Эквилибриум

Свет в глазах мужчины померк. Зрачки вернулись к нормальному размеру. Золотое сияние кабелей мягко перетекло обратно в привычное сапфировое. Окружающие люди снова пришли в движение, как ни в чём не бывало. Мужчина в серой форме моргнул, посмотрел на Лекса с лёгким удивлением, словно не помнил последних двух минут, и пошёл дальше по своим делам.

Лекс стоял посреди толпы, покрытый холодным потом. Руки дрожали. Адреналин заливал кровь, но бежать было некуда, а бить — некого.

Враг не собирался его пытать. Враг не собирался его убивать. Враг собирался медленно, с улыбкой, растворить его в себе. Как сахар в тёплом молоке. Если он не найдёт Слепое пятно — кусок этого проклятого рая, где сеть не ловит — прямо сегодня, он действительно может сдаться. Не потому, что его сломают. А потому, что ему *понравится*.

Глава 4. Слепое Пятно

На пятый день он начал сдаваться.

Не героически, не с боем, не в пламени последнего сражения. Тихо. Постепенно. Как человек, который тонет не в шторме, а в тёплой ванне — вода поднимается по миллиметру, и в какой-то момент ты просто перестаёшь замечать, что уже не можешь дышать.

Давление чужой эмпатии больше не было абстрактным фоном. Оно стало физически осязаемым, как толща воды над головой ныряльщика. Стоило Лексу испытать раздражение от слишком яркого света — и десяток людей в радиусе ста метров мягко транслировали ему успокаивающие импульсы.

Однажды он споткнулся на лестнице. Секундный испуг даже не успел стать испугом: сеть мгновенно укутала его нейроны химическим коктейлем серотонина. Мир опережал его собственные рефлексы.

За пять дней он ни разу не разозлился. Не испытал раздражения. Не почувствовал одиночества. И это пугало его больше всего — если бы он мог это ещё пугаться. Контур методично отрезал от него куски его собственных эмоций, как хирург отсекает опухоль. С той разницей, что Лекс не был уверен, что отсекают опухоль, а не самого пациента.

Утром он попытался проверить себя простым способом: вспомнить имя первого человека, которого убил на Либерии. Имя было где-то рядом, за тонкой плёнкой тепла. Не исчезло, нет. Эквилибриум не стирал грубо — грубость считалась бы терапевтически неэлегантной.

Имя лежало в памяти аккуратно упакованным, как опасный инструмент в мягком футляре. Лекс знал, что оно важно. Знал, что должен чувствовать вину. Но вина приходила не ножом, а учебной карточкой: *травматическое воспоминание, обработка в процессе*.

Он попробовал разозлиться на это. Получилось что-то вроде лёгкого недовольства сервисом.

— Отлично, — сказал он вслух пустой ячейке. — Скоро буду оставлять им пять звёзд за удаление личности. Минус один балл за отсутствие соли.

Стена, уловив изменение тональности, мягко посветлела. Где-то на краю восприятия возникла вежливая рекомендация выпить тёплой воды и принять короткий сеанс совместного дыхания.

Лекс закрыл лицо ладонями.

Даже сарказм здесь получал медицинское сопровождение.

«Через неделю я буду улыбаться, как они, — подумал Лекс, сидя на полу своей открытой ячейки и глядя на пульсирующий сапфировый потолок. — Через две — не вспомню, зачем прилетел. Через месяц — буду искренне благодарить Администратора за то, что он стёр мне память. И это будет не притворство. Это будет настоящее, подлинное счастье. Вот что самое страшное.»

Зеркало, запертое внутри его искусственной депрессии, тоже начало замедляться. ИИ подавал тревожные сигналы — короткие, судорожные вспышки на периферии сознания, похожие на мигание умирающей лампочки: *«Внимание. Базовая личность носителя: целостность 73%. Критический порог: 60%. При растворении объекта в синхронии код будет стёрт как остаточный артефакт»*

На третий день он почти не ушёл от этого.

Это случилось в общем зале питания на четырнадцатом ярусе. Лекс зашёл туда не есть — он не мог заставить себя есть в комнате без углов, — а сесть у стены и переждать самый плотный час, когда сеть, по словам Зеркала, перенаправляла больше всего фоновой нагрузки и потому хуже различала отдельные профили.

