Бывший. Между нами осталось "если"

Глава 5

Пальцы ещё сжимали молнию сумки, а Гордеев уже был совсем рядом. Заполнил собой пространство, забрал воздух, перекрыл свет от окна. Взгляд скользнул по моим рукам, по сумке, по столу, где минуту назад стояла рамка. Я задвинула сумку бедром — машинально, как зверь прикрывает нору телом при появлении опасности. Кожа на затылке стянулась.

Заметил?

Секунда. Две. Он молчал. Я считала его вдохи — по движению грудной клетки под рубашкой — и ненавидела себя за то, что помнила, как считать.

— Юлия… Дмитриевна, почему вы ещё не собираете вещи?

Голос ровный. Рабочий. Про фотографию — ни слова. Может, не увидел. Хоть бы.

— Жду в кабинете напротив. Со всей документацией по северному направлению.

Развернулся. Ушёл.

Я выдохнула и села.

Переезд занял сорок минут. Сорок минут унижения, растянутого до прозрачности.

Я носила папки, монитор, органайзер с ручками. Оля дёрнулась помочь — я видела, как она привстала, уже протянула руку к стопке документов. И замерла. Потому что Гордеев появился в дверях своего кабинета и посмотрел на неё недобро. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и пил кофе из белой кружки.

Оля села обратно. Никто больше не поднялся.

Я не злилась на них. Я злилась на себя — за то, что щёки горели, за то, что руки дрожали, за то, что каждый раз, проходя мимо него с очередной стопкой, я чувствовала его взгляд физически. Он ложился на затылок, сползал между лопатками, задерживался на пояснице. Я чувствовала себя бабочкой, которую уже приколотили булавкой к бархату, но забыли сообщить, что она мертва.

Новый кабинет оказался аквариумом.

Стеклянная перегородка отделяла меня от коридора — и от его кабинета напротив. Жалюзи были подняты. Я видела его стол, его кресло, руки на клавиатуре. И он видел меня. Целиком. Всегда.

Я расставила папки. Включила компьютер. Положила ладони на стол — холодный, чужой, пахнущий полиролью — и заставила себя дышать. Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть. Ярик научил — он дышал так, когда боялся грозы, и я дышала с ним, обнимая, пока молнии полосовали небо за окном.

Ярик. Маленький. Горячий лоб, динозавр с оторванным хвостом. Всё ради него.

Я открыла сумку, достала косметичку. Помада — тёмно-красная, та самая, которую я не использовала на работе, потому что в логистике красная помада — как каблуки на складе: бессмысленно и вызывающе. Но сейчас мне нужно было оружие. Любое.

Провела по губам — медленно, глядя в тёмный экран монитора, как в зеркало. Потом вытащила шпильки. Волосы упали на плечи, и я тряхнула головой — жест, которого Гордеев не мог выносить. Семь лет назад он перехватывал мои волосы в кулак и говорил: «Не делай так, если не хочешь, чтобы я…» — и дальше шёпотом, на ухо, такое, от чего у меня подкашивались ноги.

Сейчас пусть смотрит. Пусть знает, что я не сломалась. И по-прежнему могу тряхнуть головой.

Он замер. Кружка с кофе остановилась на полпути ко рту. Секунду, может две — он смотрел на мои волосы. На плечи. На то, как прядь скользнула по вороту блузки.

Кадык дёрнулся. Пальцы на кружке напряглись.

Потом отпил кофе. Поставил кружку.

Вот так.

Я села за стол, открыла файл по северному направлению и начала работать. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Взгляд — в монитор. Его кабинет напротив — на периферии зрения, размытым пятном.

Стекло между нами было тонким. Но я превращала его в бетон — усилием воли, сантиметр за сантиметром.

Денис Морозов появился через полтора часа — когда я уже утонула в таблицах и почти забыла, что за мной наблюдают.

