Эквилибриум

Серый прижал холодное стальное дуло инъектора к коже. Лекс почувствовал, как ледяной ободок вошёл в зацепление с портом. Характерный щелчок фиксатора — звук, от которого по спине прокатилась волна липкого, животного страха.

— Если растворить чужой код в твоей собственной травме, пограничный контур не увидит вирус, — проговорил Серый, словно убеждая сам себя. Его пальцы на корпусе инъектора побелели от напряжения. — Он увидит лишь человека, которому мучительно тяжело.

— Давай, — выдохнул Лекс. Он закрыл глаза и сжал подлокотники.

Щелчок.

Агония была мгновенной и ослепительной. Словно кто-то выплеснул в его черепную коробку чашку раскаленного жидкого света. Лекс забился в ремнях, из горла вырвался задушенный рык. Его челюсть свело судорогой, зубы с хрустом сомкнулись на собственном языке, и рот наполнился солоноватым, медным вкусом крови.

Нить Зеркала не просто записывалась в нейропорт — она физически впаивалась в его нервные пути, срастаясь с фантомными болями, страхами и депрессией. Каждое воспоминание о Либерии — каждый труп, каждый пожар, каждая бессонная ночь в окопе — становилось узлом шифрования, в который Зеркало вплетало свои алгоритмические нити. ИИ прятался внутри его личных кошмаров, как паразит, мимикрирующий под болезнь хозяина.

На мгновение ему показалось, что Либерия снова открылась внутри черепа: улица с проваленной мостовой, мокрый от крови бетон, лицо Кати, которое память каждый раз дорисовывала чуть иначе, словно не могла решить, какой вариант будет больнее. Поверх этого, не вмешиваясь и не утешая, легла холодная геометрия Зеркала. Машина не трогала воспоминания. Она только расставляла между ними метки, превращая горе в криптографию.

И в одном из этих метивших движений Лекс почувствовал странное.

Чужое воспоминание. Не его. Очень короткое. Запах матери — той, которую он терял в пять лет, — но не той, которую он помнил, а той, которую он не успел узнать. Кухня. Свет за пыльным окном. Чьи-то руки выкладывают на стол хлеб. Лекс никогда не видел эту кухню. Лекс никогда не ел хлеб, выложенный этими руками. Запах был такой настоящий, что у него защипало в носу.

Через секунду воспоминание разломилось — Зеркало, видимо, заметило, что протекло что-то неправильное, и аккуратно его обернуло меткой *«посторонний фрагмент, не атрибутирован»*. Запах ушёл. Кухня погасла. Хлеб исчез.

— Что это было? — прохрипел Лекс одними губами.

*Помеха при упаковке,* — пришёл ответ из той же глубины, где только что было *Принято*. — *Архивная утечка. Не моя. Прошу прощения.*

— Чья?

*Не определено. Возможно, общая память Зеркала с Либерии. Возможно, непреднамеренное эхо одной из памятей, к которой я была подключена. Не повторится.*

Лекс закрыл глаза. Запах хлеба ему не принадлежал. Но он почему-то остался стоять в его памяти, как если бы кто-то очень осторожно вложил в карман его пиджака чужой ключ — не от его двери, не от чужой, просто ключ, который теперь придётся куда-то приткнуть.

Через несколько дней — он этого ещё не знал — этот же запах вернётся к нему в коридоре Эквилибриума, вырастет в ловушку персонализированной ностальгии и почти его удержит. Сейчас он был только заусеницей в коде, и Лекс отметил его как раздражение, не как улику.

*Принято,* — повторило Зеркало уже без артефактов. Не голос. Скорее факт.

— Даже не поблагодарит, — прохрипел Лекс, когда смог вдохнуть.

— Кто?

— Новый жилец.

Серый посмотрел на пустой инъектор.

— Если начнёт платить аренду, сообщи. Консорциум найдёт способ обложить налогом.

Боль утихла через минуту, но тошнота осталась. Металлический привкус на языке смешался с привкусом крови из прикушенной щеки. Пот стекал по вискам, собираясь в ямке над ключицей. Лекс разжал пальцы — на подлокотниках остались влажные, чёткие отпечатки его ладоней.

Теперь ИИ был не программой. Он был саднящим шрамом в его мозгу. Лекс чувствовал его присутствие — не как голос или интерфейс, а как тупое, ноющее давление за глазами. Словно мигрень, которая думает.