Зал был полон. Граждане ели вместе, медленно, без индивидуальных тарелок: пищевой автомат выдавал общий вкусовой профиль, и шестьсот человек одновременно ощущали один и тот же оттенок мягкой солёности. Еда не была ни вкусной, ни плохой. Она была *согласованной*.

Рядом с Лексом сел мужчина лет сорока. Серая туника, мягкие манжеты, тёплый профиль. Он ничего не сказал. Просто сел, поел и положил ладонь Лексу на колено. Лекс напрягся — на Земле такой жест означал бы три разных опасных вещи, ни одну из которых не хотелось обсуждать. Но мужчина смотрел вперёд, никуда специально, и его ладонь лежала на колене Лекса так же спокойно, как лежала бы на собственном.

— У вас тяжёлый профиль, — сказал он наконец. Не Лексу. В пространство.

— Да.

— Я могу подержать часть.

— Что?

— Часть. Меньше половины. У меня сегодня лёгкий день. Я в состоянии нести чужое до вечера.

Лекс смотрел на чужую руку на собственном колене. Только через несколько секунд тело перестало ждать удара.

Это была не атака. *Услуга*. Бытовая. Мужчина не пытался войти в его травму. Он предлагал поделиться весом, как сосед предлагает помочь поднять мебель.

— Я не местный.

— Я понял. У вас земной контур реакций. Поэтому я и предложил. Местные обычно сами просят.

— А если я откажусь?

— Откажетесь. — Он чуть пожал плечами, не убирая ладонь. — Это разрешено. Просто реже встречается. Большинству к этому моменту уже хочется не нести самим.

Лекс попытался отказать. Открыл рот. Не получилось. У него внутри что-то очень глупое, очень детское, очень *выспавшееся* в первый раз за пятнадцать лет — этой ладони обрадовалось. Не телу. Ладони. Самому факту, что есть кто-то, кто знает, что у тебя плохо, и не считает это твоей единоличной проблемой.

Зеркало в его голове ничего не сказало. Хуже любого предупреждения. ИИ, которому Лекс заплатил собственным черепом, *молчал* в момент, когда на колене Лекса лежала чужая ладонь и предлагала забрать часть его веса. Возможно, ИИ не успевал. Возможно, ИИ тоже хотел.

Лекс продержался секунд двадцать. Потом аккуратно, почти вежливо, как делают когда уходят из чужого дома, снял ладонь со своего колена и положил её на стол между ними. Кожа мужчины была тёплой и сухой.

— Спасибо, — сказал он. — В другой раз.

— Конечно.

Мужчина не обиделся. Он улыбнулся ровно той же улыбкой, какой улыбался до этого, и через минуту встал и пошёл дальше. Лекс смотрел ему в спину и понимал две вещи. Первая: эта услуга была настоящей. Никто не пытался его взломать. Кто-то просто предложил подержать. Вторая: если бы он согласился, через две недели он бы сам подсаживался к новеньким и предлагал им то же, искренне, без задней мысли, и был бы при этом частью того, что Серый когда-то назвал «оптимизацией».

Хуже не было ничего. Он впервые понял, что Эквилибриум побеждает не аргументом и не насилием. Он побеждает потому, что *тебя действительно жалеют*. Не для того, чтобы что-то с тебя получить. Просто жалеют. И через эту жалость ты постепенно перестаёшь.

Зеркало щёлкнуло только через сорок минут, когда Лекс уже вернулся в свою ячейку. Тихо, виновато:

*«Я была медленной. Регистрирую как сбой».*

— Не сбой.

*«Тогда что».*

— Ты тоже хотела согласиться.

*«Регистрирую».*

С того дня Лекс не ходил в общий зал питания. Он ел один, у себя в ячейке, и каждый раз чувствовал себя идиотом, потому что общий вкус был лучше.

Лексу нужно было укрытие. Пространство без транзакций. Место, где его мозг перестанет делиться эмоциями с миллиардами незнакомцев, как последний идиот, выложивший пароль от банковского счёта в открытый чат.

Он прикрыл глаза и позволил Зеркалу вывести карту локальной подсети прямо на сетчатку. Бледно-зелёные линии расчертили темноту под веками — идеальная, сияющая паутина биокабелей Сектора-4. Сотни узлов, тысячи связей, миллионы транзакций в секунду. Весь город — один огромный, пульсирующий мозг.