Стук в стеклянную дверь. Я подняла голову. Денис — широкоплечий, в расстёгнутой спецовке поверх клетчатой рубашки. Путевые листы в одной руке, картонный стаканчик с кофе — в другой. Улыбка — открытая, простая, как рукопожатие.

— Юлия Дмитриевна, это вам. И вот путёвки за вторник — подпишите, пожалуйста.

Он вошёл, поставил стаканчик на край моего стола, оперся ладонью на спинку кресла. Привычный жест — Денис всегда так делал, когда заходил. Я чувствовала тепло его руки за плечом и знала, что это ничего не значит. Просто человек. Просто кофе.

— Спасибо, Дэн. — Я улыбнулась. Впервые за два дня по-настоящему. Мышцы лица свело от непривычки, но улыбка вышла живая. — Вы спасли мне утро.

— Да ладно. — Он почесал затылок. — Вы тут как? Ребята говорят, новый босс — зверь.

Я открыла рот — и наткнулась на взгляд.

Через стекло. Гордеев сидел за столом, и карандаш в его пальцах замерл на полуслове. Он смотрел не на документы. Он смотрел на ладонь Дениса, лежавшую на спинке моего кресла.

Потом перевёл глаза на мои губы. На красную помаду.

И медленно встал.

Я выпрямилась. Улыбка исчезла. Денис, не видевший ничего — его спина была к перегородке, — продолжал говорить что-то про маршрут на Вологду. Я кивала, но звук выключился, как в сломанном телевизоре. Был только Гордеев, который шёл к моей двери — размеренно, руки в карманах, подбородок опущен. Так ходят люди, которые уже приняли решение.

Дверь открылась без стука.

— Уважаемый, — произнёс он.

Денис обернулся. Рука соскользнула с кресла. Он побледнел — крупный мужик, водитель-дальнобойщик, который перегонял фуры, побледнел от одного слова.

— Путевые листы сдаются через канцелярию. Не через кабинет начальника отдела. И уж точно не в комплекте с кофе. — Гордеев говорил тихо. — Вы свободны.

Денис выскользнул. Дверь закрылась.

Гордеев опустил жалюзи.

Пластинки поехали вниз — одна за другой, с мягким щелчком, отсекая коридор, Олю, весь остальной мир. Свет в кабинете стал полосатым.

Он подошёл к моему столу. Остановился сбоку. Положил пальцы на столешницу — в сантиметре от моей руки. Я видела его запястье, манжету, вену под кожей. Парфюм накрыл с головой — горький, древесный, тот самый. Лёгкие отказывались работать.

— Юлия Дмитриевна.

Я подняла голову. Он стоял так близко, что я видела крошечный шрам на скуле — от давнего пореза бритвой, который я когда-то заклеивала пластырем, смеясь.

— Раз у тебя хватает времени на улыбки и кофе, — он наклонился, голос снизился до вибрации, которую я ощутила рёбрами, — значит, тебе мало работы.

Он положил передо мной папку. Толстую, бордовую, с грифом «Тендер №47/НМ — Архангельская область».

— Полный пересчёт. Логистика, тарифная сетка, обоснование для совета директоров. Завтра. Восемь ноль-ноль.

— Это невозможно.

— Это твоя проблема.

Он не отодвинулся. Стоял, нависая, — и я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань своей блузки. Сердце билось в горле, в запястьях, в кончиках пальцев, которые лежали на столе в сантиметре от его руки.

— И ещё. — Он опустил взгляд. На мои губы. На красную помаду. Задержался — на секунду дольше, чем позволял любой трудовой кодекс. — Твои улыбки в рабочее время обходятся дорого. Этот тендер должен лежать у меня на столе к восьми. Иначе твой обаятельный экспедитор пойдёт искать маршруты на бирже труда.

Воздух между нами загустел. Я чувствовала его дыхание — на лбу, на виске, на волосах. Если бы я подалась вперёд — на полсантиметра, — мои губы коснулись бы его подбородка.

