На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза

Рассветы

Париж, 1937

…И беспощадно бел, неумолимо светел,День занимается в полоске ледяной.Г. Адамович

Я замечаю в первый раз:Луна плывет над облаками,Как тень медузы под волной,Как взгляд опустошенных глаз,Как слово, сказанное нами,Потушенное тишиной…Уже давно из-за углаНас сторожит рассвет осенний.Тень горя – как другие тени —Не есть, а будет и была.Всё возникает только в боли,Всё воплощается в тоске —И тает от дождя опять…Неуловимость нашей доли:Как легкий холодок в руке,Которой нечего поднять.Господи, откуда этаЩедрость зимнего рассвета?Столько неба голубого…Не найти настоящего словаВ оправданье скитанья такого,В оправданье такой пустоты.Сердце, сердце, как же тыНе устало ждать ответа?(Верность – грустная примета.)Только с Вами. Только шепотом,В удивленной тишине,Поделюсь неполным опытом,Памятным, понятным мне…Гордым опытом бездомности,Стыдным опытом любви,Восхищенною нескромностьюИ смирением в крови. —– Из светлеющей огромностиЛета в городе пустомДве дороги: в смерть и в дом.Холодно. Тоска бездетнаяВновь протягивает рукуПод октябрьским, под дождем…А цыганское, рассветноеПредвещает ту разлуку,Для которой все живем.Дружба – отраженье одиночества,Выдумка, герой которой Вы,Исполненье смутного пророчества,Отблеск недоступной синевы.А любовь – бесполая, безгласная —Слабый след рассветного луча…Что за этим? Неизбежно-яснаяСмерть Ивана Ильича.Я признаю, что побеждает смех,И всё-таки смеяться не хочу.Я всё ценю – и ласку, и успех —И всё-таки горячему лучуПредпочитаю осень, дождь, закат.Я сознаю: никто не виноват.Слезам своим не верю. Отчего жСознание и чувство раздвоилось —И ложь нужна, необходима ложь,Чтоб сердце от сочувствия забилось.Это похоже почти на сознание,Это похоже почти на признаниеВ том, что обидой взволнована кровь.Может быть, это измена случайная,Может быть, радость, мучительно-тайная,Может быть это – любовь.Знаю – не зная. Люблю – не любя.Помню – не помня тебя,Солнце холодное, счастье во сне,Белое небо в высоком окне…Может быть, то, что волнует, – рождениеНового горя во мне.Может быть, только опять отражениеЭтой последней, скучающей ясности,Этой надменно-покорной безгласности —Верности Вам в тишине.Всё осталось невозможным,Вечно-памятным, печально-голубым,В этой жизни праведной и ложной —Благодарно-горестным таким…В недоступности своей несложнойСердце оставалось осторожным,Сердце оставалось молодым.Только слушало, в несмелом восхищеньи,Голос Ваш, надменный и родной.Не любовь – а только тень от тениТой, что называется земной…По ком, по ком ты слезы проливаешь…По ком, по ком… Сама не понимаю(Все имена не значат ничего).Зачем, зачем понадобилась маюСухая гибель сердца моего?Не будет слез, как в песне той любимой,Не будет слез, ни песни, ни заботы,Ни зависти, такой невыносимой,К тому, кто хочет и кто ждет чего-то.Не будет страха. Ничего. Никак.По-разному бывает. Можно так.Жизнь, которой – всё не понимая —Столько лет задумчиво живем,В этот вечер ландышей и мая,В чутком одиночестве вдвоем,Чувствую – всем нелюбимым телом,Всем – в плену у совести – умом,Сердцем непокорным и несмелымЖизнь, которой всё-таки живем(Хочется назвать ее любимой),Вот она: в моем сопротивленьиБестелесной теплоте сближенья…А слова всегда неповторимыИ всегда, печально, не о том.Любовь, похожая на жалость,И жалость в облике любви…Невоплощенная усталость,Необъяснимый жар в крови.Так начинается сближенье,То, за которым – ничего.(Неповторимость, повторенье…)Не лучше ль в лунном отдаленьи,С вершины горя своего,С вершины нежности бесслезной,Когда-нибудь, в неясный час,Подумать, наконец, серьезноВам обо мне – и мне о Вас.Обиды обессиливают горе.Не оттого ль нам ревность дорога?Смотрите: солнце опустилось в мореИ сразу отдалились берега.Пустое небо жалко побелело.Невыносимы сумерки опять.А близость наша… Не могу понять,Но смутно знаю, что не в этом дело.Радость проснулась – такой незначительной,Осень вернулась – такой удивительнойВ новой прозрачности дней…Боль обернулась таким равнодушием,Мы уж давно замолчали и слушаем,Многое стало ясней.Значит ли это, что мы постарели?В тысячный раз раскачались качели,В тысячный раз – недолет.В тысячный раз, безнадежно-свободноеСердце осеннее…Солнце холодноеСнова над миром встает.

