Держите фармацевта! Или лавка в захолустье

Жаль, конечно, что предыдущая хозяйка этого тела набедокурила и ее проблемы превратились в мои проблемы. Но ради возможности прожить жизнь заново я готова преодолеть все трудности! А раз мне предстоит знакомство с неведомым друидом, нечего быть покорной овечкой и надо поскорей высвободиться. Потому что пальто — единственная моя приличная вещь, в которой не стыдно предстать перед важной особой. В этом поселке я вряд ли найду кислородные отбеливатели, и коричневая грязь на сочном зеленом драпе смотреться будет весьма экстравагантно.

Подумала — и пекучая боль на голове утихла, хотя обманутая селянка с напором бульдозера продолжала двигаться к намеченной цели.

Уворачиваясь от тряпки, которая целилась мне прямо в лицо, я наклонила голову и коснулась носом ее засаленной куртки.

Одежда женщины пахла молоком.

Парным.

И немного картошкой.

Которую в печи варят.

В чугунке.

Вдруг мое тело само догадалось, что надо делать. Ноги подогнулись в коленях, и я нырнула под руку пожилой воительницы. Неожиданно легко выскользнула из цепкого захвата и, оставляя в мозолистой руке нападавшей густой пучок темных волос, отскочила на несколько метров.

На расстоянии сельчанка выглядела иначе.

Пусть ее щеки заливал нездоровый гипертонический румянец, а седые волосы выбились из-под коричневого пухового платка, стало очевидно, что женщина еще в расцвете лет.

Снять бы платок, который ей прибавляет десятка два, привести в порядок загрубевшую от солнца кожу и убрать нездоровую полноту… И никакое приворотное зелье Шурочке бы не помогло!

Она даже не попыталась догнать меня. Лишь, как будто опомнившись, замерла посреди дороги и с укоризной перехватила мой взгляд, отчего в мое сердце впились острые шипы раскаяния.

«Я ни в чем не виновата!» — прошептала я про себя.

«Как бы не так», — наотмашь резанула в ответ совесть.

Сельчанка продолжала ошарашенно озираться. Ее рот беззвучно открывался и закрывался, а руки заходились в дрожи. Я мазнула взглядом по уголкам ее губ, по-старушечьи опущенным вниз, и, не чувствуя под собой ног, попятилась во двор, из которого несколько минут назад с воодушевлением вышла «в люди».

Опомнилась я, когда под ногами заскрипели головешки, а в сжатом кулаке захрустела бумага.

Обойдя по широкой дуге черную оспину пожарища, я не спеша осмотрелась. Ни души. Подошла к раскидистой яблоне, поднырнула под свисающие до земли ветви и прислонилась к ее шероховатому стволу.

Молодые листочки с бутонами не только не пропускали яркие солнечные лучи, но и укрывали меня от любопытных глаз. Отличное место чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. А заодно посмотреть, что же за писульку швырнул в меня голосистый оборванец.

И, распутав ворсистую бечевку, развернула свиток.

На плотной пожелтевшей бумаге чернело несколько строк, выведенных кириллицей. Но явно не современной: в глаза бросились странные закорючки.

«Ять, пси и ижица?» — я скорее догадалась, чем узнала старорусские буквы в этих каракулях.

Но больше, чем несколько незнакомых символов, напрягло меня кое-что другое. Росчерк и неравномерная толщина линий вызвали опасение, что, хоть поезда уже соединяют города и веси, шариковую ручку прогресс в этом мире еще не изобрел. От мысли, что мне придется писать гусиными перьями да чернильницу с собой таскать, по шее пошел холодок.

«Хоть бы моим знаниям нашлось применение», — стряхивая растерянность, дернула я плечом и принялась читать нацарапанные нетвердой рукой и оттого тонкие, местами едва заметные строки.

«Я, Олимпий Ладиславович Гатальский, находясь в здравом уме и трезвой памяти, наказываю!

Хозяйский дом, зельевую лавку со всеми принадлежностями и хозяйственные пристройки отдать в единоличное владение внучке моей Анастасии Гатальской.

Сыну моему Игнату отписываю любимого им Рябчика.

Дочери моей Купаве я шлю проклятья за то, что ушла на свой хлеб и глаза мои ее больше не видели. И десять золотых в старейшем банке герцогства.

Условие для Анастасии. Вступить в наследство моя внучка сможет в единственном и неоспоримом случае: только когда признает право моего сына Игната жить в наследуемом доме до самой его кончины.