Я не подалась.

Он отстранился резко. Развернулся. Вышел.

Жалюзи покачивались. Полосатый свет полз по папке с тендером, по моим рукам, по кофе, который оставил Денис.

Я сидела, вцепившись в край стола, и папка перед глазами расплывалась. Я моргнула, взяла её, открыла.

Двести сорок страниц.

До восьми утра.

Телефон в кармане молчал. Ярик спал у Жанны. Ярик с серыми глазами и складочкой у губ.

А по ту сторону жалюзи сидел его отец — и ломал третий карандаш за день.

Глава 6

Офис вымирал слоями — сначала ушли курьеры, потом бухгалтерия, потом охранник на первом этаже переключил свет в коридорах на ночной режим, и мир за стеклянной перегородкой стал синим и пустым.

Я осталась.

Двести сорок страниц документации лежали передо мной, и каждая цифра на каждой странице требовала пересчёта. Тарифная сетка, логистическое плечо, себестоимость тонно-километра по зимнику. Калькулятор. Таблица. Снова калькулятор. Пальцы стучали по клавишам, глаза горели от монитора, а в голове билось одно — к восьми. К восьми. К восьми.

Телефон лежал рядом, экраном вверх.

«Уснул. 37,2. Просил почитать ему книжку, я прочитала, и он сказал, что я читаю лучше тебя. Ха-ха».

Я улыбнулась. Горло перехватило. Набрала ответ — «Спасибо, Жанна. Я тут зашиваюсь». Вздохнула. Как же тепло сейчас дома, рядом с сыночком. А я буду здесь, в стеклянном аквариуме, где пахнет остывшим кофе и полиролью, и буду считать тарифы по Архангельской области, пока за окном не побелеет небо.

К полуночи я сняла туфли. Босые ступни на холодном полу — мелочь, но от неё стало легче, будто тело наконец получило право быть уставшим.

К часу ночи кофе перестал помогать. Четвёртая кружка стояла недопитой, с коричневым кольцом на стенке. Я тёрла глаза, и тушь размазывалась по пальцам. Потом машинально провела тыльной стороной ладони по губам — красная помада осталась на коже грязным следом. Я посмотрела на размазанный контур, и вспомнила, зачем красила губы утром. Оружие. Сейчас оружие выглядело жалко.

Стёрла остатки помады салфеткой. Бросила её в корзину.

Встала, чтобы размяться. Ноги затекли, и первые шаги по кабинету давались с трудом — колени разгибались со скрипом, будто мне не двадцать семь, а все шестьдесят. Вышла в коридор.

Ночной офис был другим — гулким, огромным, с тенями, которые шевелились от аварийных ламп. Кулер булькнул, когда я набирала воду, и звук разлетелся по этажу. Я пила, привалившись к стене, и смотрела вдоль коридора.

Тонкая полоска света — из-под двери кабинета Гордеева. Жёлтая, ровная. Настольная лампа. Жалюзи он опустил ещё вечером, плотно, до упора — поэтому я и не заметила, что он тоже остался.

Час ночи. Зачем он здесь?

Я замерла со стаканом у губ. Полоска света качнулась — тень прошла по ней и исчезла. Должно быть, он встал, прошёлся по кабинету и снова сел. Или направился к окну. Или к стеклянной перегородке, через которую виден мой аквариум с горящим монитором.

Кожу на затылке обдало жаром. Я отступила — быстро, бесшумно — и вернулась к себе. Закрыла дверь. Пальцы на стакане побелели.

Мог остаться из-за меня? Нет. И нечего придумывать.

Я села за стол. Цифры плыли. Моргнула, сфокусировалась на строке «Маршрут номер семнадцать, Архангельск — Воркута, зимник, ноябрь-март» — и вдруг увидела дождь.

Ресторан на Пятницкой. Фонарь. Мокрый асфальт, в котором отражался неоновый контур вывески. Я стояла у входа и сжимала в кармане пальто тест — белый пластиковый корпус, две полоски, от которых мир перевернулся три часа назад.

Я верила, что он позвал меня сюда, чтобы сделать предложение. Дура. Счастливая, бестолковая, двадцатилетняя дура, которая купила платье в кредит и закрутила волосы специально для этой встречи.

Я тряхнула головой. Строка «Маршрут номер семнадцать» вернулась в фокус. Зимник. Тонно-километр. Надбавка за сезонность — двадцать два процента.

Пальцы снова застучали по клавишам.

Телефон дёрнулся.

«37,4. Ворочается. Положила под подушку салфетку с каплей валерьянки».

Ярик. Мокрая чёлка, горящие щёчки. Динозавр с оторванным хвостом. Как же я его люблю! Мне захотелось встать, вызвать такси и ехать — к нему, к его горячему лбу, к пальчикам, которые цепляются за мою руку во сне. Живот скрутило от этого желания, от невозможности разорваться.

Конечно, я осталась. Столько людей в офисе. Морозов с тремя детьми. Таня с матерью после инсульта. Все они завтра утром придут на работу и не будут знать, что их судьба лежала в папке с тендером на моём столе.

Два часа ночи. Я пересчитывала складские мощности в Северодвинске, когда цифры снова расплылись.

Он появился из темноты — бледный, с залёгшими тенями под глазами. Я шагнула навстречу, потянулась поцеловать, но он отстранился.

— Сядем внутри.

Мы не сели. Он заговорил прямо там, у входа, под козырьком, с которого текло. Отец передал ему холдинг. На нём ответственность. Он должен.

Каждое слово било наповал.

— Я больше не могу отвлекаться на интрижки.

Интрижки. Множественное число — будто я была одной из многих.

Дождь усилился. Я стояла, и платье, купленное в кредит, намокало. А он шагнул ближе и раскрыл зонт над моей головой. Чёрный, большой. Хотя, может, он и не был чёрным — просто в тот день мне всё запомнилось в этом цвете. Дождь забарабанил по ткани, и капли перестали попадать мне в лицо. Он держал зонт, вытянув руку так, чтобы я оказалась под ним целиком. Сам стоял под ливнем. Рубашка темнела пятнами на плечах, вода стекала по виску.

Человек, который только что назвал меня интрижкой, прикрывал меня от дождя.

Я оттолкнула зонт. Спицы лязгнули.

— Найдёшь кого-нибудь подходящего, — сказал он чужим голосом. Но кадык дрожал, и он отвернулся, чтобы я этого не увидела. — Кого-нибудь из своей лиги.

Из своей лиги. Я тогда задохнулась от обиды и решила: он считает меня ниже себя. Мелкой. Случайной. Сейчас, семь лет спустя, сидя в пустом офисе в час ночи, я вдруг подумала — а что, если он имел в виду другое? Что, если «из своей лиги» означало «кого-нибудь лучше меня»?

Нет. Нет. Сестра говорит, я всегда такая — пытаюсь кого-то оправдать. Придумываю мотивы, которых нет. Хватит.

Тест лежал в моём кармане. Две полоски. Целая жизнь, о которой он так и не узнал.

Потому что человек, назвавший нашу любовь интрижкой, не заслуживал знать.

Я развернулась и ушла. Каблуки стучали по мокрому асфальту. Раз. Два. Три.

Он не окликнул.

Я обнаружила, что грызу колпачок ручки. Во рту был привкус пластика и горечи. Монитор мерцал. Три часа двенадцать минут. Ох, как же я устала.

К пяти утра небо за окном стало серым. Я дописала обоснование для совета директоров, проверила формулы, выровняла таблицы. Руки тряслись. Прижала их к столу и держала, пока не перестали.

К шести тридцати — распечатала. Двести сорок страниц легли в папку ровной стопкой. Корешок. Скрепки. Всё.

Подошла к стеклянной перегородке. В тусклом отражении на меня смотрела женщина с серым лицом, тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Бледные губы, след от размазанной помады на подбородке, о котором я совсем забыла.

Достала косметичку. Тональный крем — тонким слоем, руки дрожали. Тушь — пришлось опереться локтем о стол, чтобы не промахнуться. Волосы распустила, тряхнула головой.

Потянулась за помадой. Красной.

Провела по губам. Медленно. Как вчера утром, когда надевала доспехи.

Он хотел увидеть меня раздавленной. Увидит другое.

Без трёх минут восемь я стояла в коридоре. Папка в руках, спина прямая, туфли — те, что натирали пятку, но сейчас боль помогала. Дверь в его кабинет — за поворотом. Наверняка уехал. Кто сидит в офисе до утра.

Свернула за угол — и жёлтая полоска под дверью. Не погасла.

Он здесь.

Постучала.

— Войдите.

Я вошла. Положила папку на стол — точно перед ним. Бордовый картон на чёрном стекле.

— Тендер номер сорок семь. Полный пересчёт. Логистика, тарифная сетка, обоснование.

Он посмотрел на меня. На волосы. На губы. Этот взгляд ощущался кожей — как ток, тонкий и точный. Зрачки его чуть расширились. Я поймала это, потому что знала его лицо наизусть. Потом опустил глаза к папке.

Открыл. Первая страница. Вторая. Пятая. Пальцы листали быстро, цепко — я видела, как он сканировал строки, как взгляд бежал по таблицам, как искал. Ошибку. Просчёт. Хоть что-нибудь.

Гордеев остановился на странице где-то в середине.

Палец задержался на строке. Секунда. Две.

Перевернул страницу. Молча.

Я выдохнула.

Он закрыл папку. Откинулся в кресле.

Потом потянулся к селектору. Палец завис над кнопкой. Взгляд хищный — снова прошёлся по волосам, по алым губам, задержался на расстёгнутой верхней пуговице блузки.

Нажал.

— Тамара Геннадьевна. Зайдите.

Через минуту в дверях появилась Тамара из кадров — с блокнотом, в очках на кончике носа.

— С сегодняшнего дня в отделе логистики вводится корпоративный дресс-код. — Голос ровный. Он смотрел не на Тамару — на меня. — Волосы собраны. Макияж нейтральный. Каблук — не выше четырёх сантиметров.

Тамара записывала. Ручка скрипела по бумаге.

— И передайте Беловой, — он чуть подался вперёд, — что мы здесь работаем. А не продаёмся.

Глава 7

Тамара дёрнулась. Ручка чиркнула вкось, оставила на бумаге кривую черту. Она вскинула на Гордеева глаза — круглые, застывшие, — и тут же опустила обратно к блокноту. Щёки её пошли пятнами. Пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки.

Он закончил диктовать и замолчал. Тамара прижала блокнот к груди. У двери задержалась — обернулась. Взгляд скользнул по мне коротко, виновато, как смотрят на тех, кому уже не помочь. Губы дрогнули, будто хотела что-то сказать. Не сказала. Дверь закрылась.

Гордеев встал. Обошёл стол. Остановился передо мной — так близко, что я чувствовала его дыхание на лбу. Я смотрела в узел его галстука — тёмно-синий, идеально затянутый. Поднять глаза не могла. Сердце колотилось в горле.

Он наклонился к моему уху. Волосы у виска шевельнулись от его дыхания.

— Всё. Свободна.

Я кивнула. Кажется, кивнула. Развернулась слишком резко — плечо мазнуло по его пиджаку. Дошла до двери. Ручка показалась холодной до ломоты в пальцах.

Вышла.

Коридор. Стеклянная перегородка. Мой аквариум.

Зашла, закрыла дверь. Села. Положила ладони на стол — унять дрожь.

Веки горели. Я просидела здесь, в этом кресле, до утра. Перед глазами плыло.

А он знает. И всё равно издевается.

Прижала пальцы к вискам. В голове гудело.

А теперь ещё и помада. Он отобрал у меня оружие. Яркие губы, волосы, право выглядеть броско. Потому что подействовало. Потому что его глаза загорелись, и он это ненавидел.

Но хуже всего — сделал это при Тамаре. При секретарше, которая завтра разнесёт по этажу: Белову поставили на место. Унизили.

Да за что?

Я перебирала в памяти наше прошлое. Что бы ни вспоминала — везде видела его вину. Это он бросил меня когда-то ради лучшего будущего. Он, а не я.

А ведёт себя так, будто это я ему что-то задолжала.

Руки снова задрожали. Я сжала их в кулаки.

Телефон завибрировал. Жанна.

«36,6! Ест кашу. Спрашивает, когда мама придёт».

Я прижала телефон ко лбу. Экран холодил кожу. Дышала через нос — медленно, считая до четырёх. Потом ещё раз.

Семь лет назад я ушла от Гордеева под дождём. Без зонта и с тестом в кармане. Две полоски. Пообещала себе тогда: справлюсь одна.

Справилась.

Вырастила сына. Выстроила карьеру с нуля — от ассистента, варящего кофе, до руководителя отдела. Научилась чинить кран, собирать мебель по инструкциям, засыпать без снотворного. Платить за садик, за репетитора, за английский. За всё.

Без него.

Я опустила телефон на колени. Подняла глаза.

Он сидел за стеклом — в нескольких метрах от меня. Перед ним лежала закрытая папка. Мой тендер. Безупречный, выверенный до запятой — я знала это. Ни единой ошибки. Ни одного повода меня уничтожить.

И он ломал уже четвёртый карандаш.

Щепка отлетела в сторону, ударилась о стекло. Гордеев даже не моргнул. Положил обломки рядом с тремя предыдущими — ровно, как солдатиков. Взял пятый.

Значит, бесится.

Я улыбнулась — углом рта, чтобы он не заметил. Впервые за утро.

Александр Гордеев

Я знал её наизусть — каждый жест, каждый дрогнувший мускул, — и именно это убивало.

Час ночи. Свет в её закутке горел ровным прямоугольником, а я сидел в темноте напротив, в собственном кабинете, и ждал. Жалюзи я опустил вечером. Демонстративно. До упора, плотно, пластинка к пластинке. Чтобы она думала, будто я уехал или мне не интересно.

Я подходил к перегородке каждые пятнадцать минут. Раздвигал пальцами две пластинки — узкая щель, ровно на ширину глаза, — и смотрел. Иногда дольше. Иногда — пока не затекала рука. Потом отпускал, и пластинки смыкались, а я возвращался к своему столу и снова ждал.

Через десять минут вставал снова.

И наблюдал.

Туфли — сброшены под стол. Я видел только одну — лежащую набок на тёмном полу. Вторая, наверное, валялась где-то рядом.

Босая. Она сидела босая в моём офисе, и от этой мелочи у меня сводило челюсти так, что зубы скрипели.

Юля тёрла шею. Запрокидывала голову, прижимала ладонь к затылку, разминала пальцами позвонки — и я знал каждое её движение наперёд, потому что семь лет назад делал это сам. Своими руками. После того как она засыпала на учебниках, я подходил со спины и разминал ей плечи, и она постанывала от удовольствия, а я наклонялся и целовал её в висок, вдыхал аромат.

Сейчас она тёрла шею сама.

Карандаш в моих пальцах хрустнул. Я даже не заметил, как сжал его. Грифель крошкой посыпался на стол. Я запустил его в ведро.

Телефон в её руке вспыхнул.

Она схватила его — рывком, жадно, — и пальцы забегали по экрану. Губы шевельнулись. Улыбнулась. Я подался вперёд, упёрся локтями в стеллаж так, что заболели предплечья. Кому? Кому она пишет в час ночи?

Тому экспедитору. Морозову. С его широкими плечами, открытой улыбкой и рукой, которая лежала на спинке её кресла?

Или есть кто-то ещё?

Желудок свело. Горло — тоже. Я представил, как он сейчас лежит у себя дома, в трусах, на кровати, и читает её сообщения. Может, она пишет ему про меня. Жалуется. «Босс — тиран». А он отвечает ей дурацким сердечком. И она улыбается этой глупости. Босиком, с распущенными волосами, в моём офисе.

Я встал. Шагнул к перегородке. Остановился — потому что одно движение, один шаг в её сторону, и я не смогу остановиться. Зайду туда. Вырву у неё телефон. Швырну его об стену. Сгребу её за волосы, которыми она так любит трясти, — и усажу к себе на колени, и пусть пишет своему Морозову оттуда, если посмеет.

Интересно, если затащить её в постель — пройдёт?

Если один раз. Жёстко. Так, чтобы она потом неделю не могла собрать мысли в кучу — пройдёт эта дрянь, которая сидит у меня под рёбрами семь лет? Выйдет с потом, с криком, с её ногтями у меня на спине — и отпустит?

Я представил. На секунду. На полсекунды. Её — на этом столе. С распущенными волосами. Без одежды. С красной помадой, размазанной мной по её подбородку. Размазанной ртом, зубами, языком.

В паху потяжелело.

Я отвернулся.

Сел обратно. Сжал переносицу. Выдохнул сквозь зубы.

Семь лет. Семь лет я выстраивал себя по кирпичу. По миллиметру. Учился, подписывал контракты, ломал конкурентов через колено, и каждый раз, когда что-то внутри меня скулило — позвони ей, позвони, — я открывал сейф.

В сейфе — папка.

Тонкая. Серая. С чернильным грифом — рукой отца, его аккуратным инженерным почерком — «Юлия Белова».

А то, что хранилось внутри, — решило всю мою дальнейшую жизнь.

Глава 8

Внутри — фотографии. Юля в кафе, смеётся, и рука однокурсника лежит у неё на бедре.

Дальше — выписки со счёта. Поступления — крупные, ровные, подозрительно ровные. От «частных лиц». Отец тогда не хотел меня добивать, поэтому долго молчал, прежде чем рассказать всё до конца. Юля продавала себя за деньги одному из партнёров отца. Именно поэтому всё и выяснилось.

Дальше. Однокурсник, которого я считал её другом. Он рассказывал, как Юля смеялась над моей наивностью. Как говорила, что я — её «лотерейный билет».

Я тогда дочитал до этого места, закрыл папку и заперся в ванной. Сидел на холодном кафеле и выл — беззвучно, в кулак, чтобы отец за стеной не услышал.

Это всё собрал отец.

А Юля... Юля исчезла. После разговора под дождём — где я, давясь собственным языком, говорил ей про «интрижку» и «долг», прикрывая правду, потому что не мог в лицо сказать девушке, которую любил, я знаю, что ты себя продаёшь, — после этого разговора она просто пропала.

Тогда я закрыл папку и научился ненавидеть. Ненависть оказалась проще любви. Она грела иначе — сухо, чисто, без сквозняков. Каждый раз, когда хотелось набрать её номер, я открывал сейф, листал фотографии — и желание гасло.

Семь лет.

А сейчас она сидела в десяти метрах от меня, с растрёпанными волосами, и улыбалась в телефон какому-то Морозову.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки белые. Половинка карандаша валялась на столе.

Юля потянулась за салфеткой. Поднесла тыльную сторону ладони к губам. Стёрла помаду — медленно, устало. Красное пятно осталось на коже — грязной, размазанной полосой от запястья к костяшкам.

И вот это меня сломало.

Жест — детский, домашний, беззащитный. Так стирала макияж двадцатилетняя Юля, моя Юля, которая засыпала у меня на плече. Так стирают помаду, когда уверены, что никто не смотрит.