«Над узкой улицей серея…»

Л. Кельберину

Над узкой улицей серея,Встает, в который раз, рассвет.Живем, как будто не старея,Умрем – узнают из газет.Не всё ль равно? Бессмертья нет.Есть зачарованность разлуки(Похоже на любовь во сне),Откуда ты протянешь руки,Уже не помня обо мне.Ноябрь. Рассвет, похожий на весенний,А на земле коричневые листья.От светлых слов и от неясных мнений,От безразличия и бескорыстья —Такая утомленность и досада…– Как долго мы стояли возле сада.Последний школьник скрылся за углом,Цветочница за маленьким лотком,С огромными, печальными цветами,Застыла, спрятав руки под передник…Как всё же трудно расставаться с ВамиИ как легко не встретиться потом,Мой удивительный, мой жалкий собеседник.Хочется блоковской, щедрой напевности(Тоже рожденной тоской),Да, и любви, и разлуки, и ревности,Слез, от которых покой.Хочется верности, денег, величия,Попросту – жизни самой.От бесприютности, от безразличияТянет в чужую Россию – домой…Лучше? Не знаю. Но будет иначе —Многим беднее, многим богачеИ холоднее зимой.Всё по-весеннему случайно…Спим для того, чтоб видеть сны.Мы связаны скучнейшей тайнойИ в ней навек разлучены.Учились жизни терпеливо,А научились жить мечтой.Сказать ли Вам, что Вы красивы?Но что нам делать с красотой…Мир неизжитых вдохновений,Быт углубленной нищеты…Сказать ли Вам, что наши тениОпять скрестились на мгновеньеНа полувздохе, полуслогеНа чуть белеющей дорогеВ небытие – из пустоты.Уже печально жить свободно,Уже могу кого угодноИ как угодно полюбить.Скучает сердце – неужелиЕго так трудно удивить?В невоплотившемся апрелеЗемля невидимо цветет.Не в этот вечер, и не в тот,И не в конце другой недели —Счастливым станет ожиданье.Но Вы скажите, ты скажи…Иль только в зреющем молчаньеЕще возможно сочетаньеВысокой честности и лжи?

«Не согласны. Ни за что…»

