Нортенгерское аббатство

Джейн Остен

Нортенгерское аббатство

© Перевод. Д. Целовальникова, 2026

Школа перевода Баканова, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Предисловие переводчика

Между бюветом и аббатством: несколько слов о реалиях и нравах эпохи

Перед читателем – необычайно увлекательный роман-взросление и одновременно роман – столкновение вымышленной реальности с настоящей жизнью. Он создавался на пике популярности творчества знаменитой и по сей день королевы готики Анны Радклиф с ее таинственными замками, семейными проклятиями и роковыми тайнами. Однако «Нортенгерское аббатство» примечательно не только пародийной линией и полемикой с готическим и просветительским романом – это еще и глубокий, вдумчивый рассказ о жизни и нравах английского общества на рубеже XVIII–XIX веков. Джейн Остен – настоящий мастер психологизма, причем она весьма экономна в средствах изображения, обладает чувством меры и удивительной правдивостью в описании чувств. Ее романы до сих пор поражают верностью жизненной правде, умением автора подметить и отобразить в повседневном типическое, найти поведению персонажей четкие социальные и финансовые мотивировки и создать поразительно живые и разносторонние характеры.

Помимо юмора и тонкой иронии, столь любимых читателями Остен, основу ее творческого метода составляет принцип художественной достоверности: она пишет лишь о доподлинно ей известных вещах – изображает обычную, вполне заурядную жизнь своего времени и круга с массой бытовых подробностей, которые служат и предметом изображения, и средством для раскрытия характеров и внутренних конфликтов. Причем нельзя сказать, что она копирует с натуры, нудно перечисляя мельчайшие подробности уклада и окружающей обстановки – нет, она виртуозно отбирает самое ценное и типичное, не перегружая текст бесконечными описаниями внешности персонажей, интерьеров или архитектуры каждого мало-мальски значимого здания.

Времена меняются и вместе с ними – нравы и быт, поэтому современному читателю многое в описании старой Англии может показаться непривычным. Безусловно, человеческие чувства и традиционные ценности – любовь, семья, воспитание, становление личности – остаются неизменными, и все же исторические и бытовые реалии порой сильно отличаются от наших и требуют пояснений. Таким образом, перед переводчиком стояла непростая творческая задача: сделать перевод понятным для современного читателя и передать неповторимый голос Джейн Остен, ее тонкую иронию, способную одновременно пародировать готические штампы и выстраивать психологически достоверный сюжет. Текст насыщен реалиями георгианской эпохи (социальными условностями, топографическими и бытовыми деталями, литературными аллюзиями – от названий популярных романов до скрытых цитат), и часть пояснений вынесена в постраничные сноски, а часть – в предисловие, где дан краткий путеводитель по топографии Бата и светским нравам эпохи. Это позволяет современному читателю погрузиться в мир романа естественно, не спотыкаясь об исторические справки, не теряя авторских смысловых акцентов и не рискуя упустить иронию Остен, которая часто строится именно на контрасте «высокого» и «обыденного».

Главной сценой в романе «Нортенгерское аббатство» выступает великолепный Бат – самый модный курорт георгианской Англии рубежа XVIII и XIX веков. Выстроенный из теплого золотистого камня в живописной долине реки Эйвон, этот город служил не только здравницей для состоятельных англичан, но и, по сути, ярмаркой невест и местом для демонстрации статуса. Сюда приезжали на зимний сезон, чтобы пить целебные воды в знаменитом бювете, прогуливаться по роскошным улицам и искать выгодную партию в бальных залах. Остен не просто воссоздает Бат по своим личным впечатлениям – каждое название улицы, площади или здания упомянуто вовсе не случайно, по ним можно определить социальную принадлежность и уровень дохода персонажа. К примеру, просторные квартиры на Милсом-стрит считались весьма респектабельными и стоили очень дорого, жилье на Палтни-стрит подчеркивало солидный статус и достаток его обитателей, а меблированные комнаты на Эдгар-билдингс были жильем классом ниже – более скромным и доступным для людей среднего достатка. Престижные Аргайл-стрит и Бат-стрит служили главными пешеходными артериями курорта, по которым почтенная публика ежедневно стекалась из жилых кварталов к центрам светской жизни – минеральным водам бювета и бальным залам; на батской Бонд-стрит располагались модные лавки и кофейни. Примечательно, что по вечерам и в плохую погоду персонажи романа передвигаются не в экипажах, а в портшезах: в Бате той эпохи их широко использовали для коротких поездок, поскольку на узких улицах они были удобнее и маневреннее карет.

