уже смотрю.

Я резко встала, швырнула салфетки перепачканные в варенье в мусорное ведро:

– Ладно, уборка тут до утра… – проворчала, оглядывая масштабы кОтОстрофы. И повернулась к нашему единственному гостю: – Вы же пришли сюда за мороженным? Ой, по-английски! Вам нужно мороженое, да?

Он кивнул.

Я открыла морозилку, достала контейнер с клубничным щербетом. Мои руки все еще дрожали. Я зачерпнула порцию, положила в креманку, протянула ему.

Он взял, попробовал. Закрыл глаза. Сказал что-то по-турецки – длинное, прочувствованное.

– Не понимаю, – напомнила я.

Он открыл глаза, показал на мороженое, потом на меня, потом приложил руку к сердцу.

Тут и слов не нужно: нравится.

Я улыбнулась – первый раз за день:

– Спасибо.

Он улыбнулся в ответ.

Мы стояли посреди разгромленной кухни, оба в варенье, оба с шишками на головах, и улыбались друг другу как идиоты.

Барсик мяукнул.

Турок указал на кота, а затем изобразил из пальцев над головой маленькие рожки. И помахал кулаком коту.

Я рассмеялась. Нервное, наверное.

Ну и абсурд! Вся ситуация. Весь день. Вся моя жизнь.

Он тоже рассмеялся.

И я подумала – нет, даже не подумала, а почувствовала, всем нутром – что с этим человеком что-то будет. Что-то важное. Что-то, что перевернет мою жизнь.

Ну и пусть переворачивает! Потому что от той жизни, которую я живу сейчас, в том виде, каком она есть, у меня начало знатно подгорать.

4

Я заперла дверь ванной и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто я бахнула энергетиков несколько банок. Хотя все, что я сделала – это упала на пол вместе с незнакомым мужчиной.

Ну, ладно. С очень красивым незнакомым мужчиной. Который сейчас сидит на моей кухне, ест мороженное. Один. С моим котом-террористом.

Я посмотрела на себя в зеркало и застонала. Волосы слиплись, на щеке – засохшее варенье, платье выглядит так, будто я участвовала в съемках фильма ужасов. На лбу наливается синяк.

Отлично. Просто замечательно.

Я стянула платье, швырнула его в корзину для белья. Включила душ. Горячая вода обожгла плечи – я застонала и закрыла глаза. И тут же увидела его.

Темные глаза, губы в сантиметре от моих, руки на моей талии, и его запах. Я провела рукой по животу. Ниже.

Стоп! Это что еще такое? Что я творю?

Но рука не слушалась. Я представила, как он зашел бы за мной в душ, прижал бы к мокрой плитке. Его руки скользили бы по моей коже – медленно, изучающе, раздвинули бы бедра. Он бы опустился на колени, положил мою ногу себе на плечо…

Я резко открыла глаза, перекрыла горячую воду, включила холодную.

Хватит! Это уже ни в какие ворота!

Я быстро вымылась, вышла из душа, вытерлась. Намазалась кремом – по привычке, хотя какая разница? Мне сейчас всю кухню выдраивать, на кой ляд мне кремами благоухать?

Но логика и здравый смысл вышли из чата.

Надела джинсы, футболку. Распустила волосы – мокрые пряди упали на плечи. Посмотрела на себя в зеркало. Без косметики, без укладки. Блин… Я обычная и скучная. Всегда ею была.

Нет, стоп. А если помадой накрасить губы?

Я выкопала из ящика старую помаду – бордовую, яркую. Накрасила губы. Вроде бы, лучше.

А потом поймала себя на мысли: а это не слишком меня выдает? Что я вроде как, ради него стараюсь…

Черт возьми, один мужик, а столько вопросов!

Решила, что он – турок, может не в курсе, может мы все, русские девушки, с помадой кухню выдраиваем. Менталитет, может, у нас такой. С прибабахом.

Я приоткрыла дверь на кухне – совсем чуть-чуть, на щелочку. Из кухни доносились звуки. Я заглянула, как преступница какая-то.

Селим сидел за столом. Барсик устроился у него на коленях – свернулся клубочком, мурлыкал. Предатель! Обычно Барсик избегает всех чужих, прижимается пузом к полу и ныкается под диван на полусогнутых. А тут, вы поглядите, ведет себя как котенок.

Селим гладил его одной рукой. Второй держал телефон, что-то читал на экране. Рубашка все еще расстегнута на две пуговицы – я видела ключицы, смуглую кожу, несколько темных волосков на груди.

Я сглотнула.

Он поднял голову, посмотрел в сторону холодильника. Профиль красивый: четкая линия челюсти, прямой нос, а губы… для поцелуев, не иначе!

Я представила, как подошла бы к нему сзади. Положила руки ему на плечи, наклонилась, коснулась губами его шеи. Он бы развернулся, притянул меня на колени, рядом с Барсиком. Его рука скользнула бы под мою футболку…

Барсик внезапно мяукнул. Сбил меня, бестолковую, с мысли.

Селим что-то сказал ему по-турецки – тихо, ласково. Голос мягкий, баюкающий.

У меня екнуло сердце.

