Не в ту дверь

- Нам пора, — говорил отец Алисы, поднимаясь с места так быстро, будто за ним гнались. — У нас ещё дела.

Василий Романович кивал сухо, не приглашая остаться. Алиса провожала родителей до калитки, и Ваня видел, как она сжимает зубы. Ей было стыдно. И обидно. Но она молчала.

Вечерами странная семья собиралась за ужином на первом этаже. Это был ритуал, который никто не обсуждал, но все соблюдали. В семь часов — за стол. Лариса готовила, Алиса накрывала, бабушка Галя раскладывала приборы — медленно, с дрожащими руками. Ваня садился во главе стола по правую руку от отца, хотя главным всё равно оставался Василий.

Анютка сидела в своём высоком стульчике с подносом, в окружении плюшевых игрушек, которых дед привозил каждый раз новыми.

Именно за ужином Ваня и видел главное.

Его железобетонный отец — тот самый, который мог одним словом уничтожить человека, который держал в страхе полгорода, который схватил жену за горло и прижал к стене — брал маленькую ложечку, зачерпывал суп или кашу и кормил Анютку.

Осторожно. Терпеливо. Дуя на каждую ложку.

- Открой ротик, маленькая, — говорил он голосом, которого Ваня не слышал никогда. — Для дедушки. Вот так. Умница.

Анютка хлопала ресницами, открывала рот и смотрела на деда с таким обожанием, какое не дарила никому.

После ужина Василий Романович обязательно играл с внучкой. Они строили башни из кубиков, смотрели мультики или просто сидели на ковре, и дед рассказывал ей сказки — страшноватые, с крутыми поворотами, но всегда с хорошим концом.

- А почему волка убили? — спрашивала Анюта.

- Потому что волк, маленькая, не знал, кого нельзя трогать, — отвечал Скороходов. — А бабка с дедом знали. И охотники знали. Всегда надо знать, кто в доме хозяин.

Ваня смотрел на это и думал о том, как странно устроена жизнь. Он никогда не видел отца таким. Мягким. Терпеливым. Почти счастливым.

Лариса смотрела на этого мужчину и прекрасно понимала. На его долю выпали непростые времена. Он выжил в лихие годы, когда люди гибли за простое слово, когда друзья становились врагами, когда каждый день мог оказаться последним. Он не умел по-другому. Делал всё жёстко. Потому что другой язык мир не понимал. Но впервые в жизни он делал правильно.

Он любил по-своему сына — требовательно, без нежностей. И обожал внучку — безоговорочно, полностью, всей своей прожжённой душой.

Ваня с Алисой тем временем примирились со своей судьбой. Это было похоже на деловой договор: общий быт, общая дочь, общие ужины. Алиса перестала ждать, что Ваня полюбит её. Ваня перестал злиться, что не любит. Они спали в одной кровати, занимались сексом и не мучили друг друга разговорами о чувствах. Их брак выглядел даже образцовым.

Со временем Лариса переселилась в спальню Василия. Это случилось незаметно — сначала он оставался у неё после вечернего чая, потом она провожала его до комнаты, потом перестала возвращаться. Ваня узнал об этом, когда однажды утром вышел на кухню и увидел отца в халате, который наливал себе кофе.

- Доброе утро, — сказал Василий спокойно, будто так и было всегда.

Ваня кивнул. Плевать. Ему уже давно было плевать на то, как живут взрослые. Главное, чтобы его Анютка была сыта и спокойна.

А Лариса... Лариса расцвела. Ваня не узнавал мать — она улыбалась, смеялась, даже иногда шутила. Бабушка Галя сначала косилась, качала головой, но потом привыкла. Она слишком хорошо знала, что такое жить с пьяным деспотом, чтобы осуждать дочь, которая наконец обрела покой.

Скороходов доказал: пусть он с крутым нравом, со своими закидонами, со своими методами, которые другим могли показаться зверскими, но своей семье он не враг.

Так прошло шесть лет.

Иван уже работал в банке отца. Василий брал его с собой на переговоры, учил чувствовать людей, видеть фальшь, слышать ложь. Поначалу Ваня ошибался, терял деньги, злился. Отец терпел — редко, но терпел. А потом всё пошло.

- У тебя нюх, — сказал ему однажды Василий. — Ты чувствуешь, где бабло нечистое. Не знаю, откуда это в тебе — не от меня точно. Но пользуйся.

Анютка пошла в школу. Первый класс, белые банты, огромный ранец с единорогом и слёзы, потому что «я остаюсь с чужими тётями».

Василий Романович приехал на линейку. Стоял среди других родителей — огромный, серьёзный, в дорогом костюме, с букетом цветов, который сжимал так, будто это оружие. А когда Анюта прочитала первый в жизни стишок, дед захлопал громче всех.

- Моя внучка, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Моя.

Ваня смотрел на дочь, на отца, на мать, которая держала под руку бабушку Галю, и вдруг поймал себя на мысли, что эта странная, слепленная из осколков и компромиссов семья — единственное, что у него есть.

Он никогда этого не выбирал. Но теперь уже не представлял другой жизни.

А через год всё рухнуло.

Глава 5.

Он никогда не ходил по врачам. Не считал нужным. Человек, который прошёл девяностые, который видел смерть в упор и не моргнул, — какой-то халат с фонендоскопом ему не указ. Если болит — перетерпишь. Если не перетерпелось — значит, так надо.

Василий Романович Скороходов не жаловался никогда. Ни на что.

Поэтому когда он вдруг начал сдавать — похудел за месяц, пожелтел, стал задыхаться после двух ступенек — никто сразу не понял. Лариса предлагала вызвать врача на дом. Он отмахивался: «Ерунда, старая болячка». Ваня предлагал частную клинику — отец только усмехался: «Там такие же идиоты в белых халатах, только ценники другие».

Анютка спрашивала: «Деда, а почему ты не играешь со мной в догонялки?» И дед гладил её по голове и отвечал: «Дедушка старый, маленькая. Скоро ты сама меня догонять будешь».

Его уговорили. Вернее, не уговорили — он сам упал в коридоре, и Лариса вызвала скорую, уже не спрашивая.

Диагноз поставили быстро. Рак поджелудочной железы. Четвёртая стадия. Метастазы в печень и лёгкие. Не операбельно.

Врач говорил тихо, глядя в пол, и мял в руках шариковую ручку. Лариса сидела белая, как стенка. Иван смотрел в окно и не видел ничего. А Василий Романович спросил единственное:

- Сколько?

- Месяца три-четыре, — ответил врач. — Максимум — полгода.

- Понятно. — Скороходов поправил воротник и встал. — Спасибо, доктор. Дальше мы сами.

Он вышел из кабинета с прямой спиной. Лариса побежала за ним, схватила за руку, заплакала. Он обнял её — неловко, не привыкший к нежностям — и сказал:

- Тише, Лара. Всё хорошо. Я пожил уже.

Дома он позвал их обоих — Ларису и Ваню — в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло — в то самое, из которого обычно руководил миром, — и вдруг стало видно, как он сдал. Кресло казалось слишком большим.

- Садитесь, — сказал он. — Разговор есть.

Они сели напротив. Лариса вытирала слёзы, Иван сидел каменный.

- Я вам благодарен, — начал Василий тихо, не своим голосом — без металла, без стали. — Обоим. Что вы были в моей жизни.

Лариса всхлипнула, хотела что-то сказать.

- Не перебивай, — остановил он её мягко. — Я не умею говорить красиво. Скажу как есть. Ты, Лара, прости меня, что тогда, в молодости... — Он замолчал, сжал челюсти. — В общем, прости. Дурак был.

- Васенька... — начала Лариса.

- Дай закончить. — Он перевёл взгляд на Ваню. — Сын. Ты знаешь, почему я не настаивал, чтобы ты взял мою фамилию? Скороходов — она громкая. Думаешь, это подарок?

Ваня молчал.

- Нет, — ответил сам себе Василий. — Это груз. С моей фамилией на тебя бы смотрели волками. Враги бы нашли быстрее. А фамилия Разумовского — она тихая, не за что зацепиться. — Он усмехнулся, и усмешка получилась горькой. — Пусть «граф», зато свой.

- Пап... — Ваня хотел сказать что-то, но отец поднял руку.

- Погоди. Самое главное. Есть вещи, о которых вам лучше не знать. В моём деле... — он помолчал, подбирая слова, — в моём деле не бывает чистых рук. Я сделал то, что сделал. Кого-то пережил. Кого-то... сам. Вы не знаете ничего. И не узнаете. Так надо.

Он посмотрел на Ларису, потом на Ваню. Глаза у него были светлыми — Ваня никогда не видел у отца таких глаз.

- Я вас любил. По-своему. Как умел.

Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной.

- Всё. Идите.

Лариса вышла, зажимая рот ладонью. Иван задержался на секунду.

- Ты чего? — спросил отец, не оборачиваясь.

- Останусь, — сказал Ваня.

- Не надо. Иди к дочке.

Ваня вышел. А через минуту вернулся, потому что услышал странный звук. Он думал, что отец упал. Но Василий Романович Скороходов стоял у окна и плакал. Тихо, беззвучно, в первый и последний раз в жизни.

Ваня закрыл дверь и отошёл.

Через три дня, когда все немного отошли, Василий позвал Ваню одного.

Сидят на кухне, пьют чай. Василий — с мёдом, он вдруг полюбил мёд.

- Сынок, — сказал он, глядя в кружку. — Если вы разойдётесь с Алисой... оставь Анютку с собой.

Ваня поднял глаза.

- Ты о чём, пап?

- О том. Я видел, как вы живёте. Без любви, без огня. Рано или поздно треснет. Не вините друг друга — так сложилось. Но дочку не отдавай. Она твоя. Понял?

- Понял, — ответил Иван.

- Молодец, — сказал отец, как всегда, когда Ваня соглашался. Помолчал. Потом добавил, глядя куда-то в стену, и перевёл на сына мутные от болезни, но всё ещё цепкие глаза. – И ещё, сын. Ты умный, но в одном дурак. Думаешь, бабу деньгами удерживают. Нет. Удерживают тем, что ты без неё – не ты. Запомни. Когда встретишь такую – не скупись. Не на деньги – на себя.

И больше они к этому не возвращались.

Василий Романович умер через четыре месяца. Тихо, во сне. Лариса утром проснулась — он лежал с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и улыбался. Впервые в жизни спокойный.

Похоронили на центральном кладбище – уважительно. Пришло много людей. Говорили правильные слова. Иван стоял у гроба и не слышал ни слова. Анютка держала его за руку и плакала, но тихо — как учил дед: «Не позорь семью».

Лариса не плакала на похоронах. Она заплакала через три дня, когда разбирала его вещи и нашла под подушкой её фотографию — молодую, смеющуюся, ту самую, которую он сделал, когда они только встретились. На обороте было написано: «Лара. Прости. Я всё помню».

Через год Иван с Алисой разошлись.

Не громко, без скандалов, без дележа. Алиса пришла и сказала:

- Вань, я устала. Мы не любим друг друга. Давай разведёмся.

Он посмотрел на неё и вдруг впервые увидел не жену, не мать своей дочери, а просто уставшую женщину, которую в восемнадцать лет приговорили к браку без права на любовь.

- Давай, — сказал он.

Она собрала свои вещи, документы, ноутбук. И когда уже стояла в дверях, обернулась:

- Аня остаётся с тобой?

- Да, — сказал Ваня. – Ты можешь видеть её когда хочешь.

Алиса кивнула. У неё была другая жизнь впереди — новая, свободная. А Ваня остался с дочкой, с матерью, с бабушкой Галей и с домом, который купил его отец.

Он часто вспоминал тот разговор на кухне. «Оставь Анютку с собой». Тогда он не понял, почему отец сказал именно так. Теперь понял.

Скороходов знал, что сын останется один. И знал, что единственное, что не даст ему сломаться — это маленькая девочка с бантами, которая каждое утро кричит: «Папа, а где мой второй носок?»

Ваня улыбался. Учился быть один.

А бизнес тем временем требовал своё. Банк, кредиты, сделки, люди, которые хотят твоего падения. И через два года после смерти отца Иван Васильевич Разумовский понял, что отец был прав: фамилия Скороходова — это груз. А фамилия Разумовского — это щит.

Но щит не спасает от всего.

Особенно когда ты сам, по своей воле, открываешь дверь, которую лучше было не трогать.

Глава 6.

Иван Васильевич Разумовский стоял у окна своего кабинета.

За спиной — столица, небоскрёбы, деньги, власть. Перед глазами — отражение в стекле: сорокалетний мужчина в дорогом костюме, с модной стрижкой, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

Банк отца вырос в три раза. Своих врагов Разумовский не убивал — он их покупал. Дороже, чем конкуренты. Честнее, чем ожидалось. Он научился тому, чему отец не успел: договариваться там, где Скороходов давил. Иван был жёстким, но не звериным. Холодным, но не жестоким. Своим — но на расстоянии.

За годы после смерти отца он ни разу не допустил мысли, что нужно жениться снова. Зачем? Женщин всегда было много. Тех, кто хотел его денег. Тех, кто хотел его связей. Тех, кто хотел просто красивую жизнь рядом с сильным мужчиной. Он никому не отказывал в удовольствии побыть рядом — ровно до тех пор, пока не становилось скучно.

Ни одна не задержалась дольше полугода. Кроме Кати.

Катя пришла к нему пять лет назад. Двадцать два года, свежий диплом, огромные глаза и полное отсутствие опыта. Он тогда думал: «Ещё одна крашенная кукла, через месяц уволится». Но Катя оказалась не пустышкой. Умненькая, хваткая, соображала на лету, запоминала всё с первого раза, не боялась брать на себя ответственность. Через три месяца она знала о его делах больше, чем его финансовый директор.

И конечно, как босс, Иван Васильевич положил на молоденькую секретаршу глаз. Куда ж без этого.

Всё было банально и удобно. Он мог нагнуть её в кабинете, когда надо — прямо на рабочем столе, раздвинув бумаги с отчётами. Мог взять на недельку на какой-нибудь курорт — она собирала чемодан за пятнадцать минут и не ныла, если рейс задерживали. Мог приехать к ней на квартирку — уютную, чистую, которую она снимала сама, не прося у него ни копейки лишнего.

Катя была идеальной. Не потому что идеальная вообще. А потому что идеально подходила ему.

Но он всегда возвращался домой. Туда, где жили его мать и дочь. Бабушка Галя покинула этот мир тихо — уснула и не проснулась, как когда-то её зять. Лариса теперь жила одна на втором этаже в комнате Василия. Они с Ваней пили чай каждый вечер, и он рассказывал ей про дела, а она кивала и иногда давала советы — женские, которые почему-то работали лучше любых бизнес-консультаций.

Анютка выросла. Ваня смотрел на неё и не верил, что эта высокая, красивая, уверенная в себе девушка — та самая кроха, которую он боялся взять на руки. Она закончила школу с золотой медалью, поступила на юрфак. Замуж она выскочила на втором курсе университета.

Ваня тогда бесился. Не потому, что зять был плохим — нет, парень оказался достойным, из приличной семьи, с головой на плечах. А потому, что Ваня не был готов. Ему казалось, что Ане всё ещё восемь лет, что она бежит к нему с разбитой коленкой, что он — её главный мужчина.

На свадьбе он напился. Впервые. Лариса молча уложила его спать, а утром сказала:

- Отпусти, Вань. Она счастлива.

И он отпустил.

Теперь Аня жила в соседнем районе, приезжала иногда в гости и каждый раз привозила с собой маленькое розовощёкое чудо, которое орало и требовало, чтобы его немедленно подбросили к потолку.

Ваське было чуть больше года. Толстенький, румяный, с огромными глазами и совершенно дедовским характером. Ваня души в нём не чаял. Он, сорокалетний банкир, державший в страхе полфинансового сектора, мог час возиться с внуком на ковре, изображая самолёт, корову и паровозик из Ромашкова.

- Ты бы видел себя со стороны, — смеялась Аня. — Ужас просто.

- А ты помолчи, — огрызался Ваня, подбрасывая Ваську. — Дай деду внука понянчить.

Он был счастлив. Настолько, насколько может быть счастлив человек, у которого в жизни не было большой любви, но было всё остальное.

А месяц назад всё пошло наперекосяк.

Катя зашла в кабинет без стука — первый раз за пять лет. Села напротив, сложила руки на коленях и сказала:

- Иван Васильевич, я выхожу замуж.

Он поднял бровь. Внутри кольнуло — непонятно чем. Ревностью? Обидой? Чувством, что теряет что-то своё? Нет. Ни чем таким не кольнуло. Он прекрасно понимал, что это когда-нибудь это случится. Просто теперь надо искать секретаршу.

- Поздравляю, — сказал он сухо. — Кто счастливчик?

