Не в ту дверь

Тата Шу

Не в ту дверь

Глава 1.

Жизнь Ване не подали на блюдечке с золотой каёмочкой. Скорее уж — в мятой алюминиевой миске, да и той по морде можно было получить.

Родила его юная девушка Лариса Разумовская от какого-то бандита в восьмидесятые годы. Слово «бандит» тогда не было ни ругательством, ни профессией — скорее уж судьбой. Парень поигрался с ней, кинул деньги на аборт и растворился на своей девятке в лучах заходящего солнца. Красиво уехал, гад. Лариса так и стояла тогда на тротуаре, провожала взглядом красные фонари, а внутри уже рос Ванька. Не избавилась. Спасибо ей за это — одно из немногих спасибо, которые Иван Васильевич мог выдохнуть, только если оставался совсем один.

Жила она тогда с отцом-алкоголиком и матерью, которая старалась молчать, когда муж вваливался в квартиру пьяным. Потом наступили непонятные времена. Социализм канул в лету, наступала разруха — не парадная, не киношная, а самая что ни на есть бытовая. Зарплату не платили. Заводы вставали. Многие спивались быстро и страшно, другие кончали с собой тихо — повесятся в собственной прихожей, и соседи только через неделю запах учуют.

Появились новые русские на джипах с кожаными салонами и обнаглевшие ОПГ, которые делили асфальт и всё, что на этом асфальте стояло. Семья Разумовских тогда ещё ни к тем, ни к другим не относилась. Они просто выживали — огородом, случайными шабашками, работой, какой не брезгуй. Ванька рос молчаливым, цепким, запоминал всё, что не следовало.

Пьяный дед в горячке орал:

- Я граф, мать вашу! Разумовский! А ты меня, Галька, картошкой в мундире кормишь да пустыми щами!

К настоящим «графьям» Разумовским дед Ивана, конечно, отношения не имел. И сам Иван потом проверял — ни в одном архиве, ни одной зацепки. Фамилия как случайный выстрел: в кого попала, тот и упал. Но для деда она была единственным величием, какое у него осталось. И каждый раз — сначала предлог, потом представление. Оно заканчивалось мощным храпом на всю квартиру и невозможностью спать спокойно.

Лариса под утро сидела на кухне, прижимала к губам мокрую тряпку. Ванька лежал под одеялом и учился ненавидеть правильно — не громко, не вслух, а так, чтобы никто не догадался.

Сколько бы это ещё продолжалось — неизвестно. Но однажды Лариса случайно пересеклась с отцом Вани, Василием. Ваньке тогда было лет десять. И жизнь их изменилась к лучшему. Нет, родители не стали жить вместе, даже встречаться не стали. Лариса так и любила того «плохого» парня — глупо, безнадёжно, по-бабьи, на всю оставшуюся жизнь, который её тогда выкинул. И не вспоминал. Пока не узнал, что есть сын.

Отец Вани заявился сам. Без предупреждения. С подарками, продуктами, с новенькими купюрами в конверте — толстыми, хрустящими, пахнущими типографской краской и чем-то чужим. У него, преуспевающего бизнесмена, была жена, но детей не было и быть, видимо, не могло. По какой причине — Ване не говорили, да он и не спрашивал. Уже тогда понял: взрослые врут, даже когда молчат.

Василий Скороходов сидел в тесной, пропахшей дешёвым табаком кухне Разумовских и смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. И в этот момент заявился дед — пьяный в стельку, в растянутой майке, с мутными глазами.

- Кто такой? — спросил он, покачиваясь. — Ты чего, хряк, расселся?

Скороходов не встал. Даже не допил чай. Посмотрел на Ларису — та замерла, белая как стена. Посмотрел на Ваньку — тот не отвёл глаз. Потом медленно поднялся.

Что было дальше, Ваня запомнил плохо. Помнил глухой звук — то ли удар, то ли падение. Помнил, как дед вдруг оказался на полу, а над ним стоял чужой отец и вытирал костяшки пальцев о брюки. Помнил тишину. И потом голос — спокойный, даже будничный:

- Ещё раз увижу или услышу, как ты тут «властвуешь», господин граф... — Василий наклонился, и Ваня вдруг понял, что этот взрослый дядя вовсе не шутит. — Ноги выдергаю и спички вставлю. А язык подрежу. На хрен.

