Сердце палача. Беспощадный

Оглядываюсь. Дом тёмный, только одно окно светится на втором этаже. Эмир там? Или это просто ночник?

Не жду, чтобы узнать.

Бегу к забору. Вернее, хромаю, прижимая руку к боку. Нога стреляет болью с каждым шагом, но я сжимаю зубы и иду.

Забор невысокий — метра два, с решёткой, а значит, можно перелезть. Странно, что так просто. Но зачем укреплять, если вокруг лес на десятки километров? Кто полезет в чащу добровольно?

Я полезу.

Хватаюсь за верхний край, подтягиваюсь. Нога плохо слушается, но адреналин помогает. Медленно перелезаю через ограду и соскальзываю на другую сторону. Падаю на колени, снова больно, но поднимаюсь.

Всё. Я вне территории.

Бегу в лес.

Первые десять минут я просто бегу. Бегу, не оборачиваясь, продираясь сквозь кусты и ветки. Они хлещут по лицу, цепляются за свитер, но мне всё равно.

Я сбежала. Я свободна.

Эйфория поднимает меня, несёт вперёд. Нога болит, лёгкие горят, но я улыбаюсь. Впервые за несколько дней.

Но потом эйфория уходит. Замещается холодной реальностью.

Лес. Вокруг только лес. Деревья, деревья, бесконечные ряды деревьев. Ни тропинок, ни дорог. Темно — только лунный свет пробивается сквозь кроны, и то местами.

Останавливаюсь, оглядываюсь. Куда я иду? Куда вообще нужно идти?

Не знаю. Просто иду вперёд. Должна же где-то быть дорога? Или деревня? Что-нибудь.

Шаги даются всё труднее. Листья мокрые, скользкие, проваливаются под ногами. Джинсы промокают от росы. Холод пробирается под свитер, забирается под кожу.

Октябрь. Ночь. Температура падает. У меня нет телефона, фонаря, воды. Только яблоко в кармане и чужой свитер на мне.

Я иду дальше. Обхожу деревья, продираюсь сквозь кусты. Всё выглядит одинаково. Одно дерево как другое. Один куст как другой.

Сколько прошло времени? Двадцать минут? Час?

Не знаю.

Паника подкрадывается тихо, как зверь. Сначала лёгкая тревога: а туда ли я иду? Потом сомнение: а если заблудилась? Потом страх — а вдруг здесь обитают дикие звери?

Останавливаюсь, оборачиваюсь. Никаких ориентиров. Дома не видно — давно скрылся за стволами.

Пытаюсь вспомнить, откуда пришла. Оттуда? Или оттуда?

Блуждаю дальше. Нога болит всё сильнее — каждый шаг отдаётся пульсирующей болью в лодыжке. Наверное, не просто ушиб. Может, вывих.

Идти становится мучительно.

Где-то слева хрустнула ветка. Резко. Громко.

Замираю.

Что это? Животное?

Вспоминаю передачи про дикую природу. В российских лесах водятся... кабаны? Волки? Медведи?

Боже, медведи.

Я из Москвы. Я бывала на Мальдивах, в Париже, на Корсике. Я никогда не была одна в лесу ночью. Особенно в таком диком лесу. Я не знаю, что здесь водится. Я даже не знаю, в каком я регионе.

Ещё один шорох. Ближе.

Бегу. Хромаю, спотыкаюсь, но бегу. Ветки хлещут по лицу, одна царапает щёку. Тепло крови на коже.

Нога подворачивается снова — я кричу, падаю. Руки упираются в мокрые листья, колени в землю. Боль взрывается в лодыжке, такая острая, что перехватывает дыхание.

Не могу. Не могу дальше.

Ползу к ближайшему дереву, прислоняюсь спиной к стволу. Обхватываю больную ногу руками. Слёзы текут сами — от боли, от страха, от бессилия.

Я сбежала. Но что дальше?

Я одна в лесу. Без телефона, без света, без понятия, где я. С раненой ногой. В темноте.

Что теперь? Ждать утра? Идти дальше?

Не могу идти. Нога не держит.

