АИ, Годунов версия 2

Иона думал о том, что Годунов — король. Белый король. Ему нельзя двигаться далеко. Ему нельзя рисковать. Он должен стоять и ждать, пока другие фигуры — Иона, Власьев, Тимофеев, армия, дипломаты — будут сражаться за него. А сам он может только верить. И не спать по ночам.

Он думал о самозванце. Кто он на доске? Чужой ферзь? Или просто пешка, которую двигают чужие руки — руки Сигизмунда, руки Мнишеков, руки иезуитов? Если пешка — её можно перехватить. Если ферзь — придётся жертвовать фигуры.

Он думал о себе. Кто он на этой доске? Конь? Слон? Или, может быть, игрок — тот, кто стоит над доской и двигает фигуры? Ему нравилось думать, что он игрок. Но он знал: это иллюзия. Игроков не бывает. Все на доске. Все — фигуры. Просто одни знают об этом, а другие нет.

Он достал из рукава чётки. Не для молитвы. Для счёта. Тридцать три бусины — по числу лет Христа. Двадцать лет назад он думал, что это число имеет значение. Теперь он знал: значение имеет только то, что ты можешь сосчитать. Войска — сосчитать можно. Деньги — можно. Союзы — можно. Просчитать комбинацию на десять ходов вперёд — можно. Но нельзя сосчитать волю. Нельзя сосчитать страх. Нельзя сосчитать любовь. Нельзя сосчитать случайность — ту самую, которую ксёндз называл «Провидением», а Иона называл «хаосом».

Хаос. Вот что пугало его больше всего. План можно составить. Дерево решений — вырастить. Но всегда есть хаос. Случайная смерть. Случайное предательство. Случайный слух, который облетает страну быстрее, чем царский указ. Девка на базаре сказала подруге, что царевич жив. Подруга сказала мужу. Муж сказал попу. Поп сказал дьяку. Дьяк сказал боярину. И вот уже город присягает самозванцу. Из-за девки на базаре.

Иона улыбнулся в темноте. Ксёндз сказал бы: «Промысел Божий». Власьев сказал бы: «Агентурная сеть противника». Тимофеев записал бы девку в реестр и присвоил ей номер. А Годунов просто не спал бы ещё одну ночь.

Он перебрал три бусины. Четыре. Пять.

Нет, он не молился. Он считал комбинации.

Комбинации

Первая: Сигизмунд бросает самозванца через границу осенью. У самозванца три тысячи сабель — поляки, литвины, наёмники. Он идёт на Смоленск. Смоленск не сдаётся. Тогда он идёт на Чернигов. Чернигов — южная граница, там меньше войск. Чернигов может дрогнуть. Если дрогнет — за ним Северщина, Путивль, Рыльск. Южные города не любят Москву — у них свои обиды, свои воеводы-воры. Если юг зашатается — у самозванца появляется база. Зимовать он будет на нашей земле. Весной к нему подтянутся подкрепления. Магнаты добавят людей. Казаки с Дона — они вечно недовольны. Крымцы — если хан решит, что момент удобный. К лету у него может быть десять-пятнадцать тысяч. Этого недостаточно, чтобы взять Москву. Но достаточно, чтобы страна перестала быть единой.

Вторая: Карл ждёт до весны. К весне становится ясно, что мы увязли в гражданской войне. Тогда он высаживается в Эстляндии — десять тысяч шведской пехоты. Идёт на Нарву. Мы вынуждены перебрасывать войска на север. Западный фронт слабеет. Самозванец получает оперативный простор. Москва — между молотом и наковальней.

Третья: Мехмед не вмешивается. Но Гази-Гирей — вмешивается. Крымская конница идёт по Муравскому шляху. Сорок тысяч сабель. Мы вынуждены отзывать полки с северского направления. Самозванец опять получает простор. Крымцы грабят южные уезды, берут полон, уходят. Но уходят недалеко. Ждут следующего года. Система засечных черт, которую Годунов строил восемь лет, даёт трещину.

Четвёртая: Рудольф не вмешивается. Но его послы в Кракове, Стокгольме и Стамбуле работают. Координируют. Подсказывают. Дают деньги — не императорские, а тайные, через ордена, через банкирские дома. Империя не воюет. Империя подталкивает других к войне. Это дёшево и эффективно.

Иона перебрал все бусины. Тридцать три комбинации — по одной на каждый год Христа. И каждая вела к катастрофе. Если не вмешаться.

Если играть — можно разорвать этот круг. Стравить Карла с Сигизмундом. Убедить Мехмеда придержать крымцев. Нейтрализовать Вену. Оставить самозванца без союзников, без денег, без надежды. И раздавить его. Не сразу. Постепенно. Так, чтобы каждый из четырёх волков понял: этот лось ещё брыкается. И брыкается больно.

Иона сунул чётки в рукав. Поднялся. Поклонился алтарю — машинально, без молитвы. И вышел в ночь.

Видение первое: Углич

Углич. Он снился Ионе — не каждую ночь, но часто. Хотя Иона никогда не был в Угличе.

Во сне был май. Пыль на дороге. Деревянные мостки через овраг. Мальчик в красной рубахе играет с няньками во дворе. Он смеётся. У него лицо Годунова — Иона знает, что этого не может быть, но во сне странные вещи кажутся естественными. Мальчик подбрасывает нож — и нож падает не на землю, а в горло. Кровь — яркая, слишком яркая для сна. Няньки кричат. Колокол бьёт — не церковный, а набатный, тревожный. Толпа бежит на двор. Кричат: «Царевича убили! Годуновские люди убили!»

И тут Иона видит себя — стоящего в стороне, у забора. Он взрослый. Он в рясе. Он держит в руках чётки. Но чётки — не с бусинами, а с маленькими черепами. Он перебирает их — и каждый череп говорит голосом человека, которого Иона знал. «Ты мог спасти меня». «Ты мог спасти». «Ты мог».

Иона просыпается. За окном — та же ночь. Он не помнит, когда заснул. Он вообще не помнит, засыпал ли.

Он знает: этот сон — не предзнаменование. Это просто память. Не его — общая. Память страны, которая восемь лет не может решить: был ли убит царевич, или зарезался сам, или не умирал вовсе. Страны, которой нужна правда — но правда никому не нужна. Нужна версия. У каждого — своя.

Иона встаёт. Умывается холодной водой из ковша. Смотрит в окно — на тёмные купола, на стены, на небо без звёзд.

Игра началась. Он не знает, когда именно. Может быть, в ту минуту, когда карта впервые задышала под его рукой. Может быть, в ту минуту, когда ксёндз в Вильно показал ему шахматы. Может быть, в ту минуту, когда мальчик в Угличе упал с ножом в горле. А может быть, ещё раньше — когда первый Рюрикович пришёл на эту землю и решил, что она будет его.

Игра идёт. Доска расставлена. Фигуры — живые. Иона берёт плащ и выходит в коридор. Через два часа рассвет. Через два часа начнётся обычный день — приёмы, грамоты, донесения, совещания. Но Иона уже не будет прежним. Карта изменилась. Карта изменила его.

Фигуры

Утро застало Иону в Посольском приказе. Он стоял над картой — один, без Власьева, без Тимофеева, без государя. Свеча догорела. Солнце било в слюдяное окно — косым, пыльным, негреющим лучом.

Он смотрел на карту не как стратег. Как художник. Как человек, который знает: рисунок уже есть. Нужно только проявить его.

Пять кругов.

Белый круг — Москва. В центре. Ось мира. Вокруг — чёрные, синие, зелёные, фиолетовые.

Иона взял уголёк. Мелкими, почти неразборчивыми буквами — он писал для себя, не для других — стал наносить на карту то, чего на ней ещё не было.

Уязвимости.

Рядом с Краковом: «Сейм — оппозиция — Зебжидовский». Воевода краковский, Николай Зебжидовский, ненавидит Сигизмунда. Он ещё не поднял мятеж — это случится через несколько лет в той версии истории, которую знал Иона. Вернее, которую он предвидел. Но уже сейчас Зебжидовский — трещина в польской монолитности.

Рядом со Стокгольмом: «Дания — Кальмарская война». Давний спор за северную Скандинавию, который тлеет и тлеет. Если дать ему разгореться — Карлу будет не до Нарвы.

Рядом со Стамбулом: «Джеляли — восстания в Анатолии». Крестьянские бунты, которые султан не может подавить годами. Если они усилятся — Мехмеду будет не до Крыма и не до Москвы.

Рядом с Веной: «Маттиас — недовольство эрцгерцогов». Брат императора уже собирает сторонников. Уже пишет письма. Уже ждёт.

Иона отступил. Карта стала другой. Не картой угроз — картой возможностей.

В этом и заключалось его искусство. Не предвидеть. Не планировать. А видеть связи там, где другие видят хаос.

Он вспомнил слова, сказанные однажды старым ксёндзом: «Дьявол — в деталях. Но Бог — в связях между деталями. Кто видит связи — видит Бога. Или дьявола. Или и то и другое».

Иона не знал, кого он видит. Но связи — он видел их ясно.

Сигизмунд боится шведского вторжения — значит, ему нужна дружба с Карлом. Но Карл не будет дружить с Сигизмундом никогда. Значит, Сигизмунду нужна альтернатива: либо нейтралитет Швеции, либо отвлечение Швеции.

Мехмед боится персидского шаха — значит, ему нужна передышка на западном фронте и тишина в Крыму.

Рудольф боится Маттиаса — значит, ему нужен кто угодно, кто подтвердит его легитимность.

Карл боится Дании — значит, ему нужен союзник.

И в каждом из этих «значит» — зазор. Пространство для манёвра. Щель, в которую можно вставить рычаг.

Иона положил уголёк. Вытер пальцы о рясу. Ряса была в угольных пятнах — не в первый раз.

— Зазоры, — прошептал он. — Игра строится на зазорах.

Вошёл служка — молодой парень с бегающими глазами.

— Отец Иона, там... государь прислали. Спрашивают: готов ли план?

Иона улыбнулся — одними уголками губ, почти незаметно.

— Скажи: план — это неправильное слово. Но дерево растёт.

Парень поклонился и вышел. Иона остался у карты — считать зазоры.

Сага об Ионе: отступление первое

Вильно, 1580 год. Двадцать лет назад.

Мальчика звали не Иона. Тогда у него было другое имя — мирское, которое он позже отбросил, как змея отбрасывает кожу. Ему было четырнадцать. Он стоял в библиотеке иезуитской коллегии и смотрел на книгу, которую не должен был видеть.

Книга называлась «De Regimine Principum» — «О правлении государей». Не Фома Аквинский — более новая, шестнадцатого века, с гравюрами. На одной гравюре изображалась шахматная доска. Король. Ферзь. Ладья. Конь. Слон. Пешки.

Мальчик знал, что за эту книгу могут выпороть. Библиотека была разделена на две части: дозволенную и недозволенную. Он стоял в недозволенной.

— Ты читаешь не свои книги, — раздался голос за спиной.

Мальчик вздрогнул. Но не обернулся. Не потому, что испугался. А потому что голос был знакомым — старый ксёндз Алоизий, преподаватель риторики. Единственный из наставников, кто смотрел на него не как на дикаря-московита, а как на ученика.

— Я хочу понять, — сказал мальчик.

— Что именно?

— Как устроен мир.

Ксёндз подошёл ближе. Взял книгу из его рук. Перелистнул несколько страниц — не глядя, по памяти.

— Мир, — сказал ксёндз, — это иерархия. Король над дворянами. Дворяне над купцами. Купцы над крестьянами. Папа над королями. Бог над папой. Это порядок. Иерархия.

— Но шахматная доска — не иерархия, — возразил мальчик. — На доске фигуры равны. Просто одни сильнее, другие слабее. Но все — деревянные. И все подчиняются правилам. И король не сильнее ферзя. Он слабее. Но он важнее.

Ксёндз посмотрел на него долгим взглядом — поверх очков, съехавших на кончик носа.

— Откуда ты знаешь про шахматы?

— Я видел. У отца ректора в кабинете.

— Ты входил в кабинет ректора?

— Нет. Я смотрел в окно.

Ксёндз помолчал. Потом закрыл книгу, положил на полку — не в ту, откуда мальчик её взял, а в дозволенную.

— Если ты умеешь смотреть в окна, — сказал он, — ты далеко пойдёшь. Или далеко зайдёшь. Это одно и то же. Запомни: шахматы — это модель. Модель — не мир. Модель — упрощение. Но если упрощение правильно — оно позволяет предвидеть. А предвидение — это власть. Иди спать.

Мальчик не пошёл спать. Он стоял у окна в дортуаре — того самого окна, из которого был виден кабинет ректора, — и думал о том, что мир действительно похож на шахматную доску. Но только больше. И фигур больше. И правил больше — у каждой фигуры свои. И сама доска — она не плоская. Она многослойная. На каждом слое — своя игра. И игры связаны. Ход на одном слое меняет позицию на другом.

Он думал об этом двадцать лет. И теперь, стоя над картой в Посольском приказе, он знал: он был прав. Доска — многослойная. Карл играет на одном слое. Сигизмунд — на другом. Мехмед — на третьем. Годунов — на четвёртом. А Иона — Иона стоит над всеми слоями одновременно и пытается увидеть связь.

Ксёндз говорил: предвидение — это власть.

Иона думал: предвидение — это проклятие. Потому что ты видишь не только победы. Ты видишь и поражения. Ты видишь смерть людей, которые ещё живы. Ты видишь горящие города, которые ещё стоят. Ты видишь предательства, которые ещё не случились. Ты видишь всё — и должен жить с этим знанием.

Сага об Ионе: отступление второе

Стамбул, 1593 год. Семь лет назад.

Иона стоял на базаре и торговался за ковёр. Он не хотел покупать ковёр — он ждал связного. Связной должен был передать копию письма крымского хана султану — письма, в котором хан предлагал совместный поход на Москву. Иона знал, что письмо существует. Знал, что оно лежит в султанском архиве. Но ему нужен был текст — точный текст, с датами, с цифрами, с предложениями.

Он стоял в толпе — чёрная ряса среди халатов и чалм — и думал о том, что человек, который придумал султанский архив, был гением. Все документы оседали там. Все доносы, все договоры, все тайные письма. Если знать, как искать, — можно было узнать всё.

Связной появился через час — старый армянин с корзиной инжира. Передал свиток. Исчез. Иона прочитал письмо прямо на базаре — и холод прошёл по спине, несмотря на сентябрьскую жару.

Хан писал султану: «Московия слаба. Годунов ненавидим. Если ударить сейчас — можно взять Москву до зимы. Дайте разрешение. Дайте порох. Дайте золото. Я сделаю остальное».

Султан ответил — Иона знал это позже, из других источников: «Жди. Время ещё не пришло».

Хан ждал. Ждал уже семь лет. Но время приближалось. Иона знал: Гази-Гирей всё ещё ждёт. И когда он решит, что время пришло, — султан не станет его удерживать.

Семь лет. Семь лет он носил в себе это знание. Семь лет готовил контрмеры. Семь лет убеждал Годунова укреплять южные рубежи. И теперь, в сентябре 1600 года, сидя над картой, он знал: южные рубежи готовы. Но готовы ли они к сорока тысячам всадников одновременно с польским фронтом на западе и шведским на севере?

Ответ: нет. Не готовы. Поэтому нужно сделать так, чтобы Гази-Гирей не ударил.

Как? Через Стамбул. Через страх султана перед персами. Через демонстрацию русской силы — дипломатической, не военной. Через посольство, которое должно выехать в Стамбул не позже ноября. Через подарки — соболя, золото, обещания. Через намёки на то, что шах Аббас ищет союза с Москвой против турок. Султан этого боится больше всего — русско-персидского союза. И если правильно сыграть на этом страхе...

Иона взял уголёк. Поставил маленький крестик на линии между Стамбулом и Бахчисараем. Крестик означал: дипломатическая миссия. Приоритет: высший.

Сентябрьское утро

Солнце поднялось над Кремлём — пыльное, бледное, какое-то ненастоящее. Сентябрь в Москве всегда был месяцем между — между летним теплом и осенней грязью, между надеждой и тревогой. В этом сентябре тревоги было больше.

Иона шёл через Кремль, кутаясь в рясу. Встречные кланялись — кто-то с уважением, кто-то с суеверным страхом. Про него говорили разное. Что он колдун. Что он видит будущее. Что он продал душу — непонятно кому: католикам, лютеранам или вовсе нехристям. Что он не спит никогда. Что он знает все языки — включая те, на которых говорят ангелы и демоны. Что он может прочитать мысли человека по тому, как тот ставит ногу на ступеньку.

Иона не разубеждал. Легенда работала на него. Человека, который знает все языки, боятся предать. Человека, который не спит, трудно застать врасплох. Человека, который продал душу, не трогают — потому что непонятно, кому она теперь принадлежит и какие силы за ним стоят.

Он вошёл в Посольский приказ. Поднялся по лестнице — шаги гулкие, деревянные, стёртые тысячами ног. Открыл дверь. Карта лежала на столе. Никто не трогал её — он знал по тому, как лежал уголёк: под тем же углом, в той же позиции.

Иона сел. Достал из рукава лист бумаги — мелкий, плотный, голландский. Обмакнул перо в чернильницу. Начал писать.

«Государю Борису Фёдоровичу

План действий на осень-зиму 1600–1601 годов.

Пункт первый: Краков. Необходимо тайное посольство к воеводе Зебжидовскому. Цель: убедить его, что усиление королевской власти через самозванца угрожает шляхетским вольностям. Если Зебжидовский выступит против Сигизмунда сейчас — самозванец останется без части финансирования. Послужном выделить до трёх тысяч рублей.

Пункт второй: Стокгольм. Необходимо предложить Карлу торговый договор на выгодных условиях. Нарва, Ивангород, совместная торговля с английскими купцами минуя датские проливы. Цель: нейтралитет Швеции на ближайшие два года. Взамен — невмешательство Москвы в шведско-датский конфликт, когда он начнётся.

Пункт третий: Стамбул. Большое посольство с дарами. Вести переговоры лично с султаном, минуя визирей. Цель: подтверждение мирного договора, гарантии невмешательства Крымского ханства. Аргумент: угроза русско-персидского союза, если султан не сдержит хана.

Пункт четвёртый: Вена. Малое посольство к Рудольфу. Цель: предложение дружбы, обмен информацией о турецких планах. Аргумент: мы знаем о переписке венских дипломатов с Краковом — и молчим. Дружба Москвы выгоднее, чем интриги.

Пункт пятый: внутренний. Усиление засечных черт на юге. Увеличение гарнизонов в Смоленске, Чернигове, Путивле. Тайная проверка лояльности воевод в пограничных городах.

Пункт шестой: Самбор. Агентурная работа в окружении самозванца и Мнишеков. Цель: знать его планы раньше, чем он их исполнит.

Дерево решений прилагается.

Иона, сентябрь 1600 года».

Он отложил перо. Перечитал написанное. План — действительно, план, что бы он ни говорил Годунову. Но план — не догма. План — гипотеза. А гипотеза требует проверки.

Иона свернул лист. Запечатал каплей воска — без печати, просто чтобы никто не прочитал раньше времени. Вышел в коридор. Кликнул служку.

— Государю. В собственные руки.

Парень убежал. Иона остался в коридоре, прислонившись к стене. Стена была холодной — осенний камень уже набирал прохладу, которую не отдаст до весны.

Он думал о том, что только что сделал. Он только что запустил механизм. Дипломатические миссии. Агентурная работа. Деньги. Военные приготовления. Всё это — сотни людей, тысячи решений, десятки тысяч последствий. И никто, кроме него, не видит картины целиком.

Одиночество стратега. Ксёндз Алоизий предупреждал его об этом двадцать лет назад — но тогда Иона не понял. Теперь он понимал. Ты видишь доску. Ты двигаешь фигуры. Но ты не можешь никому объяснить, почему ты двигаешь именно эту фигуру именно так. Потому что объяснение требует показать всю доску. А показывать всю доску нельзя — кто увидит её, тот либо сойдёт с ума, либо захочет стать игроком сам.

— Отец Иона! — окликнул его Власьев, поднимаясь по лестнице. — Ты здесь. А я как раз...

— Знаю, — сказал Иона. — Человек для Самбора найден. Монахиня. Из Новодевичьего. Говорит по-польски, знает лекарское дело. Когда она может выехать?

Власьев моргнул — его рыбьи глаза на мгновение потеряли невозмутимость.

— Откуда ты...

— Знаю, — повторил Иона. — Это моя работа. Когда?

— Через три дня. Нужны документы.

— Тимофеев сделает. Подойди к нему до обеда.

Власьев кивнул и пошёл дальше по коридору. Иона смотрел ему вслед. Он не знал про монахиню. Он догадался — по тому, как Власьев шёл, по тому, как он дышал. Власьев всегда дышал чаще, когда нёс хорошие новости. Иона заметил это полгода назад и с тех пор использовал.

Вот так и строится легенда. Из мелких наблюдений. Из догадок, похожих на пророчества. Из умения слушать тишину.

Вечер

Вечером того же дня Иона снова сидел один в Посольском приказе. Карта лежала перед ним. Стрелки слегка сместились — или ему казалось? Он больше не был уверен.

Он думал о самозванце. О человеке, которого он никогда не видел — но чувствовал его присутствие. Как будто на доске появилась новая фигура. Не пешка. Не ферзь. Что-то другое. Что-то, чему Иона не мог подобрать названия.

Самозванец был не просто инструментом. Иона понимал это нутром. Инструмент не меняет правил игры. А этот человек — менял. Само его существование — человек без имени, без прошлого, без подтверждённой идентичности — было вызовом всему порядку вещей. Короли правят по праву крови. Цари — по праву наследования. А этот отрицал и кровь, и наследование. Он говорил: я тот, кем себя называю. И люди верили. И в этом была сила — страшная, тёмная сила, которой Иона не понимал.

Он думал о Годунове. О царе, который тоже был самозванцем — не по имени, но, по сути. Не Рюрикович. Не наследник. Выбранный Земским собором. Принявший власть из рук людей, а не от Бога, — или от Бога, но через людей. И теперь этот царь должен был бороться с самозванцем, который утверждал, что он — истинный наследник. Два зеркала, поставленные друг напротив друга. Две лжи — или две правды, смотря с какой стороны посмотреть.

Иона потёр виски. Он устал. Он не спал уже... он не помнил, сколько. Двое суток? Трое? Сон не приходил. Сон боялся его так же, как его боялись люди.

Он зажёг свечу. Пятую за эту ночь — или шестую? Неважно.

— Доска, — прошептал он. — Всего лишь доска.

Но карта не была доской. Карта была живой. Она дышала. Она ждала.

Сага об Ионе: отступление третье

Где-то вне времени. Может быть, сон. Может быть, явь.

Иона стоит на берегу моря. Он не знает, какого — может быть, Балтийского, может быть, Чёрного. Берег пуст. Песок серый. Волны накатывают и отступают — ритмично, как дыхание карты.

Перед ним на песке расчерчена доска. Не шахматная. Доска для игры, которой не существует. Круги. Стрелки. Пунктиры. Кресты. Всё как на его карте — но больше, гораздо больше. Доска занимает весь берег, весь горизонт.

Иона знает: он должен сделать ход. Но какой? Все фигуры — живые. Они смотрят на него. Годунов — белый король. Сигизмунд — чёрный ферзь. Самозванец — фигура без лица, без формы. Карл — ладья на северном краю. Мехмед — слон, который не меняет цвет. Рудольф — пешка на последней горизонтали, готовая превратиться во что угодно.

Иона поднимает руку — и просыпается.

За окном — рассвет. Четвёртый день сентября. Тысяча шестисотый год.

Игра идёт.

Иона встаёт. Умывается. Надевает рясу. Идёт в Посольский приказ.

Карта ждёт его.

Доска расставлена.

Ход белых.

Глава 2. Первый ход: Стокгольм

Из секретной депеши главы Посольского приказа Афанасия Власьева государю Борису Фёдоровичу. Ноябрь 1600 года.

Великий государь,

Согласно твоему указу и наставлению советника Ионы, отправляю донесение о шведском направлении.

Переговоры в Стокгольме завершены. Шведский король Карл IX согласился на тайный договор сроком на пять лет. Основные условия:

1. Мы признаём права Карла на шведский престол (против претензий Сигизмунда).

2. Мы открываем порты в устье Невы для шведских купцов — с пошлиной вдвое ниже ганзейской.

3. Мы обязуемся не поддерживать польских Ваза в их претензиях на шведскую корону.

Взамен:

1. Швеция обязуется не пропускать через свою территорию и акваторию никакие военные отряды, направляющиеся против Русского царства.

2. Швеция предоставляет нам заём серебром — 40 тысяч талеров под 5% годовых с отсрочкой платежа на три года.

3. Швеция разрывает тайные контакты с польскими магнатами, поддерживающими самозванца.

Стратегический смысл, как разъяснил мне советник Иона: мы выводим Швецию из игры до 1605 года. Карл получает легитимацию (которой ему отчаянно не хватает), торговлю (которая нужна ему для войны с Данией) и деньги (которых у него нет). Мы получаем спокойный северный фланг, серебро в казну и изоляцию польского коридора для самозванца.

Главное же — мы сеем недоверие между Стокгольмом и Краковом. Сигизмунд, узнав о нашем договоре с узурпатором его шведского трона, впадёт в ярость. В ярости люди делают ошибки.

Жду твоих дальнейших указаний.

Твой верный слуга Афанасий Власьев.

Осень на Балтике

29 сентября 1600 года. Корабль «Святой Николай», где-то между Ревелем и Стокгольмом.