Акварель Ноэми

Он медленно убрал руку. Ему было неловко, но уже не так мучительно.

— Спасибо, — тихо сказал он, обращаясь к своим шнуркам.

— Не за что, — она легко поднялась на ноги и протянула ему руку, чтобы помочь подняться. На этот раз он, после секундного колебания, принял её помощь. Его ноги всё ещё были ватными, но он смог устоять. — Всегда рада посидеть с кем-нибудь на полу. Особенно в такой интересной компании.

Она окинула взглядом разгром. Он сгорбился, снова чувствуя себя уязвимым и голым.

— Ты... ты ведь не расскажешь никому, правда?

Она посмотрела на него с таким искренним удивлением, что ему стало стыдно за свой вопрос.

— Конечно, нет. Это же твоё. Твоё... яблоко, — она снова улыбнулась своей солнечной улыбкой.

Она помогла ему поднять мольберт, собрать карандаши. Они молча работали рядом. И в этой тишине не было неловкости. Было странное, новое для него чувство — товарищества и разделённой уязвимости.

Когда порядок был более-менее восстановлен, она взглянула на часы. Она на мгновение замерла, опершись рукой о край парты, будто проверяя равновесие. На щеке вспыхнул румянец, слишком резкий для обычной усталости.

— Всё хорошо, — сказала она тихо, чуть запоздало, словно отвечая на незаданный вопрос. И улыбнулась — так, что сомнения растворились. — Мне пора. У меня репетиция в школьном хоре, — она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Себастьян?

— Да? — он смотрел на неё, все ещё не веря, что все это произошло наяву.

— В следующий раз, когда почувствуешь, что подступает... этот шарик... попробуй найти кого-нибудь. Не обязательно меня. Но... кого-нибудь. Сидеть с этим одному — очень скучно и очень тяжело.

И она ушла, оставив его одного в мастерской, но на этот раз одиночество было другим: оно не было пустым и давящим. Оно было... наполненным. Наполненным эхом её спокойного голоса, памятью о ритме её сердца и странным, упрямым ощущением, что, возможно, он не так уж и одинок в своей битве с демонами. И что его самое страшное оружие — изоляция — может быть, не такое уж и эффективное. Возможно, есть другой путь. Страшный, незнакомый, связанный с доверием и уязвимостью. Но всё же путь, а не тупик.

Он подошёл к столу, где лежало яблоко. Оно всё так же насмешливо поблескивало под люминесцентными лампами. Но теперь, глядя на него, Себастьян не чувствовал прежнего ужаса. Была тревога, да. Но также и... любопытство. Словно кто-то дал ему ключ от двери, которую он считал наглухо запертой. И теперь он боялся и хотел одновременно попробовать — а не крутанётся ли этот ключ в замке.

Глава 5: Натюрморт с молчанием

Путь домой был для Себастьяна долгим и мучительным. Он шёл не торопясь, по набережной Зальцаха, надеясь, что прохладный вечерний воздух и вид спокойной, тёмной воды смогут смыть с него следы сегодняшнего дня. Но внутри всё ещё бушевал хаос. Призраки атриума — насмешливый Юлиан, молчаливая Зофия — смешивались с воспоминанием о падении на пол в мастерской, о собственном унизительном страхе, и над всем этим парил образ Ноэми, её рука, прижимающая его ладонь к груди, её спокойный голос: «Дыши со мной».

Он чувствовал себя обнажённым перед миром. Всё, что раньше защищало его — контроль, холод, тишина — исчезло. Но её прикосновение… Оно было другим. Живым. Слишком настоящим, чтобы его можно было забыть.

Он остановился у парапета, глядя на отражения фонарей в воде. Они дрожали и расползались, как его собственное «я». А кто он собственно теперь? Бывший вундеркинд? Просто парень с паническими атаками? Может тот, кого спасают на полу странные французские девчонки? Он не знал. Опора, на которой он выстраивал свою жизнь последние три года — опора отстранённости, контроля, изоляции — дала растущую трещину. И он боялся, что стоит ему сделать неверный шаг, как всё рухнет.

Он дошёл до своего дома — солидного, но не вычурного здания в одном из спокойных районов, купленного отцом еще в те времена, когда семья казалась нерушимой. Фридрих Фогель ценил надежность, и дом отражал его характер — прочный, функциональный, лишённый декоративных излишеств. Себастьян провел ключом по замку, звук показался ему неестественно громким в вечерней тишине.