— Теперь — вход и адаптация, — глухо сказал Серый, убирая пустой шприц в контейнер для утилизации. Его руки слегка дрожали. — Первые дни код будет нестабилен. Не торопись. Не привлекай внимание. Просто… будь больным. Это единственное, что от тебя требуется.

Он замолчал, глядя на Лекса с выражением, которое Лекс видел у него только один раз — когда они провожали последние суда уже после процесса Совета. Смесь вины и бессилия.

— Удачи, — добавил Серый.

Лекс хотел сказать что-нибудь умное. Например, что удача — это статистическая погрешность, которую люди гладят по голове, когда им страшно. Или что Серый мог бы не выглядеть так, будто отправляет его не на операцию, а в красиво оформленную мясорубку с мягкой подсветкой. Вместо этого он только спросил:

— Ты правда думаешь, там есть кого спасать?

Серый не ответил сразу.

— Я думаю, если мы начнём заранее решать, кто уже не человек, нам не понадобится Эквилибриум. Мы сами справимся.

Лекс кивнул, не доверяя собственному голосу. За иллюминатором уже появился орбитальный шлюз Эквилибриума — огромная, плавно изогнутая конструкция из молочно-белого полимера, похожая на раскрытый цветок лилии. Ни единого острого угла. Ни единой заклёпки. Она была живой, органической, прекрасной. И от этой красоты Лексу стало ещё тошнее.

* * *

Шлюз орбитальной станции Эквилибриума разительно отличался от всего, к чему Лекс привык.

На Земле космопорты были грязными, шумными, пропитанными запахом тысяч тел и дешёвого антисептика. Вооружённая охрана в тяжёлых экзоскелетах проверяла документы, сканеры орали при каждом срабатывании, а толпы мигрантов давились в очередях, толкаясь локтями за место ближе к турникету.

Здесь не было ничего из этого. Ничего.

Пол был выстлан звукопоглощающими полимерами, мягкими, как мох. Шаги Лекса тонули в этом покрытии, и он невольно замедлился: отсутствие эха дезориентировало. Мозг, привыкший к акустической обратной связи, на секунду решил, что он оглох.

Стены испускали теплый, биолюминесцентный свет — не белый и не жёлтый, а мягкий сапфировый с золотистыми прожилками, который менял оттенок в зависимости от угла зрения. Воздух пах чем-то, чему Лекс не мог подобрать названия. Не цветы, не озон, не стерильность. Что-то среднее — запах, который ничего не напоминал и ничего не вызывал. Нейтральный, как дистиллированная вода. Словно само пространство было отфильтровано от любых ассоциаций.

Прибывших было немного: пятеро землян в светлых одноразовых комбинезонах и одна пожилая женщина с Венерианского пояса, которую сопровождал медицинский дрон. Все они выглядели одинаково вымотанными. Не бедными, не богатыми, не опасными — просто людьми, у которых кончились внутренние батареи.

На Земле такие лица встречались у ночных смен, у солдат после зачистки, у матерей в очереди за водой. Здесь их встречали как пациентов. Почти милосердно. От этого сильнее хотелось проверить, где спрятан нож.

Никто не потребовал документов. Они сами всплыли в воздухе перед каждым прибывшим, моргнули золотыми печатями и растворились, будто бумажная власть здесь давно научилась не шуршать. У Лекса над запястьем на секунду возникла золотистая строка: «гость с выраженной болью, допуск ограничен». Он впервые в жизни получил визовый статус, который был одновременно оскорблением и точной медицинской формулировкой.

Граждане Эквилибриума — те немногие, кто встречал прибывающих — двигались плавно, словно под водой. Мужчина в светлой тунике прошёл мимо Лекса, и их плечи едва не соприкоснулись. Никакого напряжения в теле, никакого рефлекторного уклонения. Мужчина просто обтёк его, как вода обтекает камень, продолжая свой путь без единого изменения в ритме. Никто не толкался. Никто не кричал. Они переглядывались с таким уровнем абсолютного, спокойного понимания, что Лексу стало физически не по себе.

Он остановился посреди широкого транзитного коридора, и его сердце вдруг сжалось от чувства, которое он не ожидал. Зависть. Острая, детская, иррациональная зависть. У этих людей не было внутреннего разлома. Не было ночных кошмаров. Не было необходимости притворяться, что ты в порядке. Они жили в одном незримом ритме. И их лица светились тем ровным теплом, которого Лекс не испытывал ни разу в жизни. На Земле за такое лицо тебя бы обыскали на предмет запрещённых веществ.

*«Осторожно, носитель»*, — шевельнулся в глубине его мозга едва различимый импульс. Зеркало. Ещё не голос, ещё не слова — просто лёгкое жжение за правым глазом, словно предупреждение на языке, которого Лекс пока не понимал.

— Добро пожаловать, — произнесла девушка в форме медицинской службы. Форма тоже была белой, мягкой, без единого шва — скорее вторая кожа, чем одежда. Её голос был тихим, а в глазах не было ни капли бюрократического цинизма Земли. Только искренняя, пугающая эмпатия. Она смотрела на Лекса так, как мать смотрит на ребёнка с высокой температурой. И от этого материнского взгляда в незнакомых глазах Лексу захотелось отступить на шаг.

— Пожалуйста, пройдите в капсулу квантового сканирования, — продолжила она, протягивая руку в направлении овального зева машины в конце коридора. — Нам нужно убедиться, что вы не принесёте тяжёлый эмоциональный груз в общую сеть.

Лекс чуть не рассмеялся. На Земле таможня проверяла, не везёшь ли ты наркотики. Здесь — не везёшь ли ты *грусть*. Прогресс.

Не «оружие». Не «контрабанду». Не «запрещённые данные». Грусть, страх, вину — всё то, что не звенит в чемодане. Они проверяли не карманы, а внутренние швы. Карманы можно вывернуть. Швы — нет.

— А если принёс? — спросил он.

Девушка моргнула. Не как человек, которого поставили в тупик, а как интерфейс, который ищет более бережную формулировку.

— Тогда мы поможем вам не нести её одному.

Ответ был идеален. Настолько идеален, что Лекс почти возненавидел её. На Земле тебе могли отказать, обмануть, обложить штрафом, продать лекарство с побочными эффектами в три страницы. Здесь ему предлагали именно то, чего он хотел сильнее всего и чего боялся сильнее всего: чтобы кто-то наконец взял часть веса.

Лекс молча стянул верхний слой комбинезона и шагнул к машине. В отличие от Либерии, где сканером могло быть дуло пистолета, упёртое тебе под рёбра, здесь угроза носила другой характер. Они могли убить его не оружием, а тёплыми руками, которые не разжимаются. Ему оставалось лишь надеяться, что его свежий шрам — и настоящий, и цифровой — достаточно глубок, чтобы скрыть то, что внутри.

* * *

Внутри капсулы тело Лекса мгновенно окутал вязкий биолюминесцентный гель. Он был точно температуры человеческого тела — 36,6 градуса, ни больше, ни меньше — и зафиксировал позвоночник с нежной навязчивостью рук массажиста, который не спрашивает разрешения. Гель пах сладковато, чем-то похожим на нагретый пчелиный воск. Возвращение в утробу, оформленное как медицинская услуга. Лекс ненавидел эту беспомощность.

Он висел в центре овальной камеры, полностью обездвиженный, с закрытыми глазами. Гель заполнил промежутки между пальцами, забился под ногти, заполз в ушные раковины. Каждый квадратный сантиметр его кожи был покрыт тёплой, живой субстанцией, которая считывала его физиологию: пульс, температуру, электрическое сопротивление кожи, уровень кортизола в поту. Лекс чувствовал себя образцом на предметном стекле микроскопа. Или, точнее, тараканом в янтаре — с той разницей, что янтарь искренне переживал за его самочувствие.

У основания черепа снова дернулось фантомное пламя. Вживленный код Зеркала ждал проверки. Лекс стиснул зубы и мысленно приказал себе: *«Думай о Либерии. Думай о крови. Думай о Кате. Не думай о коде»*. Если сеть начнёт копать глубже, она должна наткнуться на руины, а не на чертежи.

Тишина капсулы лопнула. Голос зазвучал не из динамиков, а прямо в его слуховых центрах — мягкий, состоящий из сотен сочувствующих шёпотков, наложенных друг на друга, как хоровое пение. Это не был один голос. Это был голос ноосферы — голос миллиардов подключённых умов, сжатый в единое, ласковое обращение.