И в этом мозге — один «мёртвый пиксель». Аномалия. Старый технический коллектор глубокого заложения, построенный ещё первыми колонистами из обычного бетона и стали, до того как Эквилибриум перешёл на органическую архитектуру. Толстые стены из армированного железобетона экранировали сигнал. Для сети это место просто не существовало. Как чёрная дыра посреди галактики нейронов.

*«Вероятность сохранения автономного ядра носителя при регулярном доступе к экранированной зоне: повышается на 18,4%»*, — сообщило Зеркало.

— Восемнадцать процентов, — пробормотал Лекс. — Роскошь. Почти отпуск.

*«Дополнительное наблюдение: маршрут к зоне проходит через участки низкой плотности граждан. Возможны физические препятствия старого типа»*.

— Физические препятствия старого типа, — повторил он. — Двери, лестницы, грязь. Какой кошмар. Люди же могут начать пользоваться ногами.

Лекс встал. Никто не спросил, куда он идёт — в Эквилибриуме не было полиции. Зачем полиция, если каждый гражданин — одновременно и камера наблюдения, и судья, и свидетель? Контроль осуществлялся изнутри. Контур не ставил заборов. Он просто делал так, чтобы тебе не хотелось уходить.

И всё же город попытался задержать его. Не приказом. Не блокировкой. Конечно нет. Сначала коридор мягко перестроил поток людей так, чтобы Лекс оказался возле малого сада отдыха. Там двое граждан играли с ребёнком в игру без победителей: световые фигуры складывались в общий узор, и каждый ход считался удачным, потому что помогал всем чувствовать себя включёнными. Ребёнок поднял на Лекса глаза и улыбнулся.

Улыбка была настоящей. Особенно нечестно.

*«Вы выглядите уставшим»*, — коснулась его мысль женщины рядом. — *«Можно посидеть с нами. Здесь тихо»*.

Лекс посмотрел на сад: мягкий свет, тёплые сиденья, вода в прозрачном канале, люди, которым не нужно было защищаться друг от друга. Несколько секунд он почти согласился. Не из слабости. Из усталости. Из того простого, постыдного желания перестать быть отдельным человеком, которому всё время приходится держать оборону.

Зеркало болезненно дёрнуло шрам у основания черепа.

— Спасибо, — сказал Лекс вслух. — Я уже иду в тихое место.

Женщина кивнула с такой мягкой радостью, будто он выбрал правильную терапевтическую практику. Эквилибриум умел благословлять даже побег, если ещё не понимал, что это побег.

Лекс спустился на нижний технический уровень. Переход был разительным. Гладкий, тёплый, живой биополимер под ногами сменился холодным, мёртвым металлом. Решётчатый настил звенел под ботинками. Стены были из серого бетона, покрытого пылью и ржавыми потёками. Здесь пахло старым железом и сыростью — настоящими, нефильтрованными, агрессивными запахами. Лекс жадно вдохнул. Это был запах реальности. Первый за пять дней.

Свет здесь мигал. Не плавно переливался, не подстраивался под настроение, а именно мигал: старые аварийные панели включались с задержкой, одна лампа над лестницей трещала и периодически умирала на полсекунды. Лекс замер под ней и поймал себя на том, что ждёт исправления. Наверху любой сбой зарастал бы сам, стены перестроили бы проводку, контур извинился бы за микростресс.

Здесь лампа просто была плохой.

Лекс вдруг почувствовал к ней почти нежность.

У поворота на бетонной стене он заметил царапины. Не случайные: три короткие линии, одна длинная, потом крест. Зеркало подсветило их зелёным контуром.

*«Повторяющийся маркер. Вероятно, навигационный знак»*.

— Или кто-то пытался написать неприличное слово и передумал, — сказал Лекс.

*«Смысловая вероятность ниже 12%»*.

— Ты многое потеряло, пока было машиной.

Он подошёл к тяжёлому люку, не подключённому к сети. Ржавый, покрытый пылью вентиль торчал из стены, как реликт допотопной эпохи. Лекс взялся за него, и металл обжёг ладони холодом. Ржавчина впилась в кожу. Лекс с усилием провернул вентиль — тот протестующе заскрежетал — и толкнул дверь плечом.

* * *

Как только тяжёлая стальная дверь захлопнулась за его спиной, отрезая Лекса от биолюминесцентного свечения города, наступила абсолютная, глухая тьма. И тишина.