- Обычный парень. Инженер. — Она улыбнулась, и улыбка была искренней — такой, какой он у неё никогда не видел. — Он хороший.

- И что ты хочешь? — спросил Разумовский, хотя уже знал ответ.

- Есть два выхода, Иван Васильевич. — Катя говорила спокойно, без дрожи в голосе. Пять лет рядом с ним научили её не бояться. — Или вы женитесь на мне. Или дадите приданое и отпустите меня в новую жизнь.

Он помолчал. Посмотрел на неё долгим взглядом.

- Жениться я не буду, Катя. Ты это знаешь.

- Знаю, — кивнула она. — Тогда приданое.

Он назвал сумму. Она не торговалась. Поблагодарила и вышла.

А через день на её месте сидела новая секретарша — женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с безупречной причёской и лицом, которое не выражало ничего. Иван Васильевич сам отбирал её из трёх кандидатур. Две другие были моложе, симпатичнее, покладистее.

Он выбрал эту. Никаких соблазнов. Никаких намёков. Никакого секса с секретаршами.

- Ваши обязанности, — сказал он ей в первый день, — организация рабочего дня, документы, встречи. Всё.

- Поняла, — ответила та.

И с тех пор они не обменялись ни одним лишним словом.

Разумовский стоял у окна и смотрел на город. Вспоминал. Жизнь прошла — не то чтобы быстро, но как-то незаметно. Сорок лет. Банк. Дом. Мать. Дочь. Внук. Женщины, которых он не любил. Женщины, которые не любили его.

Катя выходила замуж. Хорошо. Правильно. Ей нужно устраивать свою жизнь. Иначе годы уйдут.

А он? Он остался один. Не в том смысле, что одинок — нет, рядом были люди. А в том, что не было никого, ради кого он проснулся бы утром с улыбкой.

Кроме Васьки, пожалуй. Васька — это да.

Он усмехнулся своим мыслям. Повернулся к столу, нажал кнопку интеркома:

- Валентина Петровна, приготовьте документы по сделке с «Трансойлом». И кофе, пожалуйста.

- Сделаю, Иван Васильевич, — ответила железная секретарша.

Он сел в кресло. Взял ручку. И вдруг поймал себя на мысли, что сейчас, ровно в эту секунду, он не знает, зачем просыпается по утрам.

Не знает, куда идти.

И не знает, в какую дверь стучать.

Глава 7.

Несколько дней Разумовский находился в ступоре.

Сам себе удивлялся. Мужик, сорок лет, видавший и не такое, а тут — на тебе. Какая-то секретарша, пять лет удобства, и вдруг ступор. Он приходил в банк, закрывался в кабинете, смотрел в монитор и не видел ни одной цифры. Валентина Петровна приносила кофе — идеальный, крепкий, без сахара, как он любил. Он брал чашку, делал глоток и ставил обратно.

Остывал. Снова просил горячий. Снова остывал.

Молодой мужик, бабу хочется. Это он мог признать себе честно, без соплей. Организм требовал своего — гормоны, привычка, назови как хочешь. А в приёмной сидит моложавая женщина, но тётя. Хорошая, грамотная, с опытом, но — тётя. И ни взгляда лишнего, ни улыбки. Всё по делу.

Проститутки — не про него. Никогда не было. Не потому, что такой правильный. Просто брезгливо как-то. И опасно. И отец когда-то сказал: «Бабу за деньги ты не покупаешь, Ваня. Ты её снимаешь на время».

В общем, тупик.

Можно, конечно, найти какую-нибудь молодую, свободную, без обязательств. Но когда? И где? И кто сказал, что она не окажется очередной Катей — удобной, умненькой, которая в нужный момент тоже захочет замуж или приданого?

Он поймал себя на мысли, что уже неделю ходит по этому кругу. И это бесило больше всего.

Олег Шувалов заметил его состояние сразу. Они сидели в переговорной после совещания по какому-то пустяковому договору, все разошлись, а Олег остался.

- Ты какой-то дерганый, — сказал он, закрывая папку. — Что случилось?

- Всё нормально, — ответил Иван, даже не подняв головы.

- Ага. У тебя глаз дёргается. Когда у тебя глаз дёргается, ты либо кого-то убить хочешь, либо у тебя баба ушла.