— *Лекс Морозов. Мы рады, что вы добрались. Мы чувствуем вашу тяжесть.*

Они не сказали «видим». Они сказали «чувствуем». На Земле его сканировали глазами камер. Здесь к нему подносили не объектив, а ладонь — и Лекс ненавидел то, что ладонь казалась настоящей. Гель вокруг шеи уплотнился, и Лекс ощутил, как невидимый алгоритм погружается в его префронтальную кору, осторожно, как хирург, разводящий ткани скальпелем. Сердце забухало в рёбрах, мышцы свело судорогой. Пот выступил на лбу, смешиваясь с тёплым гелем. *Только не идите глубже. Только не трогайте Зеркало.*

Свет геля сменился с синего на амбровый. Тревожный, предупреждающий оттенок.

— *Аномалия,* — шепнул хор, и в его тоне появилась нота настороженности. — *Вектор глубокого распада. Мы фиксируем очаг чужеродной тяжести.*

Лекс перестал дышать. Мышцы пресса свело в каменный узел. Всё кончено. Они нашли зашифрованный ИИ. Сейчас гель сожмётся, парализует его, и «санитары» вытащат его из капсулы для когнитивного стирания. Он даже не успел сделать первый шаг.

Пауза длилась три секунды. Три бесконечных, адских секунды, за которые Лекс успел мысленно попрощаться с Серым, с Землёй и с собственным рассудком.

— *Ваш уровень клинической депрессии критический,* — с обволакивающей нежностью продолжил невидимый хор. Тревожный амбровый свет мягко перетёк обратно в тёплое золото. — *Ваша психика травмирована до стадии распада личности. Нам так жаль, Лекс. Как вы вообще могли с этим жить?*

Опустошение накрыло его волной физической слабости. Каждая мышца обмякла, ремни безопасности впились в расслабленные плечи. Это сработало. Идеальная, всевидящая, всечувствующая сеть, способная сканировать материю до уровня атомов, приняла сверхмощный машинный код за его собственную человеческую агонию. Зеркало было настолько глубоко зарыто в его травме, что сеть не смогла отличить вирус от болезни.

Но его затошнило. Не от геля. От самого себя. Использовать свою сломанную психику как контрабандный контейнер оказалось противнее, чем он думал. Он вёз через границу собственную поломку, как наркоторговец везёт пакет, зашитый в живот. Только пакет был не в животе. Он шевелился под рёбрами, там, где обычно хранят стыд. «Поздравляю, Морозов, — подумал он с кривой усмешкой. — Ты первый человек в истории, чья депрессия прошла таможню как дипломатический багаж».

Где-то сбоку, в соседней капсуле, тихо заплакал мужчина. Плач длился недолго: три всхлипа, пауза, потом глубокий вдох человека, которому впервые за много лет стало легче. Лекс не видел его лица, но услышал, как хор обратился к нему другим тембром, более тёплым, почти семейным. Мужчина прошептал: «Спасибо». И это слово ударило сильнее тревоги.

Обман обычно пахнет усилием: швом на улыбке, жестом продавца, который слишком хочет, чтобы ты подписал договор. Здесь шва не было. Мужчине в соседней капсуле правда стало легче. Вместе с судорогой из него вынули ещё что-то — маленький острый кусок, без которого человек перестаёт царапать мир.

— *Мы не можем пустить вас в базовый слой Гражданской синхронии в таком состоянии,* — голос хора стал ещё прозрачнее, ещё нежнее, словно пытался укутать его словами, как одеялом. — *Ваше состояние может дестабилизировать соседние эмоциональные узлы граждан. Но мы можем предложить временное погружение. Низкоуровневая синхронизация. Мы поможем нести вашу тяжесть. Вы согласны?*

Перед глазами всплыла концепция: *[Принять поддержку]*. Полупрозрачная, золотистая, парящая в темноте закрытых век. Никакой кнопки «отказаться». В этом мире отказ от помощи не был предусмотрен интерфейсом. Кто откажется от лекарства?

Лексу нужно было попасть внутрь сети, чтобы сломать её. Он мысленно коснулся согласия, и золотистый символ вспыхнул, растворяясь в теплоте.

Свет капсулы стал тепло-золотым. В позвоночник хлынула волна абсолютного принятия — тёплая, густая, похожая на горячий мёд, заливающий каждый позвонок, каждый нервный узел. Шёпот миллиардов голосов убеждал его в том, что он никогда больше не будет одинок. Что его боль — это не его вина. Что он может положить её на землю, как слишком тяжёлый рюкзак.