Дрожу от холода. Свитер промок, волосы тоже. Зубы стучат.

Пора признать — я окончательно заблудилась, и теперь даже обратно не смогу вернуться.

Где-то близко снова шорох. Потом ещё один. Что-то движется в темноте.

Слёзы текут сильнее. Я вытираю их рукавом, но они не останавливаются.

Папа, где ты? Ищешь ли ты меня?

Или Эмир прав, и я никому не нужна?

Плачу, обхватив колени, прижавшись к дереву. Холод, боль, темнота — всё сливается в один сплошной кошмар.

Неужели всё закончится здесь, в этой темноте?

Глава 6

Шорохи затихают. Лес замирает, словно притаился, выжидая.

Но не успеваю я выдохнуть, как шаги возобновляются — но иначе. Не хаотичная возня в подлеске, не случайный треск веток. Чёткий ритм. Медленный, целенаправленный шаг по мокрым листьям. Раз. Два. Пауза. Снова. Кто-то идёт уверенно, будто знает, куда направляется.

Сердце обрывается, а потом бьётся так сильно, что, кажется, его стук разносится по всему лесу. Я пытаюсь убедить себя, что это галлюцинация — усталость и страх играют со мной злую шутку. Но шаги слишком... методичны. Дикое животное? Животное двигалось бы иначе — крадучись или, наоборот, ломясь через кусты. Это что-то другое.

Или кто-то.

Тот, кто идёт по моему следу, не торопится. Знает, что я никуда не денусь. Что я слишком слаба, чтобы убежать, и слишком напугана, чтобы позвать на помощь. Хотя кого звать в этой глуши?

Вот отредактированный и расширенный вариант:

Не понимаю своих чувств. Страх переплетается с каким-то извращённым облегчением при мысли, что это может быть мой похититель. По крайней мере, уже знакомое зло. И он не даст мне умереть здесь одной — хотя бы потому, что я ему зачем-то нужна живой. Надеюсь на спасение и одновременно ненавижу себя за эту надежду. Как можно желать возвращения в плен? Но альтернатива — медленная смерть в этом проклятом лесу, где меня найдут через недели, а может, и никогда.

Я не могу дышать. Воздух застревает в горле, каждый вдох — борьба. Пытаюсь отползти в кусты, спрятаться за поваленным стволом, хоть куда-нибудь, но тело не слушается. Руки дрожат, пальцы скользят по мокрой земле, не находя опоры. Лодыжка пульсирует огнём, отказываясь даже шевелиться. Каждая попытка сдвинуться с места отзывается такой болью, что перед глазами темнеет.

Я застряла.

А может, часть меня хотела застрять. Хотела, чтобы он меня нашёл. Потому что выбор между пленом и смертью слишком очевиден.

Внезапно тьму разрывает свет. Слепящий, агрессивный луч фонарика, выхвативший меня из темноты. Он бьёт прямо в глаза, ослепляя, превращая мир в белое пятно, за которым маячит силуэт.

Дыхание превращается в тонкий, свистящий звук. Грудь сдавливает ледяными тисками — ощущение, будто рёбра вот-вот провалятся внутрь. Я задыхаюсь.

Паническая атака. Только не сейчас…

Волна накрывает, лишая возможности двигаться, видеть, думать. Звук в ушах превращается в нарастающий, оглушающий гул. Руки немеют, пальцы сводит судорогой. Я начинаю заваливаться набок, хрипя. Я не могу вдохнуть, не могу найти себя. Это чистое, физическое бессилие.

Луч фонаря фиксирует меня, и я вижу его силуэт. Он стоит напротив, держа фонарь так, чтобы видеть мою агонию.

Эмир.

Он подходит в два широких шага, опускается на колени. Его лицо — маска из стали и разочарования. В его глазах нет ни одной искры облегчения, только ледяной расчёт. Но я не слышу гнева, только чёткий, сухой приказ:

— Слушай меня. Дыши. Раз. Два…

Он приказывает. Достаёт бутылку, отвинчивает крышку и резко прижимает горлышко к моим губам. Я чувствую холод.