Борису Поплавскому

Не согласны. Ни за что.Так темно и вдохновенно,Традиционно, современноЖить как все – и как никто.Поздно. Всё проходит мимо.В жизни, наконец, любимойБольше места нет.В той, что выдумана нами,Мы бессонными ночамиСторожим рассвет.Ждем не чуда – а прощенья,Не любви – а удивленья,Терпеливо, до утра…Не согласны. Всем пора.Вдохновенный обыватель,Целомудренный мечтатель,Мы пойдем навстречу маю,Вызывая птичий смех.Ничего не принимая,Принимая всё – за всех.От солнца, от силы – свободы…Свободы, влекущей куда?Высокие, пыльные годы,Как в летние дни города.Как в час непечальной разлуки,Напрасно-тревожный вокзал…Но от вдохновенья, от скукиКто сердцем еще не устал?У моря – нежнейшего в мире,В пустеющей, летней квартиреКому не хотелось зимы?Свобода – соленое слово.Но что, если сердце готовоДля жизни уютно-суровой(Какой – безразлично) тюрьмы.Людям с карими глазами– Теплыми глазами юга, —Людям с близкими мечтамиНе дано любить друг друга.Полон юмора, испугаИ упрека каждый взгляд…За невольное молчанье,Память без воспоминанья —Лучшая из всех наград.Впрочем, и об этом с Вами– Даже лунными ночами —Никогда не говорят.На таком высоком югеМожно помнить друг о другеТолько памятью ночной…С высоты такого горя —Близость городского моря,Покоренного луной.Робкий запах олеандра,Охраняющий веранды.Всё – как памятник во сне.Сердце снова замолчало…Почему не страшно мне?«Только верность», – прозвучалоВ озаренной тишине.Совесть – что это такое?Только память о вине.Мы обвенчаны тоскою,Мертвой в Вас, живой во мне.Верность нашей дружбе трудной,Сложность нашей жизни скуднойОгорченно берегу,Сквозь любовь и безразличье,Как печальное величьеПальм на пыльном берегу.Далеко бежит дорога,Покидая грустный юг.Я опять ищу предлога,Чтобы дальше жить, мой друг.В недоступности покоя,В трезвости и в тишине…Счастье – что это такое?Жизнь в плену и смерть во сне.

«…Но так похоже на блаженство…»

…Но так похоже на блаженство.М. КузминВ непреднамеренном счастье вдвоемЖили коротким, сегодняшним днем.Помните?– Кактусы спят за окном,А на рояле, в квартире соседней,Кто-то играет, наивно и четко…Помните?– Медленно движется лодка,Вечер – нельзя было знать, что последний, —В августе и тишине…Мы не искали ни в чем совершенства,Жили на грани тоски и блаженства —И улыбались во сне.Жизнь не похожа на мечты,Жизнь не похожа на желанное —Всегда на грани пустоты,От слез и от дождей туманная…Она похожа иногда,В послелюбовные года,На обещание, ей данное.Осень – не осень. Весна – не весна.Попросту полдень зимой…Как Вы проснулись от позднего сна,Друг непрощающий мой?Трезвая совесть. И нет сожаленья.Вам не понять моего удивленья.Мне беззаконность дается недаром.В жизни моей, ни на что не похожей,Только свобода и боль.Можно гулять по прозрачным бульварам,Где покупает газету прохожий(В Англии умер король).Можно, конечно, вернуться домой…Друг непростительный мой.Мне нечем с тобой поделиться,Мой очень задумчивый друг.Боюсь, что в глазах отразитсяОбидно-холодный испуг.Доверчиво новую повестьХотелось тебе рассказать…Твою огорченную совестьМне нечем утешить опять.Люблю, как любили когда-то,И только в любви виновата,И только любовью права……Светает – сижу угловато,И слушаю Ваши слова.В ясности – очень неточной,В нежности – очень порочнойТоже спасения нет.Дверь отворяют в молочной,Поздний, январский рассвет.В радости, странно-бессрочной,Я не читаю газет,Днем никогда не гуляю,Писем давно не пишу.Зла никому не желаюИ ни о чем не прошу.Выдумав горе такое,Трудно справляюсь с тоскою,Трудно умею любить…Память, как мост над рекою, —– Сердце мое городскоеХочет по-своему жить.Верните мне всю тишину печали,Мне без нее не справиться с тоской.Как тяжело Вы иногда молчали,В задумчивости медленной такой…Мы возвращались (было по дороге),День начинался в городских домах —Как долго длились Ваши монологи…Верните мне всю теплоту тревоги,Ту, от которой замирает страх.Слушай, горе: мне с тобоюИ привычней, и теплей.Не мири меня с судьбою,Не учи и не жалей.Подожди со мной рассвета,Тихо проводи домой…Всё-таки душа согретаБолью о себе самой.Странное начало лета.За густой листвой каштанаЗреют смуглые плоды,От рассветного туманаВеет свежестью воды…Кажется, что близко море,Кажется, что счастье есть, —Ничего не нужно, горе,Если всё печаль и лесть.Мы идем плечом к плечу,Ты поешь – а я молчу.Признаю, по-старому – и снова(Только Вы не слышите сейчас):Я люблю другое и другого,Оттого что сердце любит Вас.Я люблю старинные флаконы,Кактусы, камины и ковры,Строгой математики законыИ законы карточной игры.В ресторанах – темные гитары,В праздники – нарядные бульвары.И еще: железные дороги,Рельсы, убегающие вдаль…Всё наследство счастья и тревоги,То, чего не стыдно и не жаль.Оттого, что было многоДо утра не доживавших роз,Оттого, что в городе тревога,От сочувствия июльских гроз —Будет память – и не будет слез.Оттого, что, солнца не дождавшись,Пожелтели листья под дождем,Оттого, что мы, не попрощавшись,До зимы в разлуке проживем —Будет стыдно – и светло потом.Оттого, что было ожиданьеНе бездумным в сумеречный час —Будет ложь и правда о страданье,Будет наше – но не будет нас.

