ТУНГУССКИЙ РОБИНЗОН

Александр Шляпин

ТУНГУССКИЙ РОБИНЗОН

Глава первая

Свобода

Ближе к десяти, некоторые осужденные тринадцатого отряда учреждения УФСИН – 56 рассосались по зоне в поисках «приключений». Зеки, работающие на пилораме в ночную смену, дрыхли до самого обеда, не обращая внимания на лагерную суету. В отряде было относительно тихо. Свободные, от работы, смотрели в культкомнате «ментовский» сериал, который шел по старенькому телевизору. В углу отряда в самом укромном и теплом месте была вотчина лагерного «блаткоммитета». Сегодня, там шли какие-то таинственные терки. Шныри суетились, завешивая одеялами проходы и «шконки», чтобы скрыть воровское «мероприятие» от посторонних глаз. Обычно сюда не заглядывал глаз контролера – здесь лёжа на койке, отбывал, наказание авторитетный вор в законе Шаман, который был смотрящим за лагерем.

На тумбочке, рядом с его личным телевизором, стояла литровая банка свежезаваренного чифиря. Распаренная шапочка ароматного индийского чая, возвышалась над банкой, источая приятное благоухание, которое сквозняком разносилось по всему бараку.

– Ну, что сидим – кого ждем? – сказал Шаман, бросая на тумбочку пачку сигарет «LM». –Ты, Лютый, не сиди, словно филин на суку? Твой день сегодня – ты и банкуешь! Тусани, пусть нифиля на дно улягутся!

Лютый взял в одну руку банку, в другую алюминиевую кружку, несколько раз перелил из одной посуды в другую горячий чифирь. Заварка, плавающая на поверхности кипятка, потревоженная таинством лагерного чаепития, прямо на глазах плавно опустилась на дно, отдавая кипятку свой цвет, вкус и волшебный аромат.

– Шаман, а Лютый, не крохобор, хоть и рожа у него «автоматная» – поляну накрыл по-барски, – сказал Чалый, протягивая руку к коробке с шоколадными конфетами, которые на зоне были под запретом. – И чифирок, я вижу, не наш ларьковый, а крупнолистовой цивильный!

– Ты, про Лютого, такими словами не бросайся. А то, он с тебя спросить может. Его сам Американец на зону завел…. А это дорого стоит, и тебе по масти, надо проявлять уважение.

– А че я? Я Лютого уважаю! Он босяк от комля, нечета некоторым. Я Саныч, за чай спрашивал, – сказал Чалый.

– Майский это – с воли подгон был! Ты Чалый, готов и палки грузинские бодяжить, лишь бы кишку глюкозой на халяву кишку набить! Ты же насколько я знаю, чифирок, не пьешь!?

– А че мне его пить? Я Николаич, мотор берегу! Он мне еще на воле пригодится…. Чифирь – он клапана сушит. Так до инфаркта не далеко, – сказал блотарь из соседнего отряда.

– Ты Чалый, дурак, – ответил ему Шаман, – ты не знаешь, что подохнешь, не от инфаркта…. Тебе за твой вольный базар, кто-нибудь в ливер заточку вставит….

– А че, я? Почему это заточку? – переспросил осужденный, делая недовольную гримасу.

– Да потому, что ты Чалый, берега путаешь, – сказал спокойно Шаман. – Вся зона знает, что ты свой базар не фильтруешь…. .

– Саныч, – век мне воли не видать! Бывает! Но я ведь не со зла…. Я ведь, всей душой с арестантами и по людским законам живу…. Я же не душегубец какой, а щипач…. Мы с Лютым одним этапом заехали, я его еще по отстойнику знаю — чифирили вместе…. Он, мне грев обещал.

– Какой еще грев, – переспросил Шаман, улыбаясь. – Он все на общак смахнул!

– Да, матрац я ему свой обещал, – вписался Лютый.

– Ладно, босяк – торчи, – сказал Шаман, закуривая.

– Мне Саныч, не жалко! Пусть глюкозу хавает, – сказал Лютый, запуская кружку с чифирем по кругу,- а то ему еще две Пасхи, зону тапочками шлифовать….

– Перед тем, как Серый на волю свалит, я хочу слово ему сказать напутственное….

– Говори Шаман, твое слово дорогого стоит, – загомонили зеки.