Он встал, осторожно опустив Барсика на пол. Подошел к холодильнику, открыл. Достал контейнер с мороженым – тот самый, клубничный щербет, который я оставила на полке. Нашел ложку в сушилке. Зачерпнул прямо из контейнера.

Попробовал, закрыл глаза. Он выглядел… счастливым.

Что-то сжалось в груди. Купил меня с потрохами этим финальным выстрелом в голову. И в сердце. Голова уже давно не работает. (Помните же про сотрясение. Его ведь не случилось. Хе!)

Когда в последний раз кто-то ел мое мороженое с таким видом?

Селим открыл глаза, посмотрел на контейнер. Покачал головой, словно не веря. Зачерпнул еще.

Я улыбнулась.

А потом услышала звук входной двери.

Алиса пришла.

Черт!

Я отскочила от двери как ошпаренная. Алиса материализовалась на пороге и замерла, уставившись на Селима.

Он тоже замер – с ложкой в руке, с открытым контейнером мороженого. Варенье на полу уже подсохло, но следы кошачьих лап все еще украшали шкафы.

– Кто это? – Алиса повернулась ко мне.

– Постоялец, – выдавила я. – Из Турции. Пятый номер.

– А он почему на нашей кухне?

– Хотел мороженого.

– У нас кафе на первом этаже! Зачем ему лезть на нашу кухню?!

Селим положил ложку и контейнер и сказал что-то по-турецки.

– Он вообще по-русски говорит? – Алиса скрестила руки на груди.

– Нет.

– Отлично. Просто замечательно. – Она подошла ближе, оглядела кухню. – Что здесь вообще произошло? Тут как будто бомба взорвалась. И, походу, клубничная.

– Барсик свалился в варенье.

– Конечно. Кто бы сомневался. – Алиса посмотрела на Селима. Потом на меня. Прищурилась. – У тебя, что, губы накрашены?

Я покраснела:

– И что?

– Просто… ты в последний раз красила губы, когда пошла на свидание

– Может, я решила начать красится каждый день.

– Ага. Конечно. – Алиса снова посмотрела на Селима. Он стоял, прислонившись к холодильнику, и наблюдал за нами с легкой улыбкой. – Он симпатичный. Держу пари, ему нравятся накрашенные…

– Алиса…

– Очень симпатичный! Пусть будет на нашей кухне. Я не против, если он вломится даже в мою комнату…

– Боже, прекрати!

Селим поднял руки, будто желая сказать: "я не понимаю, что происходит, но, кажется, вы говорите обо мне". Алиса расхохоталась.

Я хотела провалиться сквозь землю.

Алиса подошла к Селиму, протянула руку:

– Я – Алиса.

Он пожал ее руку:

– Селим.

– Приятно познакомиться, Селим, – Алиса повернулась ко мне, перешла на русский: – О, боже, у меня непреодолимое желание посмотреть парочку турецких сериалов…

Я была чертовски рада, что наш гость не понимает ни слова. Испанский стыд за поведение русской сестры перед турком. Международный конфуз заказывали? Он подъехал.

– Надолго он у нас?

– На месяц.

Алиса присвистнула:

– Месяц? Серьезно?! Если он уже его оплатил, то он может есть на нашей кухне не только мороженое из контейнера!

– Да, заплатил вперед. И я не против, я еще никогда не видела, чтобы кто-то ел мое мороженное… вот так.

Сестра снова посмотрела на Селима. Оценивающе. Он выдержал взгляд, улыбнулся. Алиса хмыкнула:

– Ладно. Пусть ест мороженое где хочет. Лишь бы платил. Сейчас переоденусь, помогу убрать на кухне.

Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась:

– Аделина.

– Что?

– Помада тебе идет. Носи чаще.

И исчезла в коридоре.

Я осталась стоять посреди кухни. Красная как рак. Селим смотрел на меня, все еще улыбаясь.

Барсик сел на пол четком между нами и принялся вылизывать зад. Прекрасно, приятель, самое время!

– Твоя сестра? – Селим показал на дверь, потом на меня. – Вы похожи.

Я кивнула:

– Старшая. Она…

– Строгая?

– Да…

Он подошел ближе. Слишком близко. Я замерла. А он протянул руку, коснулся моего лба – легко, осторожно. Там, где наливался синяк.

– Больно? – спросил он.

– Нет, – соврала я.

Он не поверил. Наклонился, рассматривая синяк. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание.

Если бы я привстала на цыпочки… Всего пара сантиметров…

Селим отстранился. Улыбнулся. Сказал что-то по-турецки – тихо, почти нежно, а потом сказал:

– Прости, что так бесцеремонно ел твое мороженое. Вкусно. Запиши это на счет моего номера.

– Это… ничего…

Ничего, что? Ничего, что его ел или ничего не стоит? Или ничего не соображаю в его присутствии?

Селим еще раз улыбнулся и вышел из кухни.

Я осталась стоять, только взялась за край стола. Сердце колотилось. Тахикардия, не иначе. Ноги не держали.

Барсик посмотрел на меня и мяукнул. Осуждающе.

– Ой, заткнись, – сказала я ему. – Просто заткнись, Амур клубничный!

5

Алиса ворвалась в мою комнату без стука. Я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась забыть, как Селим коснулся моего лба. Каким его пальцы были теплыми и как его дыхание обожгло кожу.