В противном случае все мое имущество переходит к наисветлейшему нашему достопочтенному друиду Зиновию и его ученику Элиану, которые по достоинству оценят мой щедрый дар».

Завершала документ слабая подпись и жирная печать.

Сгоревшие пристройки, запущенная изба и лавка — это и есть щедрый дар, который все эти светлые господа смогут оценить по достоинству? Я скептически поджала губы и перечитала послание.

— Значит, опять я Анастасия, — пробормотала я вслух и покатала имя на языке. — Настя, Настасья, Тася. Или Настена, как любил называть меня Жека…

Четыре буквы имени мужа словно ледяными пальцами сжали горло, отчего я принялась хватать ртом воздух. Наваждение не уходило. Оно навязчиво пульсировало черными всполохами, поднимая один и тот же вопрос. Жека, почему?

«Так было надо, Настен», — прозвучало почти как наяву, и я то ли от порыва студеного ветра, то ли от возникшего в голове некогда родного голоса вздрогнула. И как неудержимая, принялась перебирать имена. Лишь бы занять мысли, чтобы в них опять не пробрался он.

Настасья, Наста, Настуся, Туся…

Все не то. Все эти имена не про меня. А что, если…

Ася! Ну конечно, Ася! А в переводе с греческого — «возрожденная».

А сбрендивший горлопан с тазами воды, значит, Игнат. И мне его выгонять нельзя.

Не очень-то и хотелось, передернула я плечами. Я бы сама с радостью сбежала отсюда поскорее, но куда мне идти?

Лучше не поддаваться эмоциям, побольше узнать о мире и о новой себе. А потом начинать все сначала.

И денег накопить. Без них новая жизнь обречена на провал. Вряд ли здесь можно оформить пособие по безработице или, на худой конец, по попаданству.

Солнечный луч пробился через зелень листвы и подсветил еще одно имя на желтой бумаге. Рябчик. Интересно, кто это такой достался Игнату?

Понятно, что эта часть наследства не моя, но мне хотелось быть готовой к любым и особенно к неприятным сюрпризам.

Я еще немного постояла, прислонившись к прохладной коре яблони, потом скрутила свиток в трубочку и перевязала его бечевкой. Засунула поглубже в карман и, собирая волю в кулак — даже смотреть на бородача у меня не было никаких сил, — закрыла глаза.

С каких пор я стала такая пугливая? Ведь последние три года своей юности я провела в интернате для сирот. Там быстро из домашней девочки-ромашки превратилась в колючую, способную постоять за себя акацию.

Тогда почему от одной мысли, что мне придется жить в одном доме с Игнатом, скулы сводит? Он ведь мне не чужой: дядя, выходит. А Купава, значит, моя мать? Кстати, где она? Она сможет почуять подмену и догадаться, что ее дочери больше нет?

— Рябчик, Рябчик, Рябчик, — голос, нарушивший тишину, заставил открыть глаза и сосредоточиться на легком топоте и глухом хлопанье.

Через минуту победное «кукареку» пронзило пространство. И только навалившаяся в этот момент смертельная усталость спасла меня от приступа смеха.

Глава 3

Сохраняя бесстрастное выражение лица, я вышла из своего укрытия, и сразу мой взгляд приклеился к огненно-рыжему петуху, упитанному сверх меры. Он шустро собирал румяные крошки под ногами Игната и задорным «ко-ко-ко» подзывал курочек из своего гарема. Его ярко-красная шишка кренилась на бок и тряслась в такт движению клюва, а длинные, отливающие зеленым перья хвоста трепетали на ветру.

Мне сразу вспомнился наш с дедом белый безымянный петушок, который точно так же призывал своих курочек на вкуснятину. Только, в отличие от Рябчика, сам он к лакомству не притрагивался — все до последней крошки раздавал своим любимкам. И сколько его бабушка ни пыталась откормить, ничего у нее не получалось.

— Ты? А ну… — новообретенный дядюшка вытаращился на меня, словно увидел привидение. — Проваливай.

— Надоело. Смени пластинку.

От усталости хотелось свалиться прямо на траву и уснуть. Только нельзя мне сейчас спать. Я вдохнула кисловатый дым и чуть поморщилась. Как бы Игнат последний наш с ним дом не спалил, пока я буду отсыпаться после всех потрясений. Поэтому перво-наперво мы с ним поговорим.