– Бродяги, сегодня, от нас по звонку Лютый отваливает…. Правильно сидел – по-нашему, по человечачьи и по понятиям…. Пальцы веером не топорщил, и с мусорами дружбу не водил…. Восемь пасок на бараке принял и косяков не порол. Вполне достойный арестант. Хочу пожелать ему фарта, и большую кучу бабла…. Пусть у тебя Серега, душа и тело за все эти годы оттопырятся. На зону больше не попадай. Не твое это…. А теперь давай – банкуй!

Сергей взял кружку, и повторно налив в нее арестантский напиток, запустил его на круг.

Зеки пили не спеша, каждый делая по паре небольших глотков, которые назывались «хапками». Шаман достал, из тумбочки небольшую икону, которую писал самобытный, лагерный «богомаз», и протянул её Лютому.

– Держи бродяга! От всей души каторжанской, дарю тебе на память икону святую. Как будет тебе на сердце тоскливо, глянь в глаза Богу и проси то, чего твоя душа желает! Икона эта святая – ибо в неволе страдальцем писана.

Сергей взял икону и, поцеловав её, в знак благодарности, пожал вору руку.

– Спасибо Саныч, век не забуду! Как будет у меня дом, в угол повешу, – сказал Сергей, и положил икону в свою сумку.

В этот момент шнырь сидящий у окна на атасе, завопил, оповещая барак о щухере:

– Атас! Менты, на барак!

Блатные, несмотря на предупреждение, даже не шелохнулись. Вертухаев они не боялись, а если и были, какие конфликты по режиму, то Шаман, как вор в законе, дипломатически умел наладить контакт с любым представителем администрации колонии. Кому-то хватало человеческих слов, Кому-то маклерской безделушки, а кому и стодолларовой банкноты.

Сегодня был день особенный – день освобождения Лютого, и ни одна сила не могла нарушить традиционного арестантского чаепития.

– За тобой, – сказал Шаман, пригубив чифирь.

Прапорщик – контролер в народе вертухай, появился между «шконками», заглядывая в проходы. Он не спеша рассмотрел присутствующих и, ехидно улыбаясь, обратился к Шаману:

– Так господа арестанты, что за «сходняк» такой? – Картишки «шпилим», или по шлангам «герасима» гоняем? Шаман, а почему у тебя на бараке урки курят? Ты, же за смотрящий бараком, или нет?

– Стар я стал Михеич, чтобы за шпаной да лагерными гопниками зеньки пялить…. Может, кто на параше и курил, да сквозняком натянуло. А у нас как на больничке все стерильно….

Прапорщик резиновой дубинкой тронул Чалого по плечу и спросил:

– А что тут делают лица блатной масти из другого отряда? Что Чалому тут надо? Он что в ШИЗО захотел? Это Чалый, косяк! Косяк!

– Слушай, начальник, ты в натуре порожняк гонишь! Ты же знаешь, на бараке никто не курит, в «пулемет не шпилят», да и с марафетом у нас полный голяк. Это же не Лас-Вегас! Чалый на отвал пришел по «зеленому коридору», ему сам ДПНК локалку открыл…. Лютый матрац ему свой обещал, да тумбарь с макулатурой…. .

– Смотри, Шаман, мне порядок на бараке нужен, – сказал контролер.

Прапорщик приподнял подушки, заглянул для проформы в тумбочки, делая вид, что шмонает.

– Да, что ты ищешь Михей? – спросил Шаман, – Лютый поляну накрыл. На волю сваливает….

– Так, Лютый, уже освобождается! А тебе Шаман, еще лет шесть зону тапочками топтать.

– А то…. , – ответил Сергей, – я восемь пасок Михеич, как с куста принял! От звонка до звонка….

– Ну, тогда прими мои поздравления, – ответил контролер. – Ты Лютый, теперь человек вольный…. Давай – заканчивай чифирить, хватай свои баулы, и дуй в спец-часть, тебя Антоныч, целый час уже ждет с «волчьим билетом»….

С дальних отрядов до вахты было метров двести. Сергей, хапнув напоследок, крепкого чая, попрощался с арестантами, и, схватив, «секретер» с письмами, пошитый из отходов брезента на пром-зоне, погнал по «центряку», словно на пружинах.

Холодный октябрьский ветерок неприятно дул с Севера. Судя по его направлению, к вечеру должен был повалить снег, и накрыть Туруханск белым покрывалом. Зима в эти края приходила рано. Но этот год был каким–то аномальным. Сентябрь, вопреки всех прогнозов, простоял сухой и теплый. Немногие старожилы помнили о подобных сюрпризах матушки – природы. Лютому казалось, что даже суровая северная природа, и та радуется его освобождению.