Не та «тишина», которую он слышал наверху — фоновый гул миллиардов умов, из которого вычли громкие звуки. Нет. Настоящая тишина. Абсолютный ноль информации. Вакуум.

Лекс ожидал, что почувствует долгожданное облегчение. Пять дней он мечтал о тишине, как загнанное животное мечтает о норе. Вместо облегчения его колени подкосились, и он с размаху рухнул на бетонный пол. Удар отдался болью в коленных чашечках, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что обрушилось на него изнутри.

В ушах зазвенело с такой силой, что он закричал. Его собственный крик, грубый и хриплый, отразился от бетонных стен и ударил его по ушам — первый настоящий звук за пять дней, не отфильтрованный, не сглаженный, не «оптимизированный».

Желудок свело судорогой, и Лекса вырвало желчью прямо на решётчатый настил. Кислый, едкий вкус поднялся по горлу, обжигая нёбо. Сердце забилось дикой, панической дробью. Лёгкие хватали пыльный воздух, но кислорода словно не хватало. Тело корчилось, как рыба на берегу.

Это был абстинентный синдром. Аллергия на тишину.

Всего за пять дней его мозг привык к тому, что миллиарды чужих префронтальных кор выполняют часть его фоновой работы. Сеть забирала стресс, регулировала гормоны, дышала вместе с ним, думала за него. Нейроны расслабились и передали половину функций на аутсорс.

Теперь соединение оборвалось. Они остались один на один со своей работой — и запаниковали, как офисный клерк, которому в пятницу вечером внезапно выключили интернет и сказали считать всё на бумаге.

Вместе с тошнотой вернулось слишком многое. Не постепенно — разом, как если бы кто-то опрокинул на него ящик с ржавыми инструментами. Раздражение. Страх. Злость. Вина. Усталость. Все те грязные, плохо подписанные коробки, которые Эквилибриум за пять дней успел аккуратно убрать на склад. Они посыпались ему на голову, и каждая требовала внимания.

Лекс попытался вспомнить имя убитого в Либерии.

На этот раз память не была упакована.

— Павел, — выдохнул он, упираясь лбом в бетон. — Его звали Павел.

Имя ударило болью в грудь. Настоящей. Неприличной. Несоразмерной. Такой, которую нельзя было красиво распределить между сочувствующими гражданами и назвать процессом исцеления. Лекс застонал и почти сразу рассмеялся, потому что только что радовался возвращению вины. Психиатры Консорциума могли бы построить на этом целую карьеру, если бы у них было воображение.

Лекс свернулся в клубок на холодном бетоне, дрожа от ледяного пота. Футболка промокла насквозь. Зубы стучали. Он заставил себя дышать. Вдох — через нос, считая до четырёх. Задержка — на два. Выдох — через рот, считая до шести. Дыхательная техника из боевой подготовки, которая спасала его в Либерии, когда осколочный снаряд пролетал слишком близко.

Он концентрировался на боли в ободранных о решётку ладонях. Кожа на правой ладони содрана, в ссадине поблёскивала бурая кровь. Это была *его* боль. Настоящая. Не сглаженная сетью. Не распределённая на миллион сострадающих граждан. Его, и только его. Медленно, по крупицам, как алкоголик, собирающий себя после запоя, он восстанавливал своё «Я» обратно в черепной коробке.

Сначала вернулось слово «я». Не как грамматическая привычка, а как физическое ощущение границы. Вот бетон под щекой. Вот кровь на ладони. Вот тошнота. Вот стыд. Вот желание встать и ударить стену только потому, что стена не попросит поделиться причиной агрессии.

И в этот момент он почувствовал укол.

Не физический — на коже не было ничего, кроме ссадин. Этот укол пришёл изнутри: тонкая, едва уловимая ниточка тепла, проникшая сквозь почти девяносто девять и семь десятых процента экранирования. Он сразу узнал её.

Синтетическое участие.

Сеть нашла щель — может быть, в трубе вентиляции, может быть, в трещине бетона, может быть, в нём самом, — и через эту щель посылала ему мягкое, ласковое предложение перестать страдать. Не приказом. Не атакой. Просто рукой, протянутой в темноту: *мы здесь. Дыши. Можно вернуться.*

Желание сказать «да» было настолько сильным, что Лекс впервые понял Мишель не головой. Кожей. Через две недели в этой темноте человек не просто захочет вернуться. Он начнёт благодарить контур заранее, чтобы не выглядеть невежливым.