— Пей. Смотри на свет.

Вкус холодной воды. Я делаю судорожный глоток. Его голос, низкий и ровный, пробивается сквозь гул в голове, как метроном:

— Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он держит мой взгляд. Его рука на моей щеке — холодная как лёд, но… заземляющая. Она — единственная точка контакта с реальностью.

Я повинуюсь. Свист в лёгких стихает. Делаю первый, второй нормальный, хоть и неглубокий, вдох. Тело, минуту назад готовое взорваться, медленно возвращается в нормальное состояние. До меня доходит: он знает, что делать. Точно знает…

Когда приступ отступает, тишина становится оглушительной.

Эмир убирает флягу, закручивает крышку с тихим щелчком. И вот теперь гнев.

— Ты доигралась, Алина. Я дал тебе свободу в пределах дома, и ты использовала её, чтобы подвергнуть себя опасности. Сколько времени я потерял на эту глупость?

Он встаёт, даже не отряхиваясь. Фонарь он гасит, и тьма снова обволакивает нас, но теперь я не одна.

Он не ждёт ответа, не ждёт извинений. Снимает с себя тёмную, тяжёлую куртку на меху, пахнущую лесом и им. Куртка падает на мои плечи, обволакивая внезапным, чужим теплом. Жест почти заботливый, но исполнен с такой яростью, что больше напоминает угрозу.

— Вставай.

Я пытаюсь подняться, хватаясь за шершавый ствол. Напрягаю тело, чтобы не показать, как больно. Он не помогает.

— Идём, — командует он, когда мне удаётся подняться.

Я хромаю. Шаг. Боль. Острая, невыносимая. Шаг. Ещё шаг. Свитер, кепка, яблоко в кармане — всё это теперь кажется насмешкой над моим побегом.

Стараюсь идти быстрее, чтобы не отстать, чтобы не разозлить его ещё сильнее. Боль в лодыжке взрывается, будто в ней провернули нож. Я делаю шаг, нога подворачивается, и я лечу вниз. На этот раз крик вырывается наружу, чистый, отчаянный, полный боли и окончательной капитуляции.

Эмир останавливается. Его терпение иссякло.

Он наклоняется, хватает меня за талию и бёдра, резко перекидывает через плечо. Мир переворачивается. Я вишу, как мешок с картошкой. Это унизительно, но я не смею произнести ни звука.

Моё лицо прижато к его спине, я чувствую каждый его вдох и выдох. От него исходит холодная, яростная энергия.

Я спасена. И я поймана.

Обратный путь — минута вечности. Он несётся сквозь кусты, ни на мгновение не замедляясь. Ветки бьют по моим ногам, но я не чувствую ничего, кроме боли в лодыжке и страха. Я не сопротивляюсь. Я временно сдалась.

Мы входим в дом через ту же дверь, что и вчера. Я чувствую резкий контраст между ледяным воздухом снаружи и тёплым, сухим теплом прихожей.

Эмир поднимается по лестнице, его шаги гулко отдаются в тишине дома. Он проходит прямо в мою комнату и опускает меня на кровать.

Куртка соскальзывает с плеч. Я лежу, дрожа от холода, боли и страха. Каждый вдох даётся с трудом, рёбра протестуют, лодыжка пульсирует в такт сердцебиению.

Эмир стоит надо мной. Молчит. Просто смотрит, пока я пытаюсь отдышаться, пытаюсь унять дрожь. В полумраке комнаты его лицо кажется высеченным из камня. Я вижу его глаза — холодные, непроницаемые, как зимнее озеро, затянутое льдом. В них нет гнева. Что хуже — в них нет вообще ничего, что я могла бы прочитать или понять.

Тишина растягивается, становится почти физически ощутимой, давит на барабанные перепонки.

И тогда он говорит:

— Ты сбежала. — Пауза, во время которой он изучает моё лицо, словно ища что-то. — И теперь нам нужно серьёзно поговорить о последствиях.

В его голосе нет угрозы.

Но от этого становится ещё страшнее.