До внутренней вахты оставались считанные метры. В этот миг его сердце в предчувствии свободы хотело, уже было вырваться из груди. Восемь лет он ждал этого дня и, наконец-то дождался. Всего несколько шагов и он окажется по ту сторону забора. И больше ни кто и никогда не назовет его словом «осужденный».

ДПНК – дежурный помощник начальника караула колонии, встретил его ехидной улыбкой.

За двадцать лет службы на зоне, майор по кличке «булкотряс», настолько преуспел в уголовном «фольклоре», что даже матерые урки не рисковали с ним базарить на «фене», предпочитая не злить начальника.

– Ну, что, осужденный Лютый, на свободу, с чистой совестью? – спросил он.

– Короче можно, – спросил Лютый. – Я, между прочим, с сегодняшнего дня Сергей Сергеевич Лютый, а не осужденный тринадцатого отряда!

– Ты, Лютый, пока еще урка! Вот, когда я эту карточку из картотеки переложу в ячейку «Освобожденные», тогда ты и станешь Сергеем Сергеевичем…. А пока еще давай – руки в гору! Шмонать буду!

Майор присел на корточки. Его руки скользнули по робе снизу вверх. Толстые пальцы «пупкаря» шевелились, ощупывая каждый шов. Чувство омерзения мгновенно наполнило душу, вытесняя радость освобождения.

По зоне ходили слухи, что майор «булкотряс», которого зеки прозвали за широкий зад, любил на своем дежурстве посещать помещение для свиданок. Ни одной, прибывшей в лагерь на свидание жены, авторитетного каторжанина, не суждено было миновать домогательств майора, который любил рыться не только в сумках в поисках всякого «запрета».

– Я тебе майор, сочувствую! – сказал Лютый, – видишь, я отсидел восемь лет и поехал домой…. А ты, Владимирович, словно конь колхозный, до самой пенсии будешь зону охранять. Ты же сам себя приговорил к пожизненному сроку – сказал Сергей. – Давай, открывай, калитку, я на волю хочу….

– Лютый, Лютый – мать твою! Кум нам говорил, что ты на Кавказе когда–то служил – в разведке вроде…. У тебя, наверное, и награды есть, и достоинство офицерское должно быть?

– Есть – ответил Лютый, – да не про вашу честь!

– Чего ты с блатными связался? Чего ты тогда чифиришь, с блатными?

– Лучше майор чифирить, с блатными, чем принимать сауну с нетрадиционалами, – ответил Сергей. – Давай, открывай калитку, я на волю хочу.

Звук электрического замка, словно элекроспуск пулемета, кольнул сердце бывшего десантника. На мгновение Сергей остановился. Он оглянулся. Последний раз он посмотрел сквозь решетку в сторону жилой зоны, где прошли его годы. А теперь он уходил – уходил на свободу. Все случилось банально просто. Солдат на вахте просто открыл ему дверь, и Сергей не заметил, как оказался по ту сторону высокого забора опутанного колючей проволокой. Сердце почему-то не выпрыгнуло из груди, да и целовать землю, как-то сразу расхотелось.

Получив на складе вещи, он переоделся, и, спалив в бочке хозяйскую робу, направился по дороге в сторону поселка.

Дверь первого попавшего магазина широко распахнулась. Сергей вошел с магазин и открыл от удивления рот. Полки с цветными коробками и пакетами приятно радовали глаз. Всё, что он сейчас хотел – это выпить хорошего пива, чтобы отвести душу. Все годы в лагере, пиво снилось ему по ночам, доводя организм до настоящего психоза.

Изобилие товара в магазине за время пребывания в колонии многократно увеличилось. Теперь, когда перед глазами стояли полки полные пивных бутылок и банок, Лютый, даже не мог сообразить, что именно ему хочется.

– Мадам! – обратился он к пышной крашеной блондинке. –Пива хочу…. Не соблаговолите подсказать мне, чем я могу утолить жажду?

Пышногрудая дамочка лет сорока улыбнулась. Тридцать два золотых зуба блеснули в её рту, словно колымская золотоносная жила. Осмотрев покупателя с головы до ног, она с долей ехидства выдала:

– Водки лучше выпей каторжанин! Ваш брат, как из зоны на волю вырывается, так сразу водку кушает! А ты вдруг пива захотел…. Малохольный что ли? Видно из интеллигентов будешь!?