Интуиция подсказывала, что как я себя сейчас поставлю, так моя жизнь в этом доме и пойдет. Поэтому я решила время на светские реверансы не тратить и извлекла на свет детдомовские замашки. Неприятно, но неуправляемый выпивоха — вполне повод прибегнуть к тяжелой артиллерии.

— Чего сменить? — собеседник замер на месте, и только сведенные к переносице брови выдавали его обескураженность.

— Заладил одно и то же, говорю. Хватит. Никуда я не уйду. Этот дом мой и лавка моя. — Я вытащила из кармана изрядно помятый свиток и потрясла им в руке. — Ты это прекрасно знаешь. Если не нравится, сам проваливай.

— Ах ты крохоборка поганая! — взвыл оборванец на пол-улицы, и я опять засомневалась в его возрасте. Пусть голос хриплый и надрывный, но стариковским он не казался. — Всего тебе мало!

— Угу, крохоборка, — с мрачной миной подтвердила я и засунула руки в карманы. — Дальше что?

— Изгоню твою душонку, вот увидишь, изгоню!

Позабыв о Рябчике, все еще суетившемся теперь уже с тремя рыжими курочками у его ног, бородач сделал несколько шагов в мою сторону.

— Изгоняй сколько влезет, но… — Прокуренное дыхание, смешанное с запахом давно не чищенных зубов и пропотевшей одежды, заставило меня поморщиться, и произнесла я не то, что собиралась. — Жить отныне будешь по моим правилам, понял?

— У-у-у, девка бесовская свалилась на мою голову, — снова взвыл оборванец. — Чем я Светлому Хранителю Леса не угодил? Чем прогневил его?

— Кому не угодил?

— Ничего святого в тебе не осталось, приблудная, — с выражением безграничной досады махнул он рукой. — Светлый Хранитель нас покинул не навсегда, слышишь? Когда Лес оживет, он вернется и тогда — берегись!

— Непременно. А пока твой Хранитель тебя не слышит, будешь делать то, что я скажу.

Недоброе выражение осунувшегося лица не убедило, что понял меня Игнат правильно. Для надежности надо чем-то его запугать — ведь выпивохи признают только силу — тогда, возможно, мы поладим.

— Не будешь слушаться, темные силы призову. Они оплетут тебя по рукам и ногам черными студенистыми щупальцами и утащат к себе.

Произнесла я тихо и успела подумать, что теперь он точно примет меня за сумасшедшую. Ну и ладно. Лишь бы подчинился.

— Мало тебе, окаянная, всех несчастий, которые свалились на наш род? Пощади… — пронзительно взвыл мой дядюшка и поднял обе руки со сжатыми кулаками над головой.

Его слипшиеся космы выскользнули из-под воротника рубахи и змеиными хвостами скользнули на плечи. Борода тоже выпрямилась и оказалась еще длиннее, чем я думала: некоторые ее клочья доставали до живота. Сам же родственничек, казалось, вот-вот рухнет на колени.

Испугался пустой угрозы? Ну ничего себе! Мои брови взлетели вверх. И, с трудом сохраняя невозмутимость, я озвучила первое требование.

— Будет тебе пощада на сегодня. Но только если ты сменишь одежду и сходишь в баню.

— У-у-у, горе мне, горе, — опустил руки и вцепился в свисающую паклями бороду оборванец. — Где мне, по-твоему, одежду взять?

— В шкафу?

— Святой Хранитель Леса, — опять завывание родственничка всколыхнуло пространство. — Чем я тебя прогневил?

— То есть другой одежды нет?

В ответ бородач затряс головой.

— Ничего нет, Светлым Лесом клянусь, — угодливо закивал он и сложил руки на груди.

— Хорошо, в баню завтра пойдешь, — кивнула я и принялась соображать, где можно раздобыть рубаху со штанами. Новая не нужна. Главное, чтобы чистая и без дыр.

— Бани, если ты, дорогая племянница, забыла, у нас уже нет, — несмело пробурчал он себе под нос.

— Нет бани, и что, теперь грязным ходить и вонять на всю округу?

Может, не все соседи меня в штыки принимают и удастся договориться о помывке? Эх, были бы деньги… Но, судя по облику дома и его бывшего хозяина, здесь и медного грошика не сыскать.

Глава 4

«Карман — крайне ненадежное место для столь ценной бумаги», — подумала я и повертела свиток в руках. Ведь ничего, кроме захудалого наследства, в этом мире у меня нет. А если что-то и сохранилось с тех времен, когда настоящая Анастасия покупала модное пальто, то я об этом ничего не знаю и вряд ли узнаю.