Глава 7

Он отходит к тумбочке и достаёт из ящика дорожную аптечку. Она большая, профессиональная, как для полевых условий. Он опускается на колено рядом с кроватью, и я невольно отстраняюсь.

— Нога, — приказывает он.

— Что?

— Покажи ногу. Если перелом — повезу в больницу. Мне не нужны проблемы с неисправным товаром.

Больница была бы отличным выходом. Уж там я бы придумала, как бежать. Эмир ухмыляется. Кажется, он понимает ход моих мыслей.

Я подтягиваю джинсовую штанину. Кожа посинела, отекла.

Эмир прикасается к ней, и я сжимаю зубы. Его пальцы холодные, но неожиданно осторожные. Он прощупывает кость методично, и я понимаю — он делал это раньше. Может, и не раз.

— Где ты научился? — срывается у меня.

Он не поднимает головы.

— В местах, где врачей не дождёшься.

Его прикосновение странно интимно, хотя в нём нет ничего личного. Просто его руки на моей коже. Я смотрю на его склонённую голову, на тёмные волосы, на напряжённые плечи под чёрной рубашкой. На его скуле — свежая царапина.

— Вывих. Или сильное растяжение. Какое-то время старайся не ходить.

Он достаёт охлаждающий гель. Действует быстро, точно. Я не могу оторвать взгляд от его рук. Смуглых, сильных, со шрамом через костяшки указательного пальца.

— У тебя кровь, — говорю я, кивая на его скулу.

Эмир замирает на секунду. Поднимает глаза. В них — темнота.

— У тебя тоже. — отвечает он. — Лес оставляет метки. Ты сама себя подвергла опасности. Не я. Я не бью женщин, Алина. В отличие от твоего отца.

Укол точный. Я сглатываю. Если бы отец не бил меня в детстве, я бы, наверное, засмеялась от абсурда. Но он бил. Однако Эмир хуже. Синяки заживают. А то, что он делает со мной — нет. Отец оставлял следы на теле. Эмир оставляет их на душе.

— Мой отец... Он…

— Нет, — усмехается Эмир. — Мне неинтересно.

Он откладывает гель. Его взгляд скользит к моей щеке, к царапине, которую я получила в лесу. Эмир тянется к аптечке, достаёт кусочек ваты, смачивает антисептиком.

Прижимает к моей щеке.

Холод и жжение. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Он слишком близко. Я вижу золотистые искры в его карих глазах, чувствую его запах.

— Зачем тебе это было нужно? — спрашивает он тихо, почти без злости. — Что ты получила, Алина?

— Надежду.

— Надежда здесь не выживает.

Его пальцы касаются моего подбородка — не грубо, но властно — разворачивая моё лицо к свету. Он изучает царапину, и я понимаю: он запоминает. Каждую метку. Каждое последствие моего побега.

— Ты мог оставить меня там, — шепчу я. — В лесу. И тогда твоя месть удалась бы.

Эмир отстраняется. На его лице мелькает что-то — раздражение? Или что-то другое?

— Мог, — соглашается он. — Но ты нужна мне живой.

— Зачем?

Он не отвечает. Встаёт, подходит к тумбочке. Достаёт из ящика что-то чёрное, похожее на спортивный браслет. Опускается снова на колено — но на этот раз перед здоровой ногой.

— Что это? — Холод ползёт по позвоночнику.

— Ты доказала, что свобода в пределах дома тебе не подходит. Теперь получишь свободу в пределах пятидесяти метров от меня.

Он застёгивает браслет на моей лодыжке. Щелчок замка режет тишину. Браслет плотный, но не тесный.

— Это GPS-маяк. Выйдешь за зону — получу сигнал. Попытаешься снять — получишь разряд. Не смертельный, но болезненный.

Я смотрю на него. Он всё ещё на колене передо мной, его лицо на уровне моего. Между нами — несколько сантиметров.

— Ты чудовище, — выдыхаю я.

— Ты только сейчас поняла?

Он не двигается. Мы смотрим друг на друга, и что-то меняется в воздухе. Напряжение перестаёт быть только враждебным. Оно становится... другим. Электрическим.