– Мадам, как вы раскусили, что каторжанин…. Разве на моем челе написано, что у меня в кармане «волчий билет»?

– Ты, браток, рожу свою в зеркало видел? – ответила спокойно продавщица. –Вашего брата за версту видно…. Да и по запаху – не ошибешься. Шмотьё лет пять на складе хранились. От тебя, как от колхозного мешка мышами воняет и плесенью….

Сергей втянул в себя воздух и почувствовал тот запах, который ни с чем нельзя спутать. Продавщица была права, так могут пахнуть тряпки, пролежавшие на складе десятки лет.

– Пардон, мадам! Еще час назад я был за забором вашей местной достопримечательности…. Еще не успел напарфюмиться, чтобы обаять вас, безграничностью своей души….

– Ой, гляньте на него, обаятель нашелся….Не ты первый, не ты последний! Наш поселок наполовину состоит из бывших зеков и из бывших сторожей, – сказала спокойно продавщица.

– А у вас есть что-нибудь, во что можно переодеться, – спросил Лютый, продолжая себя обнюхивать.

Продавщица ухмыльнулась, и, осмотрев Сергея своим профессиональным взглядом, выдала.

– Сорок восьмой размер – третий рост….

Через несколько минут на прилавке лежали купленные Лютым две пары трусов, носки, футболки. Туалетная вода BOSS, новый свитер, спортивный костюм и фирменные джинсы.

– Прошу, мадам, пардона – это все мне?

– Нет, папе римскому, – зло ответила продавщица. – Ты только из магазина выйдешь, так тебя менты сразу повяжут, а через сутки ты парень, вновь сядешь…. Так ты хоть на командировочного будешь похож, а не на лагерного урку….

Сергей, согласившись с доводами продавщицы, занял, место в примерочной, и уже через пять минут вышел из неё абсолютно другим человеком. На нем все было новое, а тело благоухало мужским ароматом, перебивая остаточный запах складской плесени.

– Ну, и как, – спросил он, прохаживаясь по залу в дефиле.

– Сгодиться, – ответила блондинка без фанатичного энтузиазма.

Сергей сделал задумчивую физиономию и, оценив в уме свои финансовые возможности, сказал:

– Приговор, пожалуйста!

Продавщица защелкала клавишами на кассовом аппарате и выдала.

– С вас семь тысяч, двенадцать рублей, – сказала женщина. – Это все, что ли? А водочку не будешь пить? – с язвой в голосе спросила продавщица.

К любителям выпить у неё был свой интерес. Каждый, кто оказывался в её руках, уже к вечеру оставался без денег, а, прокутив все на месте, тут же возвращался на зону, уже с новым сроком, где долгие годы потом вспоминал о проведенных на свободе часах.

Сергей наклонился к ней, и пристально глядя, на подошедшего к кассе охранника, бархатным баритональным дискантом произнес:

– Понимаешь, у меня мать, от водки диарея! Нельзя мне пить! Я как выпью у меня каловое недержание, а мне еще лететь надо к маме….

Продавщица хихикнула и, отсчитав сдачу, подала покупателю.

Сергей, сложив свои тряпки в сумку, вышел на улицу. Он даже не представлял себе этого посёлка, в котором ему довелось отсидеть восемь лет. Двухэтажные деревянные бараки не впечатляли своими архитектурными изысками, а напоминали скорее времена советов, чем начало двадцать первого века. С тех пор, как здесь последний раз отбывал наказание Иосиф Сталин, ничего не изменилось, за исключением того, что теперь на улицах можно было вместо конных подвод встретить дорогие иномарки. Пройдя метров сто по главной улице, Сергей остановил такси. Открыв двери, он уселся на сиденье и, положив сумку себе на колени, сказал:

– Давай брат, в аэропорт….

– Нам татарам, что в аэропорт, что на космодром равнобедренно, – ответил таксист – Триста «рябчиков», и я домчу тебя со скоростью летящей пули.

– Не надо мне со скоростью пули, езжай аккуратно и до безобразия бережно…. Я не для того восемь пасок на вашей зоне отбарабанил, чтобы тут погибнуть, попав под трелевочный трактор.

– Ух, ты! Восемь пасок, – переспросил таксист, почесывая затылок.

– Вот так вот, – ответил Сергей. – Курить у тебя можно?

– А курить – кури! Я тоже курю – будь оно не ладно…. Раз десять бросал, но как выпью, сразу меня на курёху тянет.