«Жизнь права как будто. До свиданья…»

А. Штейгеру

Жизнь права как будто. До свиданья.Ухожу, не думая – куда.Не хочу высокого страданья,Не хочу веселого труда.Ухожу. И уношу с собоюТишину деревьев за окном,Небо – ночью странно голубое,Небо Ниццы. Память обо всём.Верность, возвращенную судьбою.Всё помню – без воспоминаний,И в этом счастье пустоты,Март осторожный, грустный, ранний,Меня поддерживаешь ты.Я не люблю. Но отчего жеТак бьется сердце, не любя?Читаю тихо, про себя:«Онегин, я тогда моложе,Я лучше, кажется…»Едва ли,Едва ли лучше, до – печали,До – гордости, до – униженья,До – нелюбви к своим слезам…До – пониманья, до – прощенья,До – верности, Онегин, Вам.Я мечтаю часами, как детиСиротливые в доме богатом,Быть танцовщицей в кордебалете,Быть рабом, коммунистом, солдатом,Бурым гномом из северной сказки,Незаметным в счастливой развязке,Молчаливой гаремной женой,Не имеющей «имени-отчества»……Возвращаются с новой веснойМолодые мечты одиночества.Ни одного настоящего слова —Значит, нельзя, и не надо такого.Всё говорится цинично и нежно.Очень трагично. Очень небрежно.Не лицемерие, не безразличие,Кажется, только простое приличие.Да и при чем здесь рассветная грусть?Ни одного настоящего… пусть —Тоже взаимность. Не в счастье, а в горе.Та, о которой молчат в разговоре.Не стоит уезжать и возвращаться,Не стоит на вокзале целоватьсяИ плакать у вагонного окна.Не стоит…Надоело притворяться:Бессильны деньги, и любовь скучна,Хотя и грустно в этом признаваться.Как малодушно слушаться советов…Жизнь ошибается – судьба всегда права.И от всего кружится головаВ тревожности и нежности рассветов.Возвращаюсь домой на рассвете,Опустел и потух Монпарнас.В этом городе, в этот же час,Умирают. Рождаются дети.Засыпают подруги и жены.И, грустя, вспоминает влюбленныйО цыганах, о ней и о нас…Вот цветы у дверей ресторана —– Уронили, не вспомнив потом, —Выбирали любовно, вдвоем,Обещали хранить постоянно.Очень странно. Особенно странноТо, что в странности прочно живем.