Эмир сглатывает. Я вижу, как дёргается его кадык.

— В следующий раз за тобой придут мои люди, — говорит он тише.

— Тогда почему ты сам искал меня в лесу?

Пауза. Долгая. Его челюсть напряжена.

— Потому что ты — моя ответственность.

— Я — твоя пленница.

— Это одно и то же.

Я долго смотрю ему в глаза и думаю, как бы сделать ему побольней. Вспоминаю наш прошлый раз, собираю остатки смелости и бью:

— Твой отец научил тебя этому, Эмир? Это он научил тебя похищать женщин, так? Или, может, мать?

Реакция мгновенная. Он резко отшатывается. В его глазах вспыхивает боль — острая, настоящая. Я вижу не хищника, а раненого человека.

Эмир хватает меня за подбородок. Его пальцы сжимаются — не больно, но жёстко.

— Ты, — шипит он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. — Как ты смеешь говорить о моём отце. Дочь убийцы! Лучше не зли, или узнаешь меня настоящего.

Он не отпускает меня. Мы застыли — его лицо в сантиметре от моего, пальцы на коже, глаза жгут.

— Я тебя предупреждаю, — добавляет он хрипло. Отпускает и резко выпрямляется. Отступает к двери. Оборачивается и добавляет: — Ещё один фокус с твоей стороны и ты пожалеешь, что не пропала в лесу.

Эмир выходит. Я жду щелчка замка.

Но он не запирает дверь.

Она остаётся прикрытой.

Я смотрю на браслет и на незапертую дверь.

— Это ты пожалеешь, когда отец меня найдёт, — цежу я, но сама себе не верю.

Глава 8

Я прислоняюсь к изголовью кровати, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, оставляя после себя только пустоту, боль и чувство безысходности. Смотрю на браслет, который кажется мне тяжелее цепи.

Я его ненавижу. Но на мгновение это чувство смешалось с острой, физической реакцией на его близость. Когда он прижимал антисептик к моей щеке, когда его руки были на моей лодыжке, я ощущала его силу. Должно быть, у меня Стокгольмский синдром. Иначе не могу это объяснить.

Я просидела в тишине почти час. Боль в лодыжке не давала мне уснуть, и мозг работал, как бешеная машина. Побег провалился. Физическая борьба проиграна. Пока.

Осталась только психологическая битва.

Если я не могу бежать, я должна атаковать. Найти трещину в его броне. И единственная трещина, которую я видела, — это та, что касается его прошлого, его боли.

Я хромаю к двери, то опираясь на стул, то хватаясь за стену. Стул гремит по паркету, но я игнорирую шум. Дохожу до двери.

Делаю шаг в коридор. Лодыжка протестует огнём, но я сжимаю зубы. Ступаю осторожно, прислушиваясь к сигналам браслета. Тишина. Зона контроля не сработала. А может, он следит за мной. Или его приспешники, которые каждую минуту сообщают, чем я занимаюсь. Смотрю наверх по углам. Точно! Вижу камеры. Ухмыляюсь.

Я иду, опираясь на стену. Коридор широкий, в конце — лестница. Я вижу свет внизу, в той части дома, где обычно сидит Эмир.

Медленно спускаюсь по лестнице. Каждый шаг — испытание. Я почти уверена, что он знает — я здесь, но не вмешивается. Ждёт. Проверяет, насколько далеко я зайду.

Внизу я и правда вижу его. Эмир сидит в кресле за большим письменным столом, освещённым единственной настольной лампой. Верхний свет погашен. На Эмире та же чёрная футболка. Он смотрит в экран ноутбука, на его лице — маска холодного сосредоточения.

Он говорит в гарнитуру, и я слышу его низкий, гортанный голос. Говорит на турецком. Я, конечно, не понимаю ни слова.

Эмир заканчивает разговор, закрывает ноутбук. Только сейчас замечает меня. Или решает показать, что заметил. Его глаза, чёрные омуты, поднимаются. Ни гнева, ни удивления. Только холодное ожидание.

— Твоя нога, — констатирует он.