Иван промолчал. Олег усмехнулся и откинулся на спинку стула.

Олега Шувалова в банк брал ещё Василий Романович. Молодой парень, только с университета, с красным дипломом и горящими глазами. Скороходов тогда сказал: «Возьмём этого. Голова варит, и не боится спорить. Мне такие нужны». И не ошибся.

Олег вырос до начальника юридического отдела, женился, купил квартиру, родил двоих детей. И всё это — не отходя от банка. Свою половинку он встретил здесь же. Оля пришла на стажировку — молоденькая, смешливая, с косичками. Олег влюбился с первого взгляда, ухаживал полгода, а потом они поженились и до сих пор смотрели друг на друга, как кот на сметану.

Иван иногда завидовал этой паре. Белой, тихой, правильной завистью. Не той, от которой тошнит, а той, от которой тепло. Как в детстве, когда смотришь на чужую ёлку через окно — у тебя своей нет, но ты рад, что у кого-то она есть.

С Олегом у них не было тесной дружбы. Не той, где ночуют друг у друга на диване и делятся последней рубашкой. Но отношения были приятельские — крепкие, надёжные, проверенные годами. Олег умел залезть в душу к Ивану, когда дело касалось женщин и детей. Не лез с расспросами, не давил, не учил жить. Просто иногда говорил правильные вещи в нужный момент.

Как сейчас.

- С Катькой что-то? — спросил Олег спокойно.

- Катька выходит замуж, — сказал Иван, не глядя.

- А, ну понятно. — Олег кивнул, будто ждал этого. — И ты в ступоре.

- Я не в ступоре.

- Конечно, нет. Ты просто уже неделю на всех рычишь, кофе не пьёшь и на совещаниях смотришь в одну точку. — Олег помолчал. — Иван, я тебе сколько раз говорил. Зачем тебе Катя была? Удобно, да? Всегда под рукой, и не надо ни о чём думать.

- Не начинай, — тихо сказал Разумовский.

- А что начинать? Я правду говорю. Тебе нужна была не Катя. Тебе нужна надёжная. Которая не свалит туда, где ей выгодно. Которая будет с тобой, а не с твоим кошельком и не с твоим положением.

Иван поднял глаза. В них была злость — не на Олега, на себя.

- Олежек, заглохни, — сказал он жёстко. — Как будто меня сидит и дожидается Алёнушка у какой-нибудь речки. А я такой приду — «здрасте, хочу любви, семьи и ещё детей». Не смеши меня.

Олег не обиделся. Он умел принимать удары — профессиональное.

- А я и не смешу, — ответил он спокойно. — Я просто говорю: ты сам выбрал удобство, а не риск. Сам. И теперь удивляешься, что удобство кончилось.

Иван хотел ответить что-то резкое, но не успел. В дверь постучала Валентина Петровна.

- Иван Васильевич, у вас через десять минут встреча с инвесторами.

- Иду, — сказал он, вставая.

Олег тоже поднялся, взял папку.

- Вань, — сказал он уже в дверях, тихо, чтобы секретарша не слышала. — Ты не железный. И это нормально. Просто не надо делать вид, что тебе всё равно.

Он вышел. А Иван остался стоять посреди переговорной и смотрел на закрытую дверь.

«Не надо делать вид, что тебе всё равно».

А если не всё равно? Если на самом деле хочется? Если надоело одному просыпаться, надоело возвращаться в пустую спальню, надоело объяснять дочери, почему у папы нет никого, кроме работы и внука?

Он тряхнул головой. Потом — ещё раз.

- Валентина Петровна, — сказал он в интерком, — Пусть инвесторы подождут ещё пять минут. Мне нужно привести мысли в порядок.

Он сел. Взял остывший кофе. Выпил одним глотком — горький, противный.

И вдруг усмехнулся.

«Сорок лет, банкир, миллиардер, а проблемы как у пацана в десятом классе. Бабу хочется, а любви нет. И непонятно, что с этим делать».

Отец бы сказал: «Забей и работай». Мать бы сказала: «Не торопи сердце, Ваня». А Анюта — та бы просто обняла, потому что она умела обнимать так, что все проблемы казались маленькими.

Васька сейчас спит, наверное. Или орёт. Или требует, чтобы дед приехал, тыкая пальчиком на дверь «ы-ы-ы».