Да и не нужны мне ее заначки! Я здесь всего час как обживаюсь, и чем больше узнаю, тем меньше мне нравится эта самая Анастасия. Лучше я сама найду способ, как честно денег заработать. Руки есть, голова на месте, работать готова от зари до зари.

Неужели я пропаду? И, пообещав себе поскорее найти для документа более надежное хранилище, я все-таки сунула хрупкую трубочку обратно в карман.

Солнце на небосводе сияло еще высоко, но дел, которые предстояло успеть сделать до наступления темноты, было много. Не глядя на хмурую физиономию моего новообретенного родственника, я вышла в сени. Очутившись в облаке знакомых ароматов, я прошла прямиком к темному чулану, который, как я подозревала, и был их источником.

Распахнула настежь дверь, и дневной свет, разрезая темноту, хлынул на стену передо мной. И я загляделась на крепкие вязанки трав, развешанные на каждом ее свободном пятачке.

Обнаружился здесь и зверобой с мелкими листочками и желтыми цветками. И прутики шалфея, и соцветия-корзинки ромашки. И листья мать-и-мачехи. Я не удержалась и провела ладонью сначала по ярко-зеленой стороне листочка, а потом по ее белесой «изнанке». Даже сухой, лист оправдывал свое название: вверху холодный и теплый внизу.

Неторопливо я прошлась вдоль запасов Олимпия Ладиславовича, и с каждым шагом мое настроение улучшалось. Покойный зельевар дело свое знал и собирал только целебные травы. Если меня одолеет депрессия, или подхвачу бронхит, или навалится еще какая-нибудь напасть, будет чем лечиться.

И пчелки не привиделись же мне под полом?

Сейчас весна — значит, самое время сделать улей. Чтобы, когда молодая пчелиная семья отделится от остального роя и станет искать себе новый дом, мне было что ей предложить.

Тогда у нас с Игнатом будет мед и на случай простуды, и просто к чаю.

И не только мед! Прополис и пчелиный яд… И пчелиные соты для воска.

Размечталась я так сильно, что не только прошла усталость — я даже почувствовала прилив сил. Но время не ждет, и я заставила себя перестать витать в облаках и переключиться на то, что есть здесь и сейчас, — на прекрасный чулан с целебными травами. И я продолжила исследовать его содержимое.

По мою правую руку к бревенчатой стене крепился широкий стеллаж с множеством склянок. Я наугад взяла одну из них и, оставляя след на толстом слое пыли, провела ладонью по притертой крышке.

На миг у меня появилось чувство, что я попала в старинную аптеку. И что сейчас из теней в углу покажется строгий седовласый провизор и поинтересуется, что меня беспокоит.

Я стряхнула наваждение, открыла пузатенькую склянку из темного стекла, и меня едва не закружило в аромате корневища валерианы.

Вот бы найти здесь что-нибудь для бани… Подумала и сразу шикнула на себя. Нечего и надеяться малой кровью решить проблему с помывкой Игната.

Но все равно глаза уже не бесцельно скользили по обнаруженному богатству, а пристально всматривались в этикетки на каждой склянке. Я даже на цыпочки привстала, чтобы ничего не пропустить на верхней полке.

Когда латинские буквы на этикетке сложились в искомое название, я едва не потянулась к глазам, чтобы их протереть. Быть не может! Торопливо сняла с полки склянку и открыла крышку. Ноздри царапнул аромат, напоминающий жасмин. Я вытряхнула на ладонь кусочек корневища и, смочив пальцы слюной, потерла его в руке.

Аромат усилился, а на пальцах ощутилось мыльное скольжение.

Мыльнянка лекарственная, богатая сапонинами. И сейчас они мылятся на моей ладони. Победно улыбнувшись, я обхватила двумя руками тяжелую, до верха заполненную сырьем склянку.

Сейчас на глаз насыплю сто граммов корневищ — хорошо, что запас их большой, — проварю в двух литрах воды — и гель для душа, он же шампунь и жидкое мыло в одном флаконе, готов.

Вышла в сени и обнаружила лохань, стоящую в углу, под маршевой лестницей. Отлично! Будет запасным вариантом на случай отсутствия бани. И, еще больше повеселев, я вошла в гостиную.