«Одно осталось: удивленье…»

Георгию Адамовичу

Одно осталось: удивленье —Без унизительных желаний,Без утомительной мечты.Неубедительною теньюВстает рассвет, бесцельно-ранний,Не побеждая темноты.А карту бьет упорно карта…Уйти домой – но как заснуть?Куда уходят ночи марта,Которых сердцем жаль чуть-чуть…(Безропотно и безлюбовно.)Свобода… как это условно.Один – и очень узкий – путь.

Двенадцать месяцев

Париж, «Рифма», 1956

Нет, не тебе, конечно, не тебея посвящаюслова о чувствах, слезы о себеи мысли понемногу обо всём…Но если, друг, когда-нибудь потомты, перелистывая медленно страницы,задержишься на них опять(где буду я? кто это может знать —возможно, что на улицах столицы другого мира…),ты поймешь тогда,что мне давалось всё не вдохновеньем мнимым,а твердым, как закон, чередованьемневыносимой боли и труда.Поймешь и то, что значит быть любимым,и то, что с каждым новым расставаньемправдивей, суше слово «навсегда»…Тому, кто целый мир любил в одном лицеи в целом мире только одного,кто верил в справедливость, но когоне покидали мысли о конце, —далеким в жизни, близким по судьбея посвящаю…но не тебе, конечно, не тебе.

Январь

А. С. Б.

Когда-то были: мы – и бедняки(о них писали скучные поэты).Мы – и больные. Мы – и старики,любившие давать советы.Когда-то были воля – и тюрьма:мы, жившие по праву на свободе, —преступники, сидевшие в тюрьме…Когда-то были лето – и зима…Смешалось всё давным-давно в природе,сместилось в жизни, спуталось в уме.Не разобрать, кто молод, кто богат,кто перед кем и кто в чем виноват,и вообще, что значит преступленье?Когда-то были родина, семья,враги (или союзники), друзья…Теперь остались только ты и я —но у тебя и в этом есть сомненье.День в сумерки, как оттиск бледныйс любого дня любой зимыв стране, где вместе жили мы.На горизонте отблеск медныйсухого солнца января,а ближе, над домами, тень.Мерцает поздняя заря…Мир невесомый, чистый, бедныйвновь воскресил, сгорая, день…Смягчило время контур строгий,потухли краски с той поры…Но нет стыда и нет тревоги,как в прошлом не было игры.Мы не заметили начала,не будем подводить итог…Развязку жизнь нам подсказала,но кто ее предвидеть мог?С Новым годом – и прощай до срока.Что с того, что нам не по пути…Каждая удача одинока,как моя любовь к тебе. Прости.От стола на золотом паркетесловно тень огромного кольца.Каждый раз, когда на этом светебьются в общей радости сердца,ты еще дороже мне. И ближедаже то, что разделило нас.Странно сознавать, что ты в Париже,той же ночью, в тот же часслышишь тот же голос из эфира:С Новым годом… Тонкий бой часов…И далеким благовестом мира —звон цимбальный, еле уловимый,страсбургских колоколов.С новым счастьем, друг любимый.Я помню о тебе, Татьяна…Во мне еще жива любовь.Но, как за чтением романа,тревожна мысль, спокойна кровь.Я разуверилась во многом,скупее слезы и слова —что это: гибель, благодать?Теперь, когда над эпилогомуже склонилась голова,чего еще от жизни ждать…Скажи, какого откровенья,каких мучительных побед?Любви бесплодны вдохновенья.От них остался темный след:жуть суеверий, снов, гаданийда ворох писем и бумаг…И яд мечты о том свиданьи,когда скажу спокойно я:Прощай, мой друг. Прости, мой враг.Сегодня очередь моя.Мы больше ни о чем не говорим.Нам безразлично всё и жалко всех.От жалости мы часто лжем другим(утешить этих, не обидеть тех —какой же грех?).От безразличия мы лжем себе:нет правды в мире, смысла нет в борьбе —о чем же спор?Спор о любви. Той, что для всех одна.Той, что боролась с нами за свободу.Как можно жить, когда идет онав слезах, в лохмотьях, ночью, в непогодуна горе и позор…Луч солнца из тюремного окна,твой поднятый навстречу солнцу взор,чуть дрогнувшая на плече рука —совсем не бред…и далеко не вздорстрах одиночества и смертная тоскапо тем, с кем оборвался разговор.Будьте вежливы с цветами,с насекомыми, с мечтами,с книгой, со сковородой,с музыкой, машиной.Будьте вежливы с водой,с горною вершиной.С лампой, звездами, луной…Будьте вежливы с женой,с кошкой, с проституткой…Будьте осторожны с шуткой.Равнодушные к судьбе,будьте вежливы в борьбеза существованье…Будьте сдержанны: прощаньес тем, кто тяготится вами,только повод к раздраженью.Будьте вежливы с цветами:с розой, ландышем, сиренью.