Километра через три, показалось здание аэровокзала. Деревянный двухэтажный дом, оббитый почерневшими досками, скорее напоминал лагерный барак, чем здание местного аэропорта. Только синяя птичка «Аэрофлот», вырезанная из листа железа, еще в эпоху Леонида Брежнева, напоминала о том, что это и есть аэровокзал.

Достав деньги, Сергей отсчитал триста рублей, и хотел было передать их водителю, как его глаз коснулся припаркованного «Порш Кайен».

– Тачки шеф, у вас нехилые катаются, – сказал он таксисту, кивая на «Порш».

– Директор прииска…. Ермаков Иван Егорович приехал. Видно дочку к самолету привез.

– А, что и прииск у вас есть?

– Да, и прииск имеется – «Удачливый» называется…. Километров двести вверх по Тунгуске.

– А туда на работу устроиться можно, – спросил Сергей.

– Судимых – не берут. Хотя можно к Росомахе, в артель устроиться. Они недомывки и отвалы приисковые перемывают. Туда всех берут и судимых, и пьяниц, и всяких кривых и хромых.

– А платят хоть хорошо, – спросил Сергей.

– Как работаешь, так и платят! Если не пьешь, то на жизнь хватит, ну, а если любишь зеленого змея за хвост потаскать, то один хрен все пропьешь, – сказал таксист. – Там Росомаха правит балом. Его вотчина….

– А Росомаха это кто?

– Росомаха – это местный князь тайги. У него все схвачено: И лес, и рыба, и пушнина, и золото. Жадный очень до денег. У него охранная фирма, так там вся братва местная, оружием обеспечена не хуже армии.

В этот миг «Порш», покинула интересная девушка лет двадцати. Она достала большую спортивную сумку, и, накинув её на плечо, вальяжно направилась в здание аэровокзала.

– О, а вот и Вика- чика-дрика, дочка нашего директора прииска – красивая девка, черт побери…. В Красноярске в университет поступила. На втором курсе учится. Участвовала в конкурсе – «Мисс Сибирь». Её папаша души в ней не чает…. .

– Не замужем?

– Да где там, еще молодая…. Принца на белом коне, наверное, ждет, – сказал таксист. – Она же богатая, а богатые они очень привередливые и до маразма строптивые.

– Ага, и плачут тоже…. .

Лютый, рассчитался и вышел из машины. Попрощавшись с водителем, он направился следом за девушкой в здание аэровокзала. Только он поравнялся с внедорожником, из него выскочил солидный мужчина зрелого возраста. Он в нервах хлопнул дверкой и направился следом за дочкой. Достав телефонный аппарат, и Сергей услышал, как он говорит с кем-то о погоде. Его что-то накручивало. Обогнав Лютого, он, прибавляя ход, посеменил за дочкой.

Сергей вошел в здание аэровокзала и первым делом направился к кассе, встав за спиной девушки. Девчонка, нацепив на уши наушники плеера, закрыв глаза, пристроилась перед кассой, и, отбивая ногой ритм, принялась слегка шевелить бедрами, словно пританцовывать.

– Поехали домой, – сказал отец, трогая её за руку. – Мне позвонили – идет циклон…. С минуты на минуту снег будет такой, что завалит тут все к чертовой матери….

Девушка сняла наушники и запела:

– Там за облаками, там за облаками, там-там-там-там-там-тарам! Там папа, сияет солнце, и нет никакого снега! Папа, я через два часа буду в Красноярске – какой нафиг, циклон? Я тебе позвоню, если тебя не засыплет…. Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Я больше не могу сидеть в этой дыре. У меня третий курс, я же не могу сидеть дома до самого диплома….

– Улетишь! Циклон пройдет и улетишь! У меня дочка, нехорошее предчувствие…. Боюсь я, – сказал папаша, и, достав платок, вытер накатившую слезу.

Сергей стоял рядом и все слышал, о чем отец с дочерью говорили между собой. Его не напрягал ни снег, ни дождь, ничего кроме легкого чувства голода и желания поскорее сесть в самолет и забыться, выкинув все из памяти, что было последние восемь лет. Он просто хотел домой. Хотел увидеть маму, которая ждала его в Калининграде. Хотел на Куршскую косу, чтобы посидеть в затоне с удочкой, как когда-то он идел с отцом, на берегу Преголя. Все эти годы она писала ему в зону теплые письма, и каждые три месяца присылала посылки, которые поддерживали его. Вспомнив о маме, Лютый меланхолично взгрустнул, и он совсем не заметил, как оказался перед окошком кассы.

– Куда летим, – спросила, кассирша, мило улыбаясь.

– Мне транзитный: Туруханск, – Красноярск – Калининград, – сказал Сергей, и подал справку об освобождении. Девушка защелкала по клавиатуре и после недолгой паузы сказала:

– На Калининград билетов нет. Могу дать Красноярск – Санкт-Петербург.

От слова Санкт-Петербург у Сергея закружилась голова. Боже, побывать в Питере, когда у тебя в кармане больше полумиллиона рублей, это было настоящее приключение.

– Меня устраивает, – сказал он кассирше, и протянул деньги.

Кассирша, вновь застучала по клавишам, и через мгновение он услышал, как зажужжал принтер и распечатанный билет показался из аппарата. За последние восемь лет его изоляции от общества, общество настолько продвинулось в технологиях, что у Лютого захватывало дух, и он подумал, что попал не в ту страну.

– Рейс Y – 744 авиакомпании «Турухан» до Красноярска с перерегистрацией по месту прилета. Двадцать восемь тысяч девятьсот двадцать рублей сказала кассирша и подала Сергею сдачу и билет на самолет. – Регистрация в четырнадцать часов по местному времени.

«Боже вот это прогресс» – подумал Сергей, и почесал затылок.

Здание аэровокзала представляло собой двухэтажный бревенчатый дом, обшитый почерневшими от времени досками. На фасаде красовалась эмблема «курицы» и надпись «Аэрофлот».

Широкое крыльцо указывало на публичность и популярность данного заведения. На нескольких пластиковых креслах да дощатых скамейках сидели пассажиры, ожидая регистрацию на рейс. В углу просторного помещения на больших вещевых мешках, скинутых под лестницу, ведущую на второй этаж, расположились охотники или рыболовы, которые облюбовали эти края в поисках золотого тайменя. Они азартно резались в карты, не обращая никакого внимания на входящую в помещение публику. Охотничьи лайки спали тут же под лавками.

Лютый, удовлетворенный складывающимися обстоятельствами сам себе улыбнулся, увидев свое отражение в стекле. Он огляделся, и его взгляд уперся в «Буфет». Вспомнив о том, что до Красноярска придется лететь голодном, он подошел к прилавку.

Свобода впервые так опьяняла и он не находил себе места. Сейчас ему хотелось скорее добраться до большой земли, чтобы там пересесть на самолет и улететь в свой родной Калининград, где прошли его детские и юношеские годы. Там в старинном немецком городе по улице Гагарина жила мама. Все это время она ждала его и ежедневно молилась о его скором возвращении. Каждую неделю он писал, матери теплые письма и два три раза в неделю получал от неё ответы. А вот долгожданных писем от бывшей жены Ленки, он дождаться не мог. Стоило ему попасть под следствие, как она «вильнула хвостом», и тут же подала на развод.

Мать всегда остается матерью. Только материнская любовь да её шерстяные изделия, которые она вязала собственными руками, долгие месяцы согревали Сергея в лютые сибирские морозы. Мама – вот это тот человек, который был в этом мире единственным и родным. Сергей знал, что мать никогда не бросит и, не забудет своего сына, очутившегося там, где когда-то Иосиф Сталин, коротал свои дни в царской ссылке.

Буфет аэропорта манил к себе запахами «деликатесов» местной национальной кухни. Подогреваясь тут же в микроволновой печи из полуфабрикатов, они расползались по чужим желудкам, пополняя кассу местного «буфетного олигарха». Ожидая самолет, Лютый, ощутил легкий голод, который давал о себе знать. Ведь с самого утра он ничего не ел кроме выпитого чифиря, который на время притупил чувство голода.

В голове проскользнула крылатая фраза, вырванная из памяти, – «а в тюрьме сейчас макароны дают». Желудок слегка заурчал, давая понять, что пришла пора кинуть в него что-то съедобное. За сутки до освобождения Сергей, кроме чая и хлеба ничего не ел. Он старался освободить желудок от перловой каши, чтобы выйдя на волю, и испытать радость от вкушения кулинарных изысков местной национальной кухни. Все эти годы, он грезил жареной картошкой с грибами, и простым деревенским салом с русской горчицей. Он мечтал о хорошей свиной отбивной, о жареной курочке, о бутылочке грузинского вина, которое могло наполнить его кровь энергией жизни и силой.