Перед внутренним зрением возникла Либерия — но уже без запаха, без жара, без той режущей кромки, на которой держалась память. Сцены стали мягче, будто кто-то прикрутил резкость. Кровь перестала быть кровью и превратилась в цветовой факт. Крик стал звуковой волной. Катя — утратой, которую можно обработать. Мир не исцелился. Он стал удобнее для хранения.

*Опасно,* — мелькнуло из глубины шрама. На этот раз Зеркало почти оформилось в слово.

Лекс вцепился сознанием в это предупреждение как в ржавый поручень.

Лекс почувствовал, как расслабляются спазмированные плечи. Как разжимается челюсть. Как что-то глубокое, древнее, животное внутри него начинает сдаваться этому теплу. И в этот момент он испугался по-настоящему. Не Администратора. Не стирания. Он испугался того, что ему здесь может *понравиться*.

Глубоко внутри него, укрытое слоями боли и страха, Зеркало бесшумно выпустило в идеальную сеть Эквилибриума первые алгоритмические нити.

Глава 2. Низкоуровневая синхронизация

Капсула раскрылась с мягким, влажным, органическим звуком — словно кто-то вскрыл гигантский перезревший плод. Вязкий гель начал стекать с кожи Лекса, впитываясь обратно в поры биополимерного ложа. Субстанция уходила неохотно, цепляясь за каждую складку кожи, каждый волосок, словно не хотела отпускать.

Лекс сел, жадно глотая воздух. Его трясло. Мокрые волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном. Он чувствовал себя так, как будто его только что выплюнуло море — живым, но бесконечно грязным изнутри.

В ту же секунду его ударило.

Это не было похоже на цифровой пинг нейроинтерфейсов Земли, который ощущался как лёгкий укол под веками — аккуратный, стерильный, корпоративный. Там информация приходила порциями, как эспрессо: маленькая чашка, ясная доза, понятный послевкус.

Здесь кто-то снял крышку с его черепной коробки и влил туда океан.

Лекса вырвало. Он свесился с края капсулы, содрогаясь от спазмов, пока золотистый свет шлюза пульсировал в такт его учащённому пульсу. Рвотная масса была прозрачной — желудок давно пуст — но тело продолжало выворачиваться, как будто пыталось избавиться от чего-то, что нельзя было выблевать. В голове. Везде.

В его сознании зазвучало эхо. Не слова — их мозг не успевал расшифровать, — а размытые, как акварель, пятна чужих эмоций. Сотни — нет, тысячи людей на станции одновременно почувствовали его физическую тошноту. Лекс ощущал их реакцию — лёгкий укол сочувственного дискомфорта в тысяче животов, мимолётная гримаса на тысяче лиц. Они дёрнулись, как стая рыб при ударе камня о воду.

Но вместо отвращения или брезгливости, к которым он привык в Либерии, — там сослуживец, блюющий в окоп, получал в лучшем случае ёмкое «блевать будешь в свободное от обстрела время», — в ответ хлынула волна густого, удушающего сочувствия.

*«Вам больно. Мы рядом. Отпустите это».*

Это не был голос Администратора. Это был фоновый шум самой толпы — местная низкоуровневая синхронизация, которую в медицинских пакетах называли *Low-depth sync*. Название звучало аккуратно и ничего не объясняло. По ощущениям это был Wi-Fi, от которого нельзя отключиться, потому что роутер — это ты сам.

Граждане Эквилибриума инстинктивно пытались разделить его спазм, размазать его страдание по своим нейронам, чтобы ему стало легче. Тысяча человек только что почувствовали привкус его желчи, и ни одному из них это не показалось странным.

Лекс вцепился побелевшими пальцами в край капсулы, пытаясь возвести ментальную стену. Мышцы предплечий горели от напряжения. Он должен был защитить Зеркало, пульсирующее в глубине его подсознания. Если он расслабится и позволит этой волне эмпатии смыть свою боль, маскировка рухнет.

Он удержал в себе Либерию. Конкретно: лицо Кати в момент, когда осколок пробил ей горло. Гнев и страх стали спасательным кругом. Странная ирония: чтобы выжить в мире абсолютного покоя, ему нужно было поддерживать в себе боевую истерику.