Светская жизнь Бата сосредоточена вокруг нескольких центров притяжения. Утром и днем общество направляется в знаменитый бювет, построенный в 1789–1799 гг. по проекту архитектора Томаса Болдуина, где посетители пьют минеральную воду из горячих источников, заводят полезные знакомства, обсуждают новости и демонстрируют наряды. Доступ туда платный: посетители приобретают абонемент на определенное количество посещений или на весь сезон. Кстати, по традиции, в Бате велись книги записей имен всех приехавших на курорт представителей благородного сословия. Эти списки выставляли в общественных местах и публиковали в газетах, чтобы отдыхающие могли знать, кто из их знакомых находится в городе.

Вечера отдыхающие проводят в Верхних или Нижних залах – двух главных общественных зданиях Бата эпохи Джейн Остен, где проходили балы, концерты, чаепития и карточные игры. Их посещение, опять же, требовало подписки. Верхние залы считались более фешенебельными, Нижние были доступнее для среднего класса. Для героев романа эти залы – место светского общения, демонстрации статуса и поиска выгодной партии. Здесь же, на балах и прочих увеселительных мероприятиях, можно было встретить и приходского священника: англиканские пастыри в повседневной жизни не носили специального облачения, а одевались как светские джентльмены, что позволяло им свободно участвовать в светской жизни курорта.

Кроме этих обязательных для посещения мест в романе также упоминается Кресент (позднее Ройял-Кресент или Королевский полумесяц) – знаменитый архитектурный ансамбль, памятник георгианской архитектуры XVIII века, представляющий собой эффектную полукруглую дугу из тридцати домов в три этажа; в те времена – изысканное и престижное место для прогулок, где собиралось лучшее общество.

Помимо Бата в романе фигурируют и его окрестности: живописные возвышенности Лэнсдаун-хилл и Уикские скалы, соседний курортный городок Клифтон и портовый Бристоль с их знаменитыми безделушками из шпата и кварца – так называемыми бристольскими алмазами, которые добывали в ущелье Эйвона и продавали туристам как памятные сувениры «с вод». В этот достоверный ландшафт автор вписывает и вымышленные локации: уютную пасторскую деревню Вудстон, родной дом героини в Фуллертоне и, конечно, окутанное готическим духом Нортенгерское аббатство. Само название поместья напоминает об эпохе английской Реформации 1530-х годов, когда после разрыва короля Генриха VIII с Римом и роспуска монастырей их земли и здания были конфискованы казной и розданы или проданы представителям знати и джентри, в результате чего древние обители превратились в частные владения.

Нравы эпохи Джейн Остен заслуживают отдельного разговора, здесь же мы коснемся лишь трех важных моментов. Во-первых, светское знакомство не могло состояться без официального представления, поэтому ключевой фигурой на балах в Ассамблейных залах Бата был распорядитель: он следил за порядком и соблюдением этикета, представлял друг другу незнакомых гостей и при необходимости назначал дамам кавалеров. (В романе эту роль выполняет историческое лицо – мистер Джеймс Кинг, распорядитель в Нижних залах с 1785 по 1805 год.) Кроме того, мужчина не мог пригласить даму более чем на два танца подряд – такой жест воспринимался окружающими как свидетельство серьезной симпатии, фактически как публичное объявление о намерениях. Во-вторых, свобода для девушки из сословия джентри была иллюзорной. Появиться на публике без сопровождения (компаньонки или родственника), отправиться на слишком долгую пешую прогулку или поехать в открытом экипаже наедине с мужчиной, не являющимся близким родственником, – все это граничило с катастрофой для репутации. И, в-третьих, путь от первого поклона до алтаря был обставлен строгими условностями. Даже переписка между молодыми людьми допускалась лишь после официального оглашения помолвки. Любое отступление от этого протокола становилось для Остен предметом ироничного, а порой и сурового разбора.