За аркой справа, как я и подозревала, размещалась кухня. Бо́льшую ее часть занимала печь. У окна расположился двухстворчатый шкафчик, служивший одновременно столом. На стене висела подставка с рядком глиняных тарелок. Я взяла одну из них и провела подушечками пальцев по неровной темно-коричневой поверхности с выдавленным на ней примитивным рисунком — цветком с пятью лепестками. Осторожно поставила тарелку на место и принялась искать то, за чем явилась.

Одна дверца стола-шкафчика была приоткрыта. Я заглянула внутрь и среди утвари, обсыпанной пылью и паутиной, заметила кастрюлю. Теперь осталось найти, на чем сварить мое зелье, и дело в шляпе!

Привычной мне газовой или электрической плиты предсказуемо не было. В правом углу кухни прислонился к стене стеклянный куб непонятного назначения. А между ним и столом стояла табуретка, на которой теснился небольшой металлический ящичек с конфоркой и бачком.

«Керогаз», — опознала я его с первого взгляда. Тоже неплохо! И я поставила прибор на пол к стенке.

Добыв колодезной воды, я руками — больше так не буду, честно! — раскрошила корневище мыльнянки в алюминиевую миску. И только потом опомнилась, что свое яркое зеленое пальто я так и не сняла.

Пожалуй, надо найти менее маркую повседневную одежду. А нарядную обновку следует приберечь для встречи с друидом.

Почему-то при одном только упоминании этого мужчины мое сердце сжималось, а под кожей растекались ледяные ручейки страха. Сомнений быть не может: Анастасия его боялась. Но отныне я — не она и все ее страхи меня не касаются.

Приободрив себя таким образом, я высыпала в кастрюлю корневища мыльнянки и залила их водой. И только теперь опомнилась, что не проверила самое главное: есть ли в керогазе топливо. Я приоткрыла бачок, и мгновенно меня окутали особенно густые пары керосина, которым благоухал этот старый гаджет.

Я чуть наклонила агрегат, и поверхность горючего засветилась маслянистыми разводами. Опустила крышку, плотно закрывая бачок, и спичками, которые лежали здесь же в основании керогаза, зажгла огонь. И стала дожидаться кипения, чтобы убавить пламя.

Глухие шаги в гостиной заставили насторожиться. Пусть теперь я знала слабое место Игната, но все равно лучше быть начеку.

— Почему, окаянная, тебе в городе не жилось? — вывело меня из задумчивости угрожающее рычание дядюшки. Он прошел вглубь кухни и остановился напротив меня, сидящей на корточках около керогаза.

Ответить мне было нечего, и я молча пожала плечами.

— Что у нас с керосином? В бачке его на дне, — перехватила я инициативу и перевела разговор на более безопасную тему. — И этот стеклянный ящик в углу не слишком ли много места занимает?

— Стеклянный ящик, как ты выразилась… — настороженно произнес дядюшка. — Это самое ценное, что осталось в этом доме. Ясно тебе?

Определенно, я сглупила и спросила не о том. Но слово не воробей, и теперь мне оставалось лишь наблюдать, как щеки Игната заливает алой краской, а его глаза озаряются той самой безуминкой, которую я видела час назад.

— Совсем дурой стала в своих столицах!

Я никак не прокомментировала это заявление. Лишь продолжила поглядывать то на Игната, то на кастрюлю.

— Магия покинула наш дом и поселок, — отчеканил он подрагивающим голосом. — Я каждый восход и каждый закат молюсь Святому Хранителю Леса, чтобы он простил тебя, дуру.

— Ничего не понимаю… — тряхнула я головой, прогоняя недоброе предчувствие. — За что меня прощать?

— Ты, видать, хорошо головой в подвале приложилась, — издевательски процедил Игнат. — Это по твоей милости мы электричеством да керосином перебиваемся.

— Я ничего не делала, — мотнула я головой.

— Да что ты говоришь? Еще скажи, что это не ты, поганка неприкаянная, мне с полчаса назад тьмой угрожала!

И он, словно призывая в свидетели высшие силы, взмахнул руками.

Глава 5

Игнат потоптался немного на кухне и с пробирающим до глубины души вздохом вышел в гостиную. А я с тяжестью на сердце продолжила варить мыльнянку. Потом отключила пламя, сняла кастрюлю с конфорки и поставила ее остывать в угол.

— День добрый! — Дверь со щелчком отворилась, и в гостиную несмело заглянула сухонькая женщина средних лет. — Есть тут кто живой?