В прихожей пахло воском для паркета и чем-то готовящимся на кухне. Пахло... обыденностью. Той самой, которую он сейчас чувствовал себя не в силах вынести.

— Ты опоздал на семнадцать минут.

Голос отца донёсся из гостиной. Он сидел в своем кресле у камина (камин никогда не топили, это было чисто декоративным элементом, «архитектурной точкой фокуса», как говорил отец) и читал свежий номер архитектурного журнала. Он не поднял глаз на сына, когда тот вошёл.

— Занятия затянулись, — буркнул Себастьян, снимая обувь и ставя ее в идеально выстроенный ряд согласно общему порядку.

— Ужин через десять минут. Иди мой руки.

Себастьян прошёл в свою комнату, бросил рюкзак на кровать и замер посредине. Его взгляд упал на запертый чулан. Там, за этой дверью, жили его призраки: свёрнутые холсты, работы «робота», как он их называл. Идеальные, бездушные, за которые его презирала мать. Он не открывал эту дверь больше года.

Он повернулся и почти наткнулся на этажерку с книгами. Его взгляд упал на старую семейную фотографию в серебряной рамке. Ему на ней было лет семь. Он стоит между отцом и матерью на террасе кафе «Томазелли». Отец смотрит прямо в камеру, его рука тяжело лежит на плече сына. Мать смотрит куда-то в сторону, в пространство, её улыбка немного отстраненная, как будто она уже мысленно рисует что-то там, за рамками кадра. Он, маленький Себастьян, зажат между ними, и на его лице — не детская радость, а какая-то напряжённая серьёзность, словно он уже тогда понимал, что является полем битвы для этих двух сильных, таких разных людей.

«Ты стал роботом, копиистом! Я хотела вырастить творца!» — её последние слова перед уходом прозвучали в его голове с такой ясностью, будто она стояла здесь, в комнате.

Он резко отвернулся от фотографии и пошёл мыть руки. Он тёр их под струей горячей воды долго и тщательно, как будто пытаясь смыть не только уличную грязь, но и память о сегодняшнем дне, о прикосновении Ноэми и о своей слабости.

Стол в столовой был накрыт с обычной, почти педантичной аккуратностью: скатерть безупречно белая, столовые приборы выстроены по ранжиру, салфетки сложены строгими треугольниками. Ничего лишнего. Фридрих Фогель уже сидел во главе стола. Он отложил в сторону журнал и ждал.

Себастьян молча сел напротив. Они с отцом были похожи — оба высокие, темноволосые, с одинаково прямыми спинами и сдержанными лицами. Но если лицо отца было маской спокойствия и уверенности, то его собственная маска… Он и сам не знал, что она теперь такое.

Из кухни вышла экономка, Марта, и поставила на стол супницу с дымящимся супом. Она молча кивнула им обоим и удалилась — в доме Фогелей было принято ужинать без посторонних.

Обед начался в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о фарфор. Суп был вкусным, как всегда. Но Себастьян ел механически, почти не чувствуя вкуса. Он чувствовал на себе взгляд отца. Взгляд, который, казалось, ничего не выражал, но при этом видел всё.

— Как школа? — наконец спросил Фридрих, откладывая ложку. Его вопрос прозвучал как обязательный ритуал, лишенный настоящего интереса.

—Нормально, — буркнул Себастьян, глядя в свою тарелку.

— Преподаватели ничего не говорили? О твоих... ну, успехах?

Себастьян почувствовал, как сжимается желудок. «Успехах». Каких успехах? В умении падать на пол в панике как бревно?

— Нет. Ничего особенного.

Наступила пауза. Фридрих взял со стола кусок хлеба, аккуратно разломил его пополам.

— Фрау Хубер звонила сегодня днем, — сказал он ровным голосом.

Себастьян замер с ложкой на полпути ко рту. Она задрожала и он медленно поставил ее на тарелку.

— Она... что она сказала? — голос его предательски дрогнул.

— Что ты не сдаешь работы. Что у тебя... трудности, — Фридрих произнес слово «трудности» так, будто это было какое-то техническое препятствие на стройплощадке, которое нужно преодолеть с помощью правильных расчетов. — Она также упомянула о предстоящем конкурсе. Считает, что тебе стоит поучаствовать.