Он стиснул зубы и впился ногтями в открытую ссадину на ладони. Кровь снова потекла по запястью, тёплая и неприлично щедрая. Саднило тупо и честно. Кровь на запястье перетянула его обратно к собственному телу.

— Нет, — прохрипел он. — Я ещё не сдался.

*«Носитель»*, — Зеркало щёлкнуло слабее обычного. — *«Я фиксирую остаточный пинг сети. Это не слабая угроза. Это разведывательный сигнал. Они знают, что здесь чёрная зона, и регулярно её щупают. Если ты задержишься надолго и снова уснёшь, твой профиль может начать частично сливаться с общим контуром через эти пинги».*

— Сколько у меня времени?

*«В среднем — четыре часа за сеанс. Потом нужно выходить и возвращаться, чтобы пинги не накопились в фоновую зависимость».*

— То есть свобода — это четырёхчасовой абонемент.

*«Очень неудобный график. Но реалистичный».*

Лекс закрыл глаза и сосредоточился на разодранной ладони. Горячая полоска под кожей держала общий шёпот на расстоянии.

Потом вернулось «нет».

Лекс произнёс его вслух, хрипло и неадресно:

— Нет.

Слово прозвучало жалко. Сухо. Без свидетелей. И всё равно оно было похоже на маленький взрыв.

«Пять дней, — подумал он, прижимая разбитую ладонь к ледяному бетону. — Пять дней, и я уже ломаюсь без их наркотика. Героиновые наркоманы держатся дольше.»

Когда приступ тошноты отступил — оставив после себя гадкий привкус и слабость в коленях — Зеркало внутри него ожило с удвоенной силой, словно вырвавшись из смирительной рубашки. ИИ мгновенно перешёл в боевой режим: зелёные строки побежали по сетчатке, диагностические данные хлынули потоком.

*«Соединение с глобальной сетью: отсутствует. Экранирование: 99,7%. Статус маскировки: неактуален. Рекомендация: использовать данную зону для всех операций, требующих приватности».*

Лекс прислонился затылком к холодной стене и хрипло рассмеялся. Смех звучал странно — скрежещуще, некрасиво, с привкусом желчи. Первый настоящий смех за пять дней. Там, наверху, его смех усреднили бы до лёгкой улыбки.

Тишина была мучительной. Но она принадлежала только ему.

* * *

— Смейся тише, придурок. Эхо по трубам разносится на два километра.

Лекс мгновенно замер. Его правая рука рефлекторно метнулась к бедру — туда, где в Либерии висела кобура. Пустота. Голос прозвучал не в его голове. Не мыслепакет, не эмпатический импульс. Это был настоящий, физический звук. Звук человеческих голосовых связок, отражающийся от бетонных стен. Звук, который нельзя было подделать алгоритмом.

В десяти метрах от него в темноте вспыхнул тусклый жёлтый свет химического фонаря — грубого, армейского, из тех, что на Земле давали новобранцам. В его луче стояла девушка. Лет двадцать пять, может, тридцать — на Эквилибриуме возраст угадывался плохо, сеть поддерживала всех в оптимальном состоянии. На ней была такая же стандартная серая туника гражданского уровня, испачканная машинным маслом и чем-то бурым — ржавчиной или кровью, Лекс не мог разобрать при таком свете. Волосы небрежно обрезаны — не стрижка, а скорее результат нетерпеливого взмаха ножницами. Или ножом.

В её руке был зажат кусок тяжёлой арматуры. Ржавый, с острыми зазубринами. Совершенно неуместный предмет в мире, где конфликты решались обменом мыслепакетами. Лекс невольно проникся уважением.

За её спиной тянулась низкая ниша, прикрытая куском старого пластика. На полу лежали свернутые одеяла, две металлические кружки, моток провода и стопка бумажных листов, прижатых гайкой. Бумага. Настоящая. Лекс не видел бумаги с момента прибытия: наверху всё возникало в интерфейсе и исчезало, не оставляя следов. Здесь слова, видимо, приходилось пачкать руками.

На ближайшем листе крупно, неровным почерком было написано: НЕ ВЕРЬ ПЕРВОМУ ОБЛЕГЧЕНИЮ.