Звонкое приветствие коротким эхом разлетелось по гостиной, отчего пустота и заброшенность дома ощутились особенно остро.

— Здравствуйте, — ответила я неожиданной гостье.

Хотя что значит неожиданной? Поселок — это не город. Здесь двери запирать не принято и соседи спокойно ходят друг к другу домой без предупреждения.

— Коровка моя, дурница, захворала. Я ее с зимы из хлева выпустила, а она как заскачет по двору, от радости-то. Как только ноги не переломала!

— Целые ноги — это хорошо, — подбодрила я сельчанку. — И что случилось потом?

— Бедовая она у меня. Шкуру на брюхе располосовала. Кровищи было, ой-ей-ей.

И, выражая всем своим видом нерешительность, женщина замолчала.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Олимпий Ладиславович воду давал особую. Я той водой корову напоила, и не кровила она больше. Может, осталась еще та́я вода?

Надежда, прозвучавшая в ее голосе не оставила бы равнодушным даже циника. Что уж про меня говорить. Тем более я уже успела сообразить, о какой воде идет речь. Но соглашаться не спешила.

— Сколько лет вашей корове?

Как бы мне ни хотелось сделать первый шаг для налаживания отношений с односельчанами, но, если корова после лечения умрет от тромбоза, спасибо мне не скажут. И чем старше животинка, тем выше риск такой смерти.

— Молодая совсем, три года, — сельчанка поправила съехавшую на затылок косынку.

— Хорошо, я приготовлю для нее питье.

— Сколько грошей с меня?

— Нисколько, — покачала я головой и придала себе сокрушенный вид. — Мне нужны штаны и рубаха, можно старые, но чистые и целые. А я взамен вашу коровку буду весь этот год лечить.

— Добро! — кивнула она, и ее маленький подбородок заострился. Кажется, сделка оказалась выгодной для обеих сторон.

Мы вышли во двор. Дядюшка расхаживал вдоль забора. Рубаха на его сутулой спине трепетала на ветру, а сам он нервно теребил бороду. Завидев нас, он выпрямился и с деловым видом продолжил рассматривать забор.

— Совсем Игнат опустился, — вздохнула сельчанка, когда тот скрылся за яблонями. — Я перестала ему денег занимать, так он к Шурочке повадился ходить. Батрачит на нее за выпивку. А я помню его молодым, красивым. Завидный жених был.

Она на минуту замолчала.

— У меня, как Кузьма помер, полный шкаф одежды остался. Приходи, выберешь, чего приглянется.

— Спасибо! — живо отозвалась я.

Мы прошли через калитку и остановились на поселковой дороге.

— Как мне найти ваш дом?

— А что его искать? Вон моя изба, — показала она на синий дом на другой стороне дороги. — Неужто забыла?

Покачав головой, соседка неторопливой походкой направилась через дорогу. А я поймала себя на мысли, что мне нравится этот неспешный уклад жизни, этот воздух и этот поселок.

***

Когда я шарилась по чулану, не обошла вниманием большой черный сундук, часть которого занимали разнообразные склянки. Этикетка хлористого кальция, мелькнувшая среди прочих залежей, всплыла в памяти как нельзя вовремя.

Не мешкая, я влетела в чулан, откинула крышку сундука и выудила из него большой пузырь с белым порошком. Заодно достала равноплечие весы с гирьками.

Я погрузилась в работу, и вскоре были готовы не только три литра питья для буренки, но и отвар ромашки.

Накинув на себя лоснящуюся от грязи и пота куртку Игната, я поспешила к соседке. Та открыла калитку и повела меня в сторону лужайки, на которой стояла понурая корова.

Мы подошли совсем близко, и в нос ударил зловонный запах. Все ее брюхо было в потеках крови, вокруг летали полчища мух.

Корова встрепенулась и повернула голову в нашу сторону. Меня сразу же затопил страх получить копытом в лицо или в грудь. Но она словно поняла, что пришла помощь, и без резких движений подпустила меня к себе, даже хвостом перестала хлестать.

Я смочила в отваре ромашки чистую тряпку и принялась промокать раненую шкуру животного. Пусть ромашка — слабое противовоспалительное, но и она лишней не будет.

— Ну что, Крошка, больше не будешь, как шальная, из хлева выскакивать? — соседка потрепала ее по шее.

Обработав раны, я обратилась к женщине, которая все еще поглаживала свою кормилицу: