Бывший. Между нами осталось "если"

Я смотрел.

Вторая половинка карандаша хрустнула в кулаке. Грифель впился в ладонь, и я почувствовал острый укол — почти с облегчением. Боль возвращала меня в тело. Боль напоминала: ты — не двадцатилетний идиот. Ты — Александр Михайлович Гордеев. У тебя — холдинг, совет директоров, четыре языка и сейф с папкой. Ты её ненавидишь.

Ненавидишь. Ненавидишь. Ненавидишь.

Я повторял это, как мантру, и смотрел, как она бросает салфетку в корзину, садится, кладёт ладони на стол. Плечи — опущены.

Как же я хотел подойти и…

Лучше не стоит об этом думать.

Я закрыл глаза.

Она всё та же. Смотрит этими своими невинными глазами — и считает, сколько стоит мой костюм. Прикидывает, сколько можно с меня содрать, если правильно разыграть карту. Интересно, сколько она берёт теперь?

Желчь подкатила к горлу. Я открыл глаза.

Юля сидела, уронив лоб в ладони.

Я отвернулся.

Она — притворщица.

Повторил это вслух. Тихо. Одними губами.

Она. Притворщица.

В восемь утра Юля вошла в мой кабинет — с красной помадой, с распущенными волосами, с папкой на двести сорок страниц. Я отдал распоряжение про дресс-код, и она вышла. Пусть знает. И теперь я поднял жалюзи и через стеклянную перегородку смотрел, как она собирает волосы в тугой, безликий пучок. Шпильки в зубах. Подбородок поднят. Руки заводят пряди — раз, два, оборот. Закрепляют.

Я подавился.

Дверь распахнулась без стука.

— Сашка, ты живой? — Волков ввалился первым — расстёгнутое пальто, шарф концами наружу, кофе из кафетерия в обеих руках. — Секретарь сказала, ты ночевал здесь. Я не поверил. Я сказал: Гордеев не настолько идиот.

За ним — Давлетов. В чёрном свитере, с тенью щетины и ленивой полуулыбкой, от которой женщины в ресторанах роняли вилки.

— Гордеев — ровно настолько идиот, — Рустам бросил пальто на спинку кресла. — Если бы не был — давно бы делегировал. Что у тебя тут?

Они оба замолчали одновременно.

Потому что посмотрели через стекло.

Юля как раз закончила с пучком. Опустила руки. Провела ладонями по бокам — машинально, проверяя, лежит ли блузка ровно. Подняла глаза и увидела нас.

Спина выпрямилась. Подбородок — выше. Она отвернулась к монитору, как будто нас не существовало.

— Так, — медленно сказал Волков. — А это кто?

— Начальник отдела оперативной логистики, — я сказал это ровно. Я очень старался сказать это ровно. — Белова. Юлия Дмитриевна.

— Юлия Дмитриевна, — повторил Давлетов, и в его голосе появилась та самая интонация, которую я знал у него сто лет. Интонация охотника, который только что заметил оленя на поляне. — Какая Юлия Дмитриевна. Сашка, ты её прячешь от нас, что ли?

— Делать мне нечего.

Волков фыркнул в кофе.

Я положил ладонь на стол. Растопырил пальцы. Сосчитал до трёх.

— Рустам.

— Что — Рустам? Я ничего. Я просто говорю. — Он наклонился к стеклу, как будто это помогало рассмотреть. Она в этот момент потянулась к стопке документов, и блузка натянулась на плечах. — Слушай, а познакомишь?

— Закрой рот.

Волков поднял голову. Перевёл взгляд с меня на Давлетова. С Давлетова — на стекло. Со стекла — снова на меня.

И его лицо изменилось.

Волков знал меня очень давно. Он никогда ни о чём не спрашивал, но многое видел.

— Рустам, — сказал он спокойно, отставляя стакан. — И правда, закрой рот.

— Да я же шучу...

Давлетов осёкся. Посмотрел на Волкова. На меня. На стекло.

И что-то понял — без слов, как понимают мужики, которые сто лет друг друга знают.

— Так, — сказал он медленно. — Окей. Я ничего не говорил. Юлия Дмитриевна — невидимая. Юлии Дмитриевны не существует. — Он поднял руки ладонями вверх. — Сашка, не убивай. Я же не знал.

Я разжал челюсть. Это потребовало усилия.

— Здесь не место для флирта, — сказал я. Голос вышел ровный. Хороший голос. Гордеевский. — Это моя сотрудница. У нас тендер. Совет директоров на следующей неделе. Я не собираюсь обсуждать её... внешность.

— Не собираешься, — эхом откликнулся Волков. Он смотрел на меня очень внимательно. — Конечно, не собираешься.

— Конечно.

— Сашка.

— Что.

— Ничего. — Волков покачал стаканом. — Кофе будешь?

Я взял кофе.

Они говорили потом ещё минут двадцать — про сделку в Питере, про какие-то акции, про общего знакомого, который развёлся, — и я кивал в нужных местах, и отвечал в нужных местах, и даже один раз пошутил. А сам — сквозь стекло, краем зрения, как зверь, который не сводит глаз с дверного проёма, — смотрел на неё. На тугой пучок. На обнажившуюся шею — длинную, бледную, на большую родинку под ухом, которую я когда-то целовал в темноте.

Родинка была на месте.

Парни ушли в десять. Волков, прощаясь, задержал мою руку в своей на секунду дольше — и ничего не сказал. Давлетов на пороге обернулся, открыл рот, посмотрел на меня, закрыл рот. Кивнул. Вышел.

Я остался один.

Через стекло — она.

Я отвернулся к сейфу и стал рыться в папках.

В дверь постучали.

— Александр Михайлович, — голос Беловой. — Можно?

Глава 9

Юлия

Самое мощное оружие — послушание, доведённое до абсурда.

Я вошла в его кабинет ровно через три минуты после того, как из приёмной выплыли двое в дорогих пальто. На подлокотнике кресла лежал забытый кашемировый шарф.

Гордеев стоял у окна. Развернулся.

И замер.

Я видела, как его взгляд прошёлся по мне — сверху вниз, медленно, цепко. Волосы затянуты так туго, что кожу на висках стянуло. Губы — бледные, без единого намёка на цвет. Блузка застёгнута до последней пуговицы, ворот упёрся в горло.

Идеально.

Что-то мелькнуло в его глазах. Челюсть дрогнула, уголок рта поехал вниз — на долю секунды, — и снова маска.

— Александр Михайлович, документы по северному направлению на подпись. — Я положила папку на край стола. Ровно, параллельно краю. — Маршрутные листы, тарифная сетка, акты сверки по Северодвинску. Нужна виза до пятницы.

Он сел. Открыл папку. Пальцы перевернули первую страницу.

— Тарифы пересчитаны?

— Страница сорок семь. Таблица три.

Перевернул. Нашёл. Я стояла, сцепив руки за спиной, и ждала. Спина прямая. Дыхание ровное. Лицо — гипсовый слепок.

Гордеев поднял глаза.

— Вы свободны, Юлия Дмитриевна.

— Благодарю, Александр Михайлович.

Я развернулась. Четыре шага до двери.

— Белова.

Остановилась. Рука на дверной ручке.

— Вам идёт, — сказал он. Пауза. — Дресс-код.

Я обернулась. Посмотрела ему в глаза.

— Спасибо за обратную связь. Учту.

Вышла. Закрыла дверь.

И только в коридоре, привалившись к стене, позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Но он этого не увидел. И не увидит.

***

Ярик сидел на ковре посреди комнаты и строил трассу.

Детали конструктора разлетелись — красные, синие, жёлтые — и он сосредоточенно соединял рельсу с поворотным элементом, прикусив язык от усердия. Щёки порозовели, температуры нет. Динозавр с оторванным хвостом лежал рядом — на случай, если понадобится моральная поддержка.

— Мама, смотри! Кольцевая!

— Вижу, маленький. Красота.

Я села на пол рядом. Ноги гудели, в висках ещё пульсировал офисный свет, но здесь — ковёр, тёплый ламповый полумрак, запах детского шампуня и Жанниного борща из кухни — здесь я могла дышать.

Ярик потянул поворотный элемент. Деталь соскочила. Трасса развалилась.

Он нахмурился.

И я увидела.

Складка у губ — вертикальная, упрямая. Излом бровей. Подбородок, выдвинутый вперёд. Он выглядел точной копией человека, который доставлял мне столько хлопот последние дни.

Холодок прошёлся по спине — от затылка до поясницы, — хотя в квартире было двадцать три градуса.

Ярик молча пересобрал стык. Получилось. Складка разгладилась.

Я встала и ушла на кухню. Жанна сидела за столом, помешивая чай ложечкой. Посмотрела на меня — и ложечка замерла.

— Юль, ты вся белая.

Я села напротив. Сжала кружку обеими руками. Чай обжигал пальцы сквозь керамику, но я не отпускала — мне нужно было чувствовать хоть что-то, кроме.

— Жан, — сказала я тихо. — Мой новый генеральный — Гордеев.

Ложечка звякнула о блюдце.

— Какой Гордеев?

— Тот самый.

Жанна медленно откинулась на спинку стула. Рот приоткрылся, закрылся. Она посмотрела в сторону комнаты — туда, где Ярик возился с трассой, — и снова на меня.

— Юля...

— Знаю.

— Он знает про...

— Нет. И не узнает. Жан, он сидит в кабинете напротив. Через стеклянную стену. Каждый день. Если он увидит фотографию, если кто-то скажет... — Я замолчала. Горло перехватило. — Те же глаза. Тот же подбородок. Та же складка у губ, когда злится.

Жанна накрыла мою руку ладонью.

— Справимся.

— Знаю, — я убрала руку. — Всегда справляемся. Мне просто нужно, чтобы ты это знала. На случай, если...

— На случай ничего, — отрезала Жанна. — Ты сильнее этого, Юлька. Всегда была сильнее.

Я кивнула. Допила чай. Пошла укладывать Ярика.

Он уже лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка. Динозавр — под мышкой. Глаза — серые, огромные в полумраке ночника — смотрели на меня.

Через минуту дыхание выровнялось.

Я сидела в темноте и смотрела на его лицо. На складку, которая даже во сне не разгладилась до конца. На ресницы — длинные, как у отца.

Только бы Гордеев не узнал о сыне.

***

Ночью мы пекли пирожки.

Это вышло случайно. Я хотела просто занять руки — замесить тесто, пока Ярик спит, а в голове ещё крутятся события дня. Но Жанна услышала возню на кухне, вышла в халате, встала в дверях.

— Ты чего?

— Пирожки.

— В час ночи?

— Ну.

Она молча достала вторую разделочную доску.

Мы лепили рядом — я с капустой, Жанна с картошкой — и разговаривали ни о чём. О тесте. О том, что дрожжевое лучше отдыхает в тепле. О том, что мама клала в начинку яйцо, а Жаннина — нет, и это принципиальная разница.

Потом Жанна сказала:

— Мне Костик написал. Из Турции. И фотку заката прислал, гад.

— И?

— И я ему ответила: «Красиво». Одним словом. Пусть думает, что мне всё равно.

— А тебе?

Жанна помолчала. Обмяла тесто.

— Мне сейчас всё равно, с кем он там. Мне не всё равно, что я пять лет готовила ему завтраки, а он ни разу не спросил, хочу ли я вообще завтракать.

Я не ответила. Просто подвинула ей противень.

К четырём кухня пахла так, что даже вытяжка сдалась.

— Нам это втроём не съесть, — сказала я, глядя на количество.

— Возьми на работу. — Жанна пожала плечами.

***

— Оль, пирожки с капустой. Угощайся.

Ольга подняла голову. Принюхалась. Глаза стали круглыми.

— Юль, ты их сама...

— Ночью пекла. Бери, пока тёплые.

К десяти часам вокруг контейнера собралась целая компания.

Оля принесла солёные огурцы из дома. Диспетчер Паша притащил термос с травяным чаем. Денис заглянул, взял два пирожка, улыбнулся и побежал по своим делам.

Запах домашней выпечки расползался по коридору. Тёплый, сдобный, с ноткой капусты и жареного лука. Он заполнял опен-спейс, просачивался под двери, добирался до приёмной генерального.

Я сидела в своём аквариуме, работала с таблицами и краем глаза наблюдала через стекло, как Гордеев то и дело поднимает голову. Как его ноздри дрожат. Как он посмотрел в сторону общей зоны — туда, где смеялись мои люди.

Мои. Не его.

Он мог запретить мне помаду. Мог запретить каблуки и распущенные волосы. Мог посадить меня в стеклянную клетку и наблюдать. Но он не мог запретить мне быть человеком, которому доверяют. Вокруг которого собираются. Ради которого приносят солёные огурцы и травяной чай.

Денис задержался у моей двери. Стоял, жевал пирожок, рассказывал про новый маршрут на Вологду. Я кивала, улыбалась.

Через стекло — взгляд. Тяжёлый, тёмный. Гордеев смотрел на Дениса. На меня. На пирожок в руке Дениса. На мою улыбку.

Очередной карандаш в его пальцах треснул.

Денис ушёл. Я вернулась к таблицам. Сердце колотилось.

Вскоре запах выпечки смешался с ароматом Олиных солений, и этаж благоухал так, будто где-то рядом открылась деревенская кухня. Мой аквариум перестал быть клеткой. Он стал центром.

И Гордеев видел каждую минуту.

Он вошёл без стука.

Дверь распахнулась так, что стеклянная створка качнулась в петлях. Я подняла голову от монитора. Гордеев стоял на пороге — пиджак расстёгнут, галстук ослаблен, скулы заострились.

Шагнул внутрь. Закрыл дверь.

И потянул шнур жалюзи.

Пластинки поехали вниз — одна за другой. Коридор исчезал — сантиметр за сантиметром, лицо Оли, проходящий мимо курьер, весь мир.

Щелчок последней пластинки. Тишина.

— Белова.

— Слушаю, Александр Михайлович.

Голос вышел ровным. Я даже удивилась.

— Ты решила устроить базар в рабочем помещении?

— Сотрудники принесли еду из дома. Это не запрещено внутренним регламентом.

— Я спрашиваю не про регламент. — Он шагнул ближе. — Я спрашиваю про тебя. Пирожки, Белова? Серьёзно?

— У меня хороший рецепт.

Его ноздри дрогнули. Он сделал ещё шаг. Я отодвинула кресло и встала — сидеть, когда он нависает — выше моих сил.

— Это саботаж, — сказал он.

— Это капуста, картошка и тесто.

— Не играй со мной.

— Я не играю. Я работаю. С девяти. Как вы приказали, Александр Михайлович.

Я сделала шаг назад. Машинально. Он — вперёд.

— Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — Голос снизился, стал тише. От этой тишины по рукам побежали мурашки. — Пирожки, улыбочки, верный экспедитор с кофе. Ты меня дразнишь.

— Я забочусь о коллегах. А если вас это задевает, то причём тут я.

Ещё шаг назад. Спина коснулась стеллажа. Металлический край полки впился между лопатками. Папки стояли плотным рядом — корешки упёрлись мне в поясницу.

Гордеев остановился. Между нами — полшага. Его парфюм заполнил лёгкие. Горький, древесный, тот самый.

— Я тебя не дразню, — сказала я. — Мне нет до тебя дела.

Его глаза потемнели. Зрачки расширились.

Папка упала.

Я дёрнулась от неожиданности — локоть задел корешок, и толстая бордовая папка соскользнула с полки, ударилась о пол, раскрылась веером страниц. Мы оба посмотрели вниз.

И оба наклонились.

Его пальцы накрыли мои.

Секунда.

Две.

Мы замерли так — согнувшись над рассыпанными страницами, пальцы к пальцам, — и я чувствовала его дыхание на виске.

Его большой палец провёл по моей костяшке — от сустава к ногтю. Одно движение.

Меня прошило от пальцев до позвоночника.

Я выпрямилась. Он поднялся следом. Не отпустил. Его пальцы всё ещё держали мои.

Подняла голову. Серые глаза — на расстоянии ладони. В них горело что-то, от чего у меня подогнулись колени.

Его губы в нескольких сантиметрах.

Он наклонялся всё ближе.

Тело подалось вперёд без разрешения, против всего, что я обещала себе тысячу раз. Я чувствовала тепло его губ, почти касалась — ещё полвдоха, ещё полмиллиметра...