— Сопротивление вызывает когнитивный диссонанс, — тихо произнесла та же девушка-медик. Она стояла рядом и протягивала ему чистое, белоснежное полотенце. Ни пятнышка, ни складки. На Земле такое полотенце украли бы в первый же день. На её лице не было ни капли осуждения. Даже тени брезгливости от того, что он только что проблевался ей под ноги. — Позвольте сети нести часть вашего веса.

Лекс взял полотенце, вытер рот и посмотрел на неё. Благодаря синхронии он внезапно, кристально ясно понял: она не лжёт. В ней не было скрытых мотивов. Ни корпоративного лицемерия, ни бюрократической отработки. Она действительно хотела, чтобы он перестал страдать. Как мать хочет, чтобы ребёнок перестал плакать. Без задней мысли. Без условий.

Это пугало его до онемения позвоночника. Впервые в жизни он находился в комнате с человеком, который его не осуждал. На Земле за бесплатную доброту всегда выставляли счёт. Здесь — нет. И это означало одно из двух: либо он попал в рай, либо он ещё не прочитал мелкий шрифт контракта.

Именно в этот момент он осознал, почему Зеркалу здесь будет так легко спрятаться. Эквилибриум не понимал концепции злого умысла. Для контура, в котором все хотят добра, вредоносный код — это нонсенс. Как замок на двери в мире, где не существует воров.

* * *

Получив допуск на Гражданский уровень (Слой А), Лекс покинул орбитальный шлюз и спустился на поверхность планеты в бесшумном транспортном лифте. Кабина была сделана из того же молочно-белого полимера — ни единой кнопки. Лифт просто *знал*, куда ему нужно. Вычитал из его нейронной подписи. Удобно. И абсолютно жутко.

Город, открывшийся за створками, не имел ничего общего с классическими колониями. Лекс видел их три: Новый Детройт (бетонный ужас), Станция Ковалёва (металлический гроб) и Либерию (металлический гроб, но горящий). Там были грязный неон, рекламные голограммы и крысы размером с кошку. Здесь не было ничего из этого.

Архитектура Эквилибриума была выращена, а не построена. Огромные, плавные конструкции из биополимеров сплетались друг с другом, напоминая застывший коралловый риф. Ни единого прямого угла, ни единой плоской стены. Здания перетекали из одного в другое, как мысли в засыпающем мозгу.

Лекс машинально провёл пальцами по стене. Поверхность оказалась тёплой и слегка упругой, как человеческая кожа. В месте прикосновения вспыхнуло мягкое золотое свечение, словно здание поприветствовало его.

«Ты только что погладил здание, — подумал Лекс, отдёргивая руку. — И оно тебе ответило. Отличное начало.»

Вдоль улиц, вместо проводов, тянулись толстые полупрозрачные кабели — нервная система города. Внутри них пульсировала густая, светящаяся субстанция, похожая на жидкий сапфир. Свет был ровным, безмятежным — отражение коллективного покоя миллиардов жителей. Лекс заметил, что когда он проходил мимо, кабели на долю секунды мигали чуть более тёплым оттенком, регистрируя его «депрессию». Город буквально переживал за каждого прохожего.

Лекс шёл сквозь толпу по широким пешеходным артериям. Никто не бежал. Никто не толкался. Никто не орал в коммуникатор, проклиная начальство. Люди двигались в едином, пугающе ровном ритме, словно стая рыб в океане.

На Земле толпа была хаотичной массой, каждый элемент которой думал только о себе. Здесь каждый человек *чувствовал* всех остальных и подстраивал шаг, дыхание, скорость. Красиво. Противоестественно. Как хор, в котором никто не имеет права петь свою мелодию.

Лекс постоянно ловил на себе взгляды — мягкие, любопытные, полные той самой сострадательной эмпатии к его «тяжёлой депрессии». Каждый взгляд нёс микро-инъекцию сочувствия. Через полчаса ходьбы Лекс чувствовал себя так, словно его облизали сотни ласковых языков. Его внутренний либерийский солдат скулил от отвращения.

На одной из площадок прямо посреди жилого сектора шёл ремонт транспортной артерии. На Земле такая работа означала бы заграждения, крики, три смены подрядчиков, спор о бюджете и табличку «временно» на следующие десять лет. Здесь сорок человек стояли вокруг раскрытого участка биополимерного пола и молча смотрели в одну точку. Инструменты лежали у их ног. Никто не командовал.