Февраль

Иди, мой друг. Господь с тобою.Прости. Иди своим путем.Я с несговорчивой судьбоюостанусь. Долго ли теперь…Мелькнуло небо голубоеулыбкою перед дождеми скрылось…Мне не счесть потерь.Не счесть надежд и вдохновений,непостоянных, как февраль,стыдливых, как прикосновенье,как слезы тех, кого не жаль.Кто их узнает, эти складкиморщин у светлых глаз твоих?Иди без страха, без оглядки(дождь притаился и затих).Разлука будет вечно длиться.Но вечность не страшнее дня,в котором нечему случиться…Прости. Я научусь молитьсяза тех, кто не любил меня.Защищенность комнаты ночной– с улицы глухое грохотанье —это жизнь, а за твоей стенойсмертников бессильное метанье.В темноте как будто пульсом бьетсямысль без слов – она слышна в тиши.Суть твоей, такой живой души,кажется, мечтанием зовется.Ты ведешь с собою разговориногда часами, до рассвета…В отраженье деревянных шторчередуется полоска светас очень ровною полоской тени.В полном одиночестве своем,чуждый всем – ты близок мне во всём,где надежды нет и нет сомнений.С непостижимой уму быстротойв памяти стерлись война и победа.Стихла тревога, заглохли восторги…В Англии умер Георгий Шестой,добрый Георгий.Завтра хоронят монарха (и деда,мужа и сына, брата, отца).Завтра взойдет на престол королеваЕлизавета…Это история – нет в ней конца.На фотографии, первая слева,женщина в трауре. В скромной печали,в будничной, вдовьей, покорной тоске.Еле сквозит из-под черной вуалипрофиль еще молодого лица…А под перчаткой, на полной рукедва обручальных кольца.Если это последние слезы,если это прощальная весть,значит то, что любили мы, всё-таки есть.На камине осыпались чайные розыгрудой мягких, живых лепестков…А напротив, в отеле, за каждым окномобрывается счастьем коротким и сномсуета и тоска бедняков.Если можно простить, умирая,если сердце щадит нищета,значит то, чему верили мы, не мечта,не обман, а сложнейшая правда – такая,о которой по-своему помнит поэт.Одинокий фонарь, как луна среди туч,и сквозь шторы потертые падает лучна прозрачный, как призрак, букет.Кладбища… дороги… океаны…Из портов исчезли корабли,скрылись в облаках аэропланы,и в чужие города и страны поезда ушли.Сколько хоронили, провожали,сколько было памятных утрат…Сколько раз сливались с небом далии бледнел закат.Но когда я расстаюсь с тобою– сколько было этих вечеров, —я с тоской прислушиваюсь к боюбашенных часов.Каждый раз от страха расставанья– и откуда этот страх возник —вместо слов, простейших слов признанья,вырывается со дна сознаньятолько жалкий крик.Эти слова относились ко мне,может быть даже к тебе относились.Мысли – и, кажется, чувства – двоились,небо светлело в широком окне…И говорила о нашей судьбешепотом быстрым цыганка, гадая.Что она знает? Совсем молодая,в огненном платье, с наивным лицом…Хлопоты, деньги, дороги, разлуки.Бубны. Казенный (к чему это) дом.Черная дама – как сердце забилось…Карты тасуют красивые руки.Счастье? Мелькнуло в колоде и скрылосьпод злополучным тузом.Эти слова и ко мне относились,может быть, не до конца, не вполне…Эти слова относились к тебе.Мы не заметили и покорилиськаждый своей одинокой судьбе.