Странное дело: дед притих. Пить не перестал, но приходил домой и тут же заваливался спать — тихо, как убитый. Лариса боялась даже в комнату входить. Ванька же почувствовал, как мир вокруг него трещит по швам и складывается заново — в пользу сильного. Не самого доброго. А того, кто умеет ударить первым и не вздрогнуть.

Вскоре отец снял им с матерью трёхкомнатную квартиру. Уровень жизни изменился — одежда, продукты, новая школа, репетиторы, компьютер. Ванька тогда впервые увидел, как пахнут деньги, если они твои. Не чужие, не одолженные до получки — свои.

Василий приезжал не часто — раза два-три в месяц. Зато требовал жёстко: спорт каждый день, школа на «отлично», никаких девчонок до восемнадцати, никакой дури. Разговаривал с сыном как со взрослым — рублеными фразами, без сюсюканья.

- Ты у меня единственный наследник, — сказал он однажды, глядя прямо в глаза. — Придёт время — передам в твои руки бизнес. Но сначала ты должен стать железным. Понял?

- Понял, — ответил Ваня.

А сам подумал тогда о другом. О том, как легко отец поставил на место пьяного «графа». О том, как тихо стало в доме. И о том, что он, Иван Разумовский, никогда в жизни не постучится в чужую дверь с надеждой на помощь.

Он сам будет той дверью, в которую боятся постучать.

Глава 2.

Время шло.

Ваня учился. С утра до вечера — школа, репетиторы, английский, математика. После школы — спортивные секции: сначала дзюдо, потом бокс, потом и то и другое вместе, пока тренер не сказал, что так мышцы расти не будут. Василий настоял на боксе.

- В дзюдо тебя скрутят трое, и всё, — объяснял отец коротко. — В боксе ты успеешь хотя бы одного вырубить, пока остальные подбегают.

Ване тогда было двенадцать. Он не понял, откуда у отца такие расчёты. Понял позже.

Где-то лет в пятнадцать он случайно услышал разговор матери с какой-то тётей по телефону. Ваня замер за дверью и услышал главное: «Да, отца его и мать... ну, дедушку и бабушку Вани... застрелили. Прямо в машине. Говорят, заказали. Василий тогда сам чудом жив остался. Потому он и такой...»

Ваня тогда долго сидел в своей комнате, смотрел в стену и переваривал. Он вдруг понял, почему отец каждый раз проверяет замки, почему никогда не садится спиной к окну, почему у него в машине всегда бронежилет в багажнике. И почему он так вцепился в Ваню мёртвой хваткой.

Его дед и бабка по отцу — обычные люди, ни при чём, просто родственники того, кому мешали. Их не стало за один вечер. А Василий Скороходов выжил, и поняв, что он отец, дал себе слово: его сын не будет слабым. Его сын никогда не окажется в положении того, кого можно просто взять и стереть.

«Делает из меня человека», — понял вдруг Ваня. И почему-то не обиделся. Впервые не обиделся на отца.

Мать смотрела на это всё иначе. Она видела, как Ванька возвращается с синяками после спаррингов, как сидит над учебниками до двух ночи, как у него ни одного свободного выходного. Периодически, когда Вани не было рядом — или думала, что не было, — Лариса отчитывала Василия.

- Ты что с ним делаешь?! — шипела она на кухне. — Ему пятнадцать лет! Ему с девчонками гулять надо, в кино, а ты...

- А я, — перебивал Скороходов спокойно, — делаю так, чтобы он дожил до двадцати пяти.

- У Вани нет детства! — взрывалась мать. — Совсем нет! Ты посмотри на него — он как старик маленький!

Василий молчал секунду, потом отвечал тихо, но так, что Лариса сразу замолкала:

- Зато с твоим папашей у него было бы детство? С тем, который «граф» и по морде? С тем, от которого ты по ночам в туалете пряталась?

Лариса замолкала. Всегда. Потому что возразить было нечего.

Ваня слышал эти разговоры из коридора. Взрослые считали, что он не слышит. Он слышал всё. И как-то раз поймал себя на мысли: а ведь отец прав. Детство — это роскошь. Детство — это для тех, у кого есть тыл. А у него тыла не было. Был только передний край.

И всё же, как это водится у пацанов, у Ваньки играли гормоны. Никакой спорт и никакая учёба не могли заглушить того, что природа включила на полную мощность. В пятнадцать он тайком заходил на взрослые сайты, в шестнадцать впервые поцеловался с одноклассницей на школьной дискотеке, а в семнадцать уже точно знал, как устроены женщины, хотя практики было мало — отец следил жёстко.

Но на первом курсе университета — факультет экономики, куда Василий лично договорился с деканом — Ваню и накрыло.

Её звали Алиса. Красивая, с длинными волосами и такой улыбкой, от которой у Вани подкашивались колени. Они учились в одной группе. Сидели рядом. А потом попали в одну компанию на дне рождения однокурсника, выпили, и всё закрутилось — быстро, ярко, безрассудно.

Ваня тогда впервые почувствовал себя не сыном Скороходова, не будущим банкиром, не проектом «железный человек», а просто молодым дураком, которому повезло с красивой девчонкой. Они встречались тайком — он говорил отцу, что у него тренировки допоздна, а сам мотался по её общаге, по ночным клубам, по чужим квартирам, где родители уезжали на дачу.

Итог был предсказуем, как пуля в упор.

Алиса сказала ему через два месяца после начала учёбы:

- Вань, я беременна.

У Вани похолодело внутри. Потом жарко ударило в голову. Потом — холод снова.

- Ты уверена? — спросил он глупо.

- Тесты делала. Три штуки. — Алиса смотрела на него спокойно, даже как-то слишком спокойно. — Что делать будем?

Ваня молчал минуту. Потом выпалил то, что вертелось на языке:

- Не люблю я тебя, Алиса. Извини. Давай ты... ну... аборт сделаешь?

Она посмотрела на него так, что Ваня на секунду увидел в её глазах свою мать. Такую же уставшую, такую же преданную, такую же готовую прощать. Но Алиса не была Ларисой. Она просто кивнула, сказала «понятно» и ушла.

Ваня промучился три дня. Не спал, не ел, ходил как варёный. А на четвёртый день Василий Скороходов каким-то своим чутьём — или через своих людей — всё узнал.

Отец зашёл к сыну в комнату. Закрыл дверь.

- Садись, — сказал он.

Ваня сел. Сердце колотилось где-то в горле.

- Алиса Иванова, — спокойно начал Василий. — Восемнадцать лет. Из приличной семьи. Учится с тобой на одном курсе. Беременна от тебя.

- Пап, я...

- Я не закончил. — Отец поднял глаза. — Ты ей сказал про аборт. Сказал, что не любишь.

Ваня побледнел.

- Откуда...

- Не важно. — Василий встал. Подошёл вплотную. И — раз! — отвесил сыну крепкую оплеуху по шее. Не со всей силы, но так, что у Вани искры из глаз посыпались.

- Не умеешь правильно в бабу плевать — женись! — сказал Скороходов, и голос его вдруг стал очень тихим и очень страшным. — Я тебя для чего растил? Для того, чтобы ты такой же гнилой вырос, как... — Он замолчал, сжал челюсти. — Короче. Женишься.

- Пап, но я же не люблю её! — попробовал возразить Ваня, потирая шею.

- А кто тебя спрашивает?! — рявкнул Василий. — Не бывать тому, что моего внука выскребут! Слышишь меня?! Не бывать!

Ваня открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но увидел глаза отца. В них было не бешенство. В них был страх. Самый настоящий, животный страх.

- Понял, — тихо сказал Ваня.

- Молодец, — так же тихо ответил отец. — Свадьбу через месяц. С отцом Алисы я договорюсь.

Он положил руку на плечо сына. Сжал крепко.

- Ты ещё спасибо мне скажешь. Лет через двадцать. Когда посмотришь на своего пацана и поймёшь: ты сделал всё правильно. А любовь... — Василий усмехнулся, и усмешка получилась горькой. — Любовь, Ваня, это когда есть кого кормить и за кого умирать. Остальное — от лукавого.

Он вышел, оставив Ваню одного.

А Ваня сидел, смотрел в стену и впервые в жизни не знал, что ему делать. Потому что отец был прав. Как всегда, чёрт бы его побрал.

Но внутри уже закипало другое — глухое, злое, мальчишеское. «Ладно, — подумал Ваня. — Женюсь. Но Алиса будет знать, что я её не люблю. И она будет знать, кто в доме хозяин».

В восемнадцать лет Иван Разумовский ещё не понимал, что такие решения ломают судьбы. Не чужие — свои.

Глава 3.

Свадьба была пышной. Лучший ресторан в городе, белые скатерти, хрусталь, оркестр, который играл попеременно то марш Мендельсона, то блатные песни — по заказу Скороходова. Гостей было человек сто — свои бизнесмены, нужные люди, пара чиновников из мэрии, родственники с обеих сторон, которых Ваня видел впервые.

Лариса сидела в скромном, но дорогом платье, которое выбрал для неё Василий. Она улыбалась, но Ваня видел — мать напряжена. Слишком много чужих, слишком много власти, слишком много всего, к чему она не привыкла за жизнь в квартире с пьяным отцом.

Алиса была красива. Белое платье, фата, причёска за кучу денег — всё как у людей. Она улыбалась фотографам, кивала гостям, принимала подарки с королевским достоинством. И только когда никто не смотрел, её глаза становились пустыми.

Ваня стоял рядом в чёрном костюме, начищенных туфлях, с галстуком, который душил его сильнее, чем когда-либо душил дед. Он смотрел на Алису и не чувствовал ничего. Ни радости, ни злости, ни даже привычного уже раздражения. Просто пустоту.

Они были как две декорации на собственной свадьбе. Красивые, правильные, живые — только если на них смотреть издалека. Вблизи становилось ясно: эти двое чужие. И оба это понимают.

Василий Романович Скороходов произносил тост. Встал, поднял рюмку, и зал замолчал — не из вежливости, а из привычки бояться человека, который держит в руках столько, сколько они не держали и не будут.

- Я скажу коротко, — голос отца был властным, чеканным, не терпящим возражений. — Сын, ты теперь мужик. Не по годам — по положению. У тебя жена, скоро будет ребёнок. Это не игрушки. — Он перевёл взгляд на Алису. — Алиса, ты теперь в нашей семье. У нас не принято бросать своих. Надеюсь, ты это запомнишь.

Алиса кивнула. Без улыбки. Ваня видел, как дёрнулся её подбородок.

- И главное, — продолжил Василий, обводя зал глазами, — жить будете с твоей, Ваня, матерью. Вам учиться надо. Лариса поможет, когда ребёнок родится. Квартира у вас трёхкомнатная, просторная — пока места хватит.

Лариса опустила глаза. Ваня знал: мать не спрашивали, хочет ли она жить под одной крышей с невесткой, которую сын не любит, и с сыном, который стал чужим за последние месяцы. Просто поставили перед фактом.

Тост выпили. Гости зааплодировали. Оркестр заиграл что-то бодрое. А Ваня вдруг подумал: «Интересно, а если бы я сказал отцу «нет»? Что бы он сделал?»

Ответ пришёл сразу. Он бы просто не услышал.

Первое время жили как чужие люди в коммунальной квартире. Ваня с Алисой спали в одной комнате, но между ними всегда было расстояние — даже в постели. Лариса готовила, стирала, старалась не лезть, но иногда не выдерживала и пыталась сгладить углы. Получалось плохо. Алиса вежливо, но холодно благодарила и уходила в свою сторону. Ваня вообще перестал разговаривать с матерью — не из злости, просто нечего было сказать.

Но у Вани были свои «мужские» хотелки. Отец не зря заставлял его заниматься спортом — гормоны никуда не делись. И он справлял их дома. С Алисой. Без нежности, без предисловий. Она не отказывала — то ли боялась, то ли считала, что так надо. Никто из них не получал душевного удовольствия. Это было похоже на обязательную процедуру: без света, молча. Лишь бы сбросить физическое напряжение.

Алиса терпела. Ваня делал дело. Лариса делала вид, что не слышит.

Вскоре родилась девочка. Назвали Аней — имя выбрал Василий. Он приехал в роддом на второй день, лично договорился с главврачом о лучшей палате и привёз конверт с деньгами, который положил Алисе под подушку.

- Ты молодец, — сказал он невестке коротко. — Дочка — это хорошо. Девочки умнее мальчиков растут.

Алиса тогда впервые улыбнулась ему искренне.

С появлением Ани всё изменилось. Вернее, изменилось в доме всё, кроме отношений между Ваней и Алисой. Лариса наконец получила того, кому могла отдавать свою нерастраченную нежность — внучку, крошечную, тёплую, пахнущую молоком и счастьем. Она по ночам не спала, качала Аню, пела ей старые песни, которые когда-то пела ей самой бабушка.

А главное — теперь в доме часто появлялся Василий Романович.