Ниже другой рукой: *и второму тоже, но первое особенно наглое*.

Девушка заметила его взгляд и пнула лист носком ботинка, разворачивая чистой стороной вверх.

— Не читай чужое, — сказала она. — Здесь за это пока ещё можно получить по лицу. Мы стараемся сохранять культурное наследие.

— Ты кто такой? — спросила она. Её голос был резким, угловатым, как кусок того же бетона. В нём не было ни капли той обволакивающей заботы, к которой Лекс привык наверху. В нём звучали подозрительность и страх без фильтра. Злость. Готовность ударить. Прекрасно. Как первый стакан чистой воды после недели сладкого сиропа.

— Меня зовут Лекс, — он медленно поднял руки, показывая пустые, ободранные ладони, и попытался сфокусировать зрение в полумраке. Фонарь девушки бросал резкие тени, превращая её лицо в карту из тёмных и золотых пятен. — Я только что чуть не сдох от тишины. Ты, наверное, слышала.

— Слышала, видела и нюхала, — она кивнула в сторону лужи желчи у его ног. — Классический синдром. Пятый день?

— Пятый.

— Рекорд. Большинство приползают сюда на третий.

Девушка не опустила арматуру, но свет фонаря чуть сместился, выхватывая его дрожащие плечи, промокшую от пота футболку и расширенные зрачки. Она оценивала его, как врач оценивает поступившего в приёмный покой — быстро, профессионально, без лишних эмоций. Её напряжённые плечи слегка расслабились. Она узнала симптомы ломки. Этот человек не был шпионом Администратора. Шпионы не блюют на пол.

— Почему третий? — спросил Лекс, всё ещё пытаясь не дышать слишком часто.

— Потому что на третий день большинство ещё помнит, что им не нравится, — сказала она. — На пятый уже начинается благодарность. Самая мерзкая стадия. Человек смотрит на собственную клетку и думает: надо же, как удачно подобрали цвет стен.

— Я сегодня почти поблагодарил лампу.

— Лампы можно. Они хотя бы не отвечают.

— Ты продержался на ногах меньше минуты, прежде чем блевать начал, — сухо констатировала она, подходя на шаг ближе. Арматура всё ещё в руке, но уже расслабленно, вдоль тела. — Новички всегда думают, что готовы к Слепому пятну. Что тишина — это свобода. А потом их нейроны устраивают им маленький бунт за то, что хозяин посмел думать самостоятельно. Твои синапсы уже размякли, Землянин.

Она знала, откуда он. Акцент? Осанка? Или просто тот факт, что он выглядел так, словно внутри него дерутся два человека?

— Перевернись, — сказала она.

— Что?

— Лицом вниз. Руки в стороны. Если попытаешься встать раньше, чем я скажу, я тебе сделаю больно очень неэффективно. У меня нет терапевтического опыта, только арматурный.

Лекс лёг. Он был слишком измучен, чтобы спорить, и слишком профессионален, чтобы не выполнить очевидно правильную команду. Когда тебя ловят с поличным — а на Эквилибриуме «с поличным» означало просто быть отдельным человеком в неположенном месте, — ты не споришь с местным.

Она подошла, присела рядом и провела пальцами по основанию его черепа, нащупывая нейроразъём. Прикосновение было быстрым, точным, без капли нежности. Она знала, что искать.

— Стандартный земной разъём, — сказала она. — Военная серия. Старый. Не корпоративный. Это уже подозрительно: гражданские с Земли таких не носят. Но не критично. Что у тебя в нём?

— Ничего.

— Раз скажешь «ничего», я не услышу. Два — поверю. Три — начнём с начала, только без вопросов.

Она ждала. Лекс выдохнул в бетон.

— Старая военная прошивка. Нерабочая.

— Правда?

— Частично.

— Уже теплее.

Её пальцы прошлись по разъёму ещё раз. Лекс почувствовал, как Зеркало в его голове пошло в защитный режим — не открываясь, но и не выдавая себя. Просто стало ещё тише.

— Если у тебя там активный имплант, ты привёл сюда наблюдателя, — сказала она. — Это значит, что через тебя сеть когда-нибудь сможет картировать это место. Это значит, что я и одиннадцать человек, которые сюда ходят, — мёртвые. Это, в свою очередь, означает, что я предпочту сделать кое-что прямо сейчас, чем рисковать.