— Я пришла поговорить. — Делаю хромающий шаг к столу, по пути щёлкая выключатель на стене, но ничего не происходит.

— Люстра сломана, — говорит Эмир.

Я останавливаясь в двух метрах от него и смотрю.

— Я всё сказал, Алина. Последствия объяснил. Не понимаю, что ты здесь делаешь.

— Ты думаешь, можешь меня контролировать? — Я делаю ещё шаг.

— Да.

— Нет, — я делаю последний, самый трудный шаг, оказываясь прямо перед столом.

Он встаёт. Резко. В одно движение. Стол между нами перестаёт быть препятствием. Его глаза темнеют, в них просыпается та ярость, которую он до сих пор сдерживал.

— Не играй со мной. Ты не знаешь, чем рискуешь.

— Знаю, — я поднимаю руку и с самым невинным видом касаюсь его скулы. Провожу пальцем по той самой царапине, которую я оставила ему в машине. — Я видела твой гнев, Эмир. Видела твою боль. А теперь я хочу увидеть то, что ты прячешь за маской мстителя.

Это не флирт. Это атака. Я пытаюсь пробить его броню, используя себя как таран.

Эмир хватает меня за запястье. Его хватка — стальные тиски. Он притягивает меня к себе, прижимает к столу. Я чувствую его запах.

— Что ж. Ты сама напросилась.

Он наклоняется. Его рот накрывает мой. Это не поцелуй страсти. Это поцелуй власти, поглощения, гнева. Его губы жёсткие, требовательные, он врывается в мой рот, как завоеватель.

Я отвечаю на поцелуй. Не знаю, что это: шок, ненависть, или животный инстинкт ответить на сильное давление. Мой мозг кричит: «Нельзя!», а тело… тело впервые за несколько дней чувствует себя живым.

Я вцепляюсь пальцами в его плечи. Поцелуй становится глубже, яростнее. Эмир отталкивает стул, он прижимает меня к столу, так, что становится больно.

Внезапно в момент, когда напряжение достигает апогея, он резко отрывается.

Эмир отталкивает меня. Я оседаю на стул, который чудом не упал. Он стоит, тяжело дыша, его грудь вздымается. В глазах — злость.

— Не смей, — рычит он, его голос низкий, сдавленный. — Ещё раз провернёшь такое и поплатишься.

Он встаёт в центре гостиной.

— Уходи. Сейчас же. — говорит.

Я поднимаюсь, хромая. Губы горят от поцелуя. Поднимаю глаза к потолку, показывая, как мне всё это надоело.

И тут замечаю нечто совершенно неожиданное.

Массивная люстра прямо над головой Эмира начинает крениться, и я понимаю, что сейчас она упадёт.

В голове вспыхивает целая буря мыслей, и происходит это в какую-то долю секунды. Одна часть меня кричит: «Пусть обрушится на его голову, и я смогу освободиться», другая — думает только о том, что я должна ему помочь.

Выбор для меня очевиден.

Ноги срываются с места, прежде чем мозг успевает осознать решение.

— Эмир! — кричу я, бросаясь вперёд.

Боль в лодыжке взрывается белой вспышкой, но я игнорирую её. Три шага. Всего три шага отделяют меня от него, и я преодолеваю их быстрее, чем когда-либо думала, что смогу.

Врезаюсь в него всем телом, толкаю изо всех сил. Он не ожидает — его тело податливое, неготовое. Мы оба падаем на пол, я сверху, его руки инстинктивно обхватывают меня, смягчая падение.

В ту же секунду мир взрывается звуком.

Грохот. Звон разбивающегося хрусталя. Треск. Массивная люстра обрушивается на паркет точно там, где секунду назад стоял Эмир. Осколки разлетаются во все стороны, один из них царапает мою руку. Из раны сочится кровь.

Тишина.

Я поднимаю голову. Эмир подо мной, его грудь вздымается, глаза широко раскрыты — в них что-то, чего я не видела раньше. Шок. Полная дезориентация. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто я — явление, которое не вписывается ни в одну известную ему схему.

Его губы приоткрыты.

Он молчит.