Он приезжал без звонка, с игрушками, с памперсами, с крошечными платьицами, которые сам выбирал в лучших магазинах. Качал внучку на руках и мог сидеть так часами, глядя на неё совершенно другим взглядом — не жёстким, не властным, а каким-то… растерянным, что ли. Будто он впервые в жизни видел что-то настоящее.

- Смотри, Вань, — говорил он сыну, показывая на Аню. — Она же на тебя похожа. Тот же взгляд. Та же серьёзность.

Ваня смотрел на дочь и не узнавал себя. Но отцу перечить не стал.

Лариса менялась в присутствии Василия. Становилась моложе, тише, даже как будто красивее. Ваня замечал это и бесился. Он знал, что мать до сих пор любит этого человека — того самого, который когда-то кинул деньги на аборт и уехал в закат. И ничего с этим сделать не мог.

«Семейная идиллия» кончилась в один день.

В дверь позвонили. Лариса открыла и замерла. На пороге стояла Римма — законная жена Василия Скороходова. Женщина ухоженная, злая, с дорогой сумкой на локте и глазами, которые метали молнии.

- Здравствуй, Лариса, — сказала она, входя без приглашения. — Где он?

- Кто? — не поняла Лариса.

- Не прикидывайся! — Римма Андреевна прошла в гостиную, увидела погремушки, детские вещи, фотографию Ани на стене и скривилась. — Всё, достали. Я и так столько лет терплю, что он сюда таскается. А ты, — она развернулась к Ларисе, — ты его этими выродками совсем к себе привязать хочешь?!

Лариса побледнела. Ваня вышел из своей комнаты. Алиса прижала к себе Аню и ушла в спальню.

- Римма Андреевна, — начала было Лариса, — я ничего...

- Молчи! — перебила Скороходова. — Восемь лет я терпела! Восемь лет он на тебя смотрит, как на икону! А я — пустое место! И эти... — она кивнула на комнату, — эти твои внуки...

Она не договорила.

Потому что в прихожей хлопнула дверь.

Василий Романович зашёл с пакетом в руках, увидел жену, и лицо его окаменело. Он всё слышал. Каждое слово.

Пакет упал на пол. Он подошёл к Римме Андреевне медленно, как тигр перед прыжком, схватил её за горло и прижал к стене в коридоре. Не сильно — так, чтобы не задушить, но чтобы вжалась в стену и дышала через раз.

- Ты, — прошипел он, наклоняясь к самому её лицу, — сколько абортов, сука, сделала? Не хотела мне детей рожать. Ты думала, я не узнаю?

Римма Андреевна захрипела, забила руками по его руке, но Василий даже не шелохнулся.

- А теперь слушай сюда. Ты закроешь свою грязную пасть и будешь терпеть, что я езжу к своему сыну и внучке. — Голос его был тихим, страшным, без единой ноты сомнения. — А о Ларисе даже не смей думать плохо. За все годы, что я узнал о сыне, она меня ни разу к себе не подпустила. Не просила ни копейки. Не лезла в мою семью. Поняла?

Римма Андреевна кивнула, насколько могла.

Он отпустил. Она сползла по стене, закашлялась, поправила воротник, подхватила сумку. Ни слова не сказала. Только посмотрела на Ларису — долгим, полным ненависти взглядом — и вышла.

Дверь за ней закрылась.

В квартире стояла абсолютная тишина. Слышно было, как в соседней комнате Анюта кряхтит во сне — требовательно, по-младенчески, будто требует, чтобы мир немедленно вернулся в порядок.

Этот звук вывел всех из оцепенения.

Лариса всхлипнула, прижала руку ко рту и ушла на кухню. Алиса выглянула из спальни, бледная, с расширенными глазами, и закрыла дверь. Ваня стоял в коридоре и смотрел на отца, который медленно, будто неся на плечах весь мир, прошёл на кухню, сел на стул и прислонился головой к стене.

Глаза у него были закрыты.

Ваня впервые видел отца таким. Не сильным. Не властным. Не жестоким. Просто уставшим. Просто человеком, который только что разрубил одну жизнь, чтобы защитить другую.

- Пап, — тихо сказал Ваня.

- Иди, Вань, — не открывая глаз, ответил Василий. — Иди. Всё нормально. Просто… побудь с дочкой. Ладно?