Впрочем, сама Джейн Остен прекрасно понимала, что эти условности со временем утратят значение. В предисловии к долгожданной публикации «Нортенгерского аббатства» она с грустью замечает, что «описанные в романе места, манеры, книги, взгляды» со временем изрядно устарели. К моменту выхода книги готическая мода действительно угасла: на смену ей пришла эпоха исторических романов Вальтера Скотта. Нам остается лишь гадать, какой искрометной могла бы стать пародия Остен на рыцарские романы, доживи она до расцвета их славы. За прошедшие два столетия произошли еще более серьезные изменения – английская литература стала совершенно иной, курортные традиции Бата канули в Лету, правила светского общения превратились в исторический факт. Однако за внешними приметами эпохи сохраняется то, что не зависит от времени: взросление, умение отличать фантазию от реальности, верность собственным чувствам и поиск подлинной привязанности в мире светских условностей.

Дарья Целовальникова

От автора

Эту маленькую вещицу автор закончила в 1803 году, надеясь на скорую публикацию. Книготорговец рукопись купил и даже дал объявление о скором ее издании, но почему-то дальше дело не пошло. Весьма странно, согласитесь: зачем покупать рукопись, если не собираешься ее публиковать! Впрочем, ни автора, ни читающую публику это занимать не должно, разве что следует принять во внимание тот факт, что жизнь не стоит на месте. За минувшие тринадцать лет много чего произошло, и описанные в романе места, манеры, книги, взгляды претерпели довольно значительные изменения.

Глава 1

Никто, знавший Кэтрин Морланд в младенчестве, и не подумал бы, что ей суждено стать героиней романа. Положение в свете, образ жизни родителей, ее собственная внешность и нрав – все это отнюдь не располагало к подобной участи. Отец ее был священником – вовсе не бедным или нерадивым, а весьма уважаемым, носил простое имя Ричард и внешность имел вполне заурядную. Два прихода и неплохое наследство позволяли ему не переживать о хлебе насущном, и своих дочерей он вовсе не был склонен держать взаперти. Мать ее отличалась весьма похвальным практичным здравомыслием, добрым нравом и, что еще удивительнее, крепким здоровьем. До Кэтрин она родила троих сыновей и вместо того, чтобы, как и полагается, умереть при родах, не только выжила, но и произвела на свет еще шестерых отпрысков, благополучно их вырастила и до самой старости наслаждалась отменным самочувствием. Семья с десятью детьми всегда слывет прекрасной семьей, независимо от их внешних данных, и Морланды брали скорее количеством, чем качеством – все отпрыски были весьма неказисты, и Кэтрин на протяжении многих лет мало чем среди них выделялась. Фигурка – тощая и угловатая, кожа тусклая, темные волосы – жидкие и прямые, черты лица резкие – внешность так себе; что же до ее нрава, то он сулил еще меньше перспектив. Она обожала все мальчишеские забавы и предпочитала крикет не только игре в куклы, но и более подходящим для героини утехам нежного возраста – ухаживать за хомячком, кормить канарейку или поливать розовый куст. Возиться в саду ей не нравилось, и цветы она рвала по большей части из озорства – по крайней мере, такой вывод напрашивается сам собою, поскольку Кэтрин предпочитала те, которые трогать запрещалось. Таковы были склонности девочки, а ее таланты поражали ничуть не меньше. Она ровно ничего не могла понять или выучить без толкового наставления, порой же не помогало и оно, поскольку Кэтрин часто бывала невнимательна и даже туповата. Мать билась с ней три месяца, чтобы затвердить «Мольбу нищего»[1], и, несмотря на это, ее сестра Салли, следующая по возрасту, декламировала стих гораздо лучше. Впрочем, нельзя сказать, что Кэтрин все усваивала туго – ни в коем случае, ведь басню «Зайчиха и ее многочисленные друзья»[2] она запомнила мигом, как любая другая девочка Англии. Матери хотелось, чтобы она выучилась музицировать; Кэтрин загорелась идеей, поскольку ей нравилось бренчать на клавишах старого, давно заброшенного спинета, и в восемь лет приступила к занятиям. Она продержалась год и возненавидела инструмент всем сердцем, и миссис Морланд, которая вовсе не желала развивать у дочерей таланты вопреки их способностям или желаниям, позволила ей бросить занятия. День, когда родители распрощались с учителем музыки, стал одним из самых счастливых в жизни Кэтрин. К рисованию душа ее тоже не особенно лежала, правда, если ей удавалось раздобыть чистую страничку из письма матери или любой другой клочок бумаги, она охотно выводила на нем домики и деревья, кур и цыплят, причем на удивление одинаковых. Отец учил ее письму и счету, мать – французскому; ни в том ни в другом она не блистала и по возможности старалась увиливать от уроков. Странная, непостижимая натура! – ибо при всех порочных склонностях, проявившихся к десяти годам, сердце у Кэтрин было доброе, нрав – кроткий, упрямилась она редко, дралась еще реже, с младшими обращалась очень ласково, почти их не тиранила; да к тому же была ужасной непоседой и сорвиголовой, терпеть не могла сидеть смирно, соблюдать тишину и чистоту и больше всего на свете любила скатываться кубарем с зеленого холма позади дома.