Себастьян молчал, глядя на золотистую жирную пленку, покрывшую его суп. Ему снова стало душно. Комната начала медленно плыть.

— И что ты на это скажешь? — голос отца был по-прежнему спокоен.

— Я... я не буду участвовать, — прошептал Себастьян.

— Почему?

Потому что я сломаюсь?

Потому что все увидят, что я пустышка?

Потому что я боюсь?

— Я не могу, — сказал он вместо этого, и даже для него это прозвучало по-детски.

Фридрих откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. Его пальцы — длинные, сильные, пальцы человека, который чертит планы зданий, — были сцеплены так плотно, что костяшки побелели.

— Себастьян, — он произнес его имя с нехарактерной для него тяжестью. — Ты обладаешь даром, талантом. Это налагает определённую... ответственность. Перед собой и перед… — он не договорил, но Себастьян знал — он хотел сказать «перед матерью». Но не посмел. — Бросать такое — непозволительная роскошь. Это всё равно что построить идеальный каркас здания и отказаться возводить стены.

— Может, это здание никому не нужно! — Себастьян не успел остановить себя, и его голос прозвучал громко и резко в тихой столовой. Он потёр виски, зажмурившись.

Фридрих смотрел на него, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то живое — не гнев, а скорее усталое недоумение.

— Нужно или не нужно... это решает архитектор. А не... пустое пространство вокруг, — сказал он наконец. Это была его характерная попытка философствовать, неуклюжая и тяжеловесная.

Себастьян снова опустил глаза. Спорить было бесполезно: они говорили на разных языках. Отец говорил на языке конструкций, планов, расчётов. Он — на языке хаоса, страха и боли, которую не мог выразить.

Они доели суп в гнетущем молчании. Марта зашла, убрала тарелки и принесла основное блюдо — запечённую курицу с овощами. Всё было идеально приготовлено и красиво разложено. И абсолютно безвкусно для Себастьяна в его нынешнем состоянии.

— Я купил тебе новые материалы, — внезапно сказал Фридрих, разрезая курицу. — Карандаши Koh-i-Noor, полный набор. И бумагу — ту, итальянскую, которую ты раньше любил. Она в твоей комнате.

Это была его форма заботы. Его способ сказать «я тебя поддерживаю». Не словами, не объятиями, не разговором по душам, а покупкой дорогих, качественных материалов. Так было проще и безопаснее для них обоих.

— Спасибо, — пробормотал Себастьян. В горле снова встал ком. От этих карандашей, от этой бумаги, и от этих ожиданий ему хотелось бессильно кричать.

Они доели ужин, не обменявшись больше ни словом. Когда Марта принесла десерт — яблочный штрудель, — Себастьян только покачал головой.

— Я не голоден. Можно я пойду?

Фридрих кивнул, не глядя на него.

— Уроки сделаны?

— Да.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Себастьян поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Он прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь снова пробирается в его тело. На столе, рядом с его старыми, еще не распакованными наборами, лежала новая, блестящая упаковка карандашей и пачка дорогой, кремовой бумаги.

Он подошёл к столу и провёл рукой по гладкой поверхности бумаги. Она была идеальной, готовой принять любой его штрих. И от одной этой мысли его бросило в холодный пот.

Он снова посмотрел на ту самую фотографию: на лицо матери и на её ускользающую улыбку. «Ты стал роботом». А отец... отец пытался помочь ему стать лучшим роботом. Более совершенным и с лучшими материалами.

А кто он сам? Чего он хотел?

Раньше он знал ответ — хотел рисовать. Просто потому, что это было так же естественно, как дышать. Потом он захотел, чтобы его хвалили. Потом — чтобы его любили. А теперь... теперь он просто хотел, чтобы всё это закончилось. Чтобы его оставили в покое и он мог ничего не хотеть.

Но сегодня, в мастерской, на полу... он снова что-то почувствовал. Что-то кроме страха и пустоты. Тепло, связь и понимание. И это было так же страшно, как и всё остальное. Потому что это требовало от него чего-то нового. Не перфекционизма и не контроля, а доверия и уязвимости.

Он подошёл к окну и распахнул его, впуская внутрь холодный ночной воздух. Где-то там была она, Ноэми — девушка, которая не боялась сидеть на грязном полу с чужими демонами. Девушка, которая рисовала на асфальте цветные города и говорила, что бояться — это нормально.