Ваня кивнул, хотя отец не видел. Повернулся и пошёл в спальню, где плакала Аня. А может, не Аня. Может, это плакал кто-то другой внутри него — тот самый маленький Ванька, который когда-то лежал под одеялом и учился ненавидеть правильно.

Глава 4.

В тот вечер Василий Романович ушёл молча.

Он долго сидел на кухне, привалившись головой к стене. Потом встал, зашёл в спальню к Анюте — осторожно, на цыпочках, будто боялся разбудить. Наклонился над кроваткой. Погладил внучку по щёчке — мягко, кончиками пальцев.

- Спи, маленькая, — сказал он едва слышно. — Спи. Дедушка всё решит.

И вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Ваня стоял у окна и смотрел, как отец садится в машину, закуривает и долго сидит с погашенными фарами. Потом мотор ожил, и чёрный джип растаял в темноте.

После того вечера что-то изменилось. Василий по-прежнему приезжал навещать внучку — с игрушками, с памперсами, с конвертами для Ларисы на хозяйство. Но теперь он не задерживался. Перекидывался с Ваней парой слов: «Как учёба?», «Как Анюта?», «Мать не болеет?» — и уезжал. Не пил чай на кухне.

Лариса провожала его взглядом из окна. Ваня видел это, но молчал.

Иван ловил себя на мысли, что смотрит на родителей – на отца, который так и не ушёл от Риммы, на мать, которая так и осталась «другой женщиной», – и видит своё будущее. Та же пустота под красивой обёрткой. Те же ритуалы вместо чувств. «Хоть бы не повторить» – подумал он. И тут же усмехнулся – поздно. Уже повторил.

Как ни странно, Алиса после той сцены тоже что-то для себя поняла. Они научились быть мужем и женой без любви. Но без той холодности, что была в первые месяцы. В их отношениях появилась какая-то бытовая теплота – не любовь, но хотя бы перемирие.

А зима выдалась лютой.

В ударили такие морозы, что птицы падали на лету. Ваня тогда уже почти не думал о деде — о том самом «графе» Разумовском, который орал по ночам про фамилию и бил мать. Бабушка рассказывала, что дед пил молча. А потом деда не стало.

Его нашли утром возле гаражей. Пьяный, замёрзший, с синим лицом и открытыми глазами, которые смотрели куда-то в небо, будто он наконец увидел того самого графа, которым себя воображал. Лариса плакала — не от любви, от жалости. К нему. К себе. К той жизни, которая могла быть другой.

Скороходов узнал. Приехал, посмотрел на Ларису, на Ваню — и решил проблему одним махом. Так, как умел только он.

- Хватит вам по углам ютиться, — сказал он, не спрашивая ничьего согласия. — Организую похороны. И переезжаете.

Похороны «графа» Разумовского вышли скромными, но приличными — гроб, венки, поминки на десять человек. Василий заплатил за всё, даже за памятник, на котором было выбито: «Разумовский Николай Анатольевич. Скорбим». Без «графа». Без лжи.

А через месяц он купил дом.

Двухэтажный, кирпичный, с большими окнами и участком, где весной должна была зазеленеть трава. Внутри — просторная кухня, гостиная с камином, шесть спален, кабинет. Скороходов перевёз туда всех: овдовевшую бабушку Галю, мать Вани, самого Ваню с Алисой и маленькой Анюткой.

И заехал туда сам.

У всех была своя комната. Даже у бабушки Гали — той самой, которая когда-то молчала, когда муж вваливался пьяным, а теперь жила тихо, словно боялась занимать лишнее место. Лариса определила её в комнату на первом этаже, рядом с кухней, чтобы далеко не ходила.

Скороходов не нарушал границ. У него была своя спальня на втором этаже, отдельная. Но Ваня замечал, как отец смотрит на мать. Не так, как смотрят на старую знакомую. Не так, как на мать своего сына. А с явным мужским интересом — долгим, изучающим, иногда даже жадным.

Скороходов думал, что никто не видит.

Ваня видел. И молчал.

Так они и жили в этом двухэтажном комфортабельном «общежитии», где у каждого был свой угол, но общая судьба. Родители Алисы — интеллигентные, тихие люди, — приезжали навещать внучку. Привозили книжки, развивающие игры, домашнее печенье. Сидели с Анюткой, гуляли во дворе. Но как только чёрный джип Скороходова въезжал в ворота, они старались интеллигентно исчезнуть.