Такова была Кэтрин Морланд в возрасте десяти лет. К пятнадцати годам она заметно похорошела: начала завивать волосы и мечтать о балах, цвет лица посвежел, черты смягчились, в глазах появился живой блеск, фигурка стала более женственной. Прежняя грязнуля внезапно увлеклась нарядами, а там пришла и любовь к опрятности; теперь Кэтрин с удовольствием ловила на себе родительские взгляды и слышала, как отец с матерью отмечали произошедшие в ней перемены. «Кэтрин у нас расцветает – стала почти красавица». И как же услаждали ее слух эти слова! Для девушки, привыкшей пятнадцать лет считать себя дурнушкой, выглядеть почти красавицей – достижение, вызывающее куда больше восторга, чем для той, которая красавицей уродилась.

Миссис Морланд была женщиной очень доброй и желала, чтобы ее дети выросли людьми достойными, но была так занята деторождением и хлопотами о младших, что старшие дочери волей-неволей приучались к самостоятельности, и поэтому нет ничего удивительного в том, что к четырнадцати годам Кэтрин, которая по своей натуре в героини романов не годилась, предпочитала крикет, бейсбол, верховую езду и беготню по полям – книгам, по крайней мере, книгам назидательным, ибо к чтению как таковому не питала ни малейшей неприязни, лишь бы книга не пыталась ничему научить, лишь бы в ней был только сюжет и никаких серьезных размышлений. Однако с пятнадцати до семнадцати лет она стала готовиться к новому амплуа – прочла все сочинения, какими обязаны зачитываться героини романов, чтобы напитать свою память цитатами, столь полезными и утешительными в превратностях насыщенной событиями жизни.

Из Александра Поупа она усвоила, что следует порицать тех, кто

…носит маску нарочитой скорби[3].

Из Томаса Грея почерпнула, что

Многие цветы в пустыне расцветают, напрасно источая аромат[4].

Из Джеймса Томсона узнала, что

Нет отрадней задачи,Чем учить росток помысла,Как пробиваться![5]

А в Уильяме Шекспире обнаружила целый кладезь премудрости – в том числе, что

Пустяки, что как воздух легки,Для ревнивцев весомы,Как Писанья слова[6].

А также что

Бедная букашка, под пятою нашей умирая,В своем ничтожестве страдаетНичуть не меньшеГибнущего исполина[7].

И что юная девушка, когда влюблена, всегда выглядит словно

Терпение на пьедестале,Что улыбается своей кручине[8].

Пока все шло вполне прилично и во многом Кэтрин делала явные успехи: сонетов не писала, зато приучила себя их читать; не могла вызвать восторгов гостей, сыграв на фортепьяно прелюдию собственного сочинения, зато умела слушать других исполнителей почти без устали. Хуже всего дело обстояло с рисованием – держать в руках карандаш она совершенно не умела, по крайней мере, не смогла бы набросать профиль возлюбленного, появись у нее таковой. И тут Кэтрин совершенно не дотягивала до подлинно героической высоты. Своей скудости она пока не сознавала, поскольку у нее и возлюбленного-то не было, чтобы его изображать. К семнадцати годам она не встретила ни одного приятного юноши, который тронул бы ее сердце, ни в ком не пробудила страсти и не снискала особого восхищения, разве что весьма умеренного и мимолетного. Не правда ли, странно? Но странности обычно находят объяснение, если как следует поискать причину. Во всей округе не нашлось ни одного лорда – даже захудалого баронета. Среди знакомых семьи Морланд никто не приютил и не взрастил мальчика, подброшенного на порог, – ни одного юноши таинственного происхождения. У отца Кэтрин не имелось подопечного, а у местного сквайра – детей.