Март

Неясным полон обещаньемгустой и белый воздух марта.Не поздно ли? Жизнь пролетеламежду сближеньем и прощаньем.А было дело. Много делав стране Паскаля и Декарта.В стране горячих начинанийи совершенного ума,где на померкшем камне зданийнеизгладимые годамидля всех заветные слова:Свобода, Равенство и Братство.Такое сложное богатствотак щедро было нам дано.А мы по-своему живем,живем с закрытыми глазами,не видя скромной красоты.И по-сектантски бережемнеисполнимые мечты —о чем?..Те, которых не осудят,но кто долго ждет суда.Те, кого под утро будятмартовские холода.Те, кто убивает время —– за минутами года, —оттого что не хватаеткраткой жизни на земле.Те, кто сеет правды семя,привыкая жить во зле.Кто взаимности не знаети, прощая все измены,грустно любит – за двоих.Кто не помнит переменыи годами видит то женебо, левый берег Сены…Те, кто кажется моложесовременников своих,но которых в белом залеждет за ширмою кровать…Те, которым на вокзалестыдно счастья пожелать.Вечером весенним и морознымпочему-то призрачным и грознымпоказался Северный вокзал.Каждый на прощание сказалто, что полагается сказать,что исчезнет с дымом паровозным.Возникали в памяти опятьвсе полузабытые приметы.Страшными казались все предметыв мутном свете пестрых фонарей.И хотелось всем, чтобы скорейнаступил конец…Что-то дрогнуло в другом конце перрона.Легкий треск закрывшихся дверейи в тумане из окон вагонапятна лиц, платков, улыбок, рук…Поезд тронулся лениво, еле-еле,под знакомый монотонный стук.И казалось, что в железном телебьется сердце всех земных разлук,всех переселений, всех изгнаний,всех отъездов – навсегда, на срок.Оборвав взволнованный потокпросьб, невыполнимых обещаний,резко, близко прозвучал свисток.Вот оно: конец.Я жду тебя – я чуда жду.Я, словно обновляясь в боли,живу в отчетливом бреду,где много памяти и воли.Где столько вечеров свободныхи суеты в дневных делах…В итоге всех тревог бесплодныхвсё тот же нестерпимый страхразлуки новой, возвращенья —вся мука близости непрочной.Как верен горю человек,как страстно ищет воплощеньялюбовь поэтов и калек…Но платонически-порочнойона останется навек.

«На кладбище уже почти весна…»

Памяти Д. Л. Гликберга

На кладбище уже почти весна,а на земле у вырытой могилылежат венки из жарких зимних роз,и странная – как ночью – тишина.Мы, отзываясь на чужое горе,хороним мир отцов, родной и милый,доверчиво не сдерживая слез.О чем же было волноваться, споря,к чему стремиться столько долгих лет,когда так ясно: смысла жизни нет,как нету смысла воздуха и моря.Есть времени законное теченье.Есть смерть-разлука. Замкнутость могил.И есть непостижимость воскресеньядаже для тех, кто верит и любил.Что в том, что мне бывало тяжеловсю жизнь любить и ждать всю жизнь признанья…Пусть счастья не было – но счастье быть могло.