Впрочем, если уж юной леди суждено стать героиней романа, даже зловредность сорока ближайших семейств в округе не в силах ей помешать. Непременно что-нибудь произойдет, и на ее пути возникнет герой.

Мистер Аллен, крупный землевладелец из Фуллертона (деревушки в Уилтшире, где жили Морланды), по предписанию врачей собрался в Бат, чтобы подлечить подагру, и его супруга, женщина доброго нрава, весьма расположенная к мисс Морланд и, вероятно, понимавшая, что, если приключения не ждут юную леди в родной деревне, ей нужно отправиться на их поиски в чужие края, пригласила ее составить им компанию. К неописуемой радости Кэтрин, мистер и миссис Морланд, конечно же, дали согласие на поездку.

Глава 2

В дополнение к сказанному выше о внешних данных и душевных качествах Кэтрин Морланд, которой предстояло вкусить всех трудностей и опасностей шестинедельного проживания в Бате, для вящего удобства читателя – на случай, если последующие страницы оставят его в неведении о подлинном облике нашей героини – отметим: натура ее была нежная и привязчивая, нрав – простой и веселый, без малейшей чванливости или жеманства; манеры лишь недавно утратили отроческую угловатость и застенчивость; внешность – приятная, а в удачные дни и вовсе миловидная; ум же был неразвит и малосведущ, как и свойственно женскому уму в семнадцать лет.

Казалось бы, к моменту отъезда материнская тревога миссис Морланд наверняка должна была достигнуть апогея. В последние пару дней тысячи грозных предчувствий о бедах, которые грядущая разлука навлечет на возлюбленную дочь, переполнили бы печалью сердце и заставили ее пролить реки слез; в прощальной беседе с мудрых уст нескончаемым потоком хлынули бы самые сокровенные и важные советы. Предупреждения о бесчинствах лордов и баронетов, так и норовящих силой увлечь юную леди на какую-нибудь уединенную ферму, могли бы облегчить ей сердце. Да и кто бы не озаботился столь важными наставлениями? Однако миссис Морланд так мало знала о лордах и баронетах, что не имела ни малейшего представления об их пагубных привычках и совершенно не подозревала о грозящих дочери опасностях. Ее напутствие ограничилось следующим: «Прошу, Кэтрин, хорошенько укутывай горло, когда будешь возвращаться из Залов по вечерам; и еще постарайся следить за своими расходами – заноси их в записную книжечку».

В силу обстоятельств Салли или, точнее, Сара (ибо какая юная особа по достижении шестнадцати лет не пожелает видоизменить свое имя, насколько возможно?), к этому времени непременно сделалась бы сестре ближайшей подругой и наперсницей. Впрочем, как ни странно, она не потребовала, чтобы Кэтрин писала с каждой почтой, не вырвала у нее обещания рассказывать обо всех новых знакомствах или передавать в подробностях занятные разговоры, коими может изобиловать Бат. Морланды отнеслись к сей важной поездке с той сдержанностью и спокойствием, которые присущи обычным людям в обычной жизни, отнюдь не выказав утонченных и нежных чувств, которые должны были бы всколыхнуться в момент первой разлуки героини с семьей. Отец Кэтрин, вместо того чтобы предоставить ей у своего банкира неограниченный кредит или хотя бы вручить стофунтовую банкноту, выдал дочери всего десять гиней и пообещал прислать еще, если понадобится.

При столь малообещающих обстоятельствах они расстались, и путешествие началось. Прошло оно, как и положено, – чинно и благополучно. К сожалению, грабители им не встретились, буря не грянула, и даже экипаж не опрокинулся, дав возможность ввести героя в повествование. Лишь опасение миссис Аллен, вроде бы позабывшей на постоялом дворе свои калоши, слегка омрачило дорогу, да и то оказалось беспочвенным.

Они прибыли в Бат. В радостном предвкушении Кэтрин восторженно глазела по сторонам, разглядывая живописные окрестности и улицы, которые вели к гостинице. Она приехала за счастьем и уже чувствовала себя счастливой.

Вскоре они обосновались в уютных меблированных комнатах на Палтни-стрит.

Теперь уместно дать описание миссис Аллен, чтобы читатель мог судить, каким образом ее дальнейшие действия скажутся на невзгодах героини и ввергнут бедняжку Кэтрин в пучину отчаяния, столь свойственную завершающей части романа, – приведут ли к тому ее неблагоразумие, вульгарность и ревность, или же она станет перехватывать письма, оказывать на свою подопечную тлетворное влияние или просто выставит ее за порог.

Миссис Аллен принадлежала к тому многочисленному классу дам, в чьем обществе испытываешь изрядное удивление, что в мире нашелся мужчина, которому она приглянулась настолько, чтобы жениться. Она не блистала ни красотой, ни умом, ни талантами, ни хорошими манерами. Пристойная внешность, нрав спокойный и безучастно-равнодушный, пустой склад ума – вот и все, чем можно было бы объяснить выбор столь здравомыслящего мужчины, как мистер Аллен. И все же она превосходно годилась для того, чтобы вывести в свет юную леди, поскольку обожала везде бывать и со всеми общаться ничуть не менее любой юной особы. Ею владела поистине невинная страсть к нарядам, и посему выход нашей героини в свет не мог состояться прежде, чем ее компаньонка потратила три или четыре дня на изучение местной моды и обзавелась платьем новейшего фасона. Кэтрин также совершила несколько покупок, и, когда все дела были улажены, наступил знаменательный вечер ее вступления в Верхние залы. Волосы девушки подстригла и уложила лучшая мастерица, новое платье надели и расправили со всей тщательностью, и миссис Аллен на пару с горничной заверили Кэтрин, что она выглядит в точности как должно. Ободренная их словами, Кэтрин надеялась, что хотя бы сможет пройти сквозь толпу без порицания. Что же до восхищения, она всегда ему радовалась, но особенно на него не рассчитывала.

Миссис Аллен прихорашивалась настолько долго, что в бальную залу они вошли совсем поздно. Сезон был в разгаре, народу битком, и наши две леди едва протиснулись внутрь. Мистер Аллен прямиком направился в салон для игры в карты, предоставив им наслаждаться давкой без него. Продвигаясь сквозь толпу мужчин у входа настолько быстро, насколько позволяла осторожность, миссис Аллен более заботилась о сохранности наряда, нежели об удобстве своей протеже; однако Кэтрин не отставала ни на шаг и цепко держала старшую подругу под руку, чтобы не потеряться в давке. К своему вящему изумлению, она обнаружила, что толпа по мере продвижения вглубь залы вовсе не поредела – наоборот, толкотня лишь усилилась, в то время как она воображала, что стоит им оказаться за дверью, и они с легкостью найдут себе места и смогут с комфортом наблюдать за танцами. Увы, дело обстояло совсем иначе, и, хотя с неутомимым усердием им удалось добраться до дальнего конца залы, там положение ничуть не улучшилось: танцующих они так и не увидели, лишь длинные перья дам. Но все же подруги шли дальше – впереди могло ждать что-нибудь лучшее, – и, проявив недюжинную ловкость и изобретательность, наконец очутились в проходе позади последнего ряда скамей с самыми высокими спинками. Здесь было несколько просторнее, и теперь мисс Морланд могла окинуть взглядом все общество внизу и все опасности, коим подвергалась, пока шла сквозь него. Зрелище впечатляло своим великолепием, и она впервые за весь вечер почувствовала, что попала на бал: ей ужасно захотелось потанцевать, но во всей зале у нее не было ни единого знакомого мужчины. Миссис Аллен делала в таком положении все, что могла, беспрестанно повторяя со свойственным ей благодушием: «Вот бы тебе удалось потанцевать, моя дорогая, жаль, что у тебя нет кавалера». Сперва юная подруга слушала ее сетования с признательностью, однако те повторялись так часто и так бесплодно, что вскоре утомили Кэтрин, и благодарить она перестала.