Сердце палача. Беспощадный

Вера Рудецкая

Сердце палача. Беспощадный

Глава 1

Я стою в центре зала в платье стоимостью с квартиру в центре Москвы и чувствую себя товаром на аукционе. Белый шёлк, расшитый тысячами жемчужин, холодит кожу. Каждая жемчужина весит как камень, притягивая меня к земле, не давая дышать.

Костя держит мою руку. Его пальцы холодные и сухие. Я смотрю на его профиль — идеальный, словно высеченный из мрамора, и такой же безжизненный. В его серых глазах нет ни искры интереса ко мне. Я для него — пункт в договоре, подпись на контракте, который свяжет две империи.

Регистратор, что приехал только ради нас, монотонно бубнит о любви и верности. Какая ирония. В этом браке не будет места любви — только расчёт, власть и деньги. Я украдкой оглядываю зал. Столько гостей в дорогих костюмах и платьях от кутюр. Половина из них — криминальные авторитеты, прикрывающиеся масками респектабельных бизнесменов. Другая половина — политики и чиновники, купленные моим отцом.

Отец сидит в первом ряду, прямой как палка. На его лице — удовлетворение человека, заключившего выгодную сделку. Он смотрит на меня без тени отцовской нежности, оценивающе, как на племенную кобылу, которую удачно пристроил. Это ранит сильнее, чем равнодушие жениха.

— ...Согласна ли ты взять в мужья Константина... — голос регистратора вырывает меня из мыслей.

— Да, — отвечает за меня Костя.

Регистратор кашляет и повторяет вопрос, обращаясь ко мне. Я открываю рот, но слова застревают в горле. В зале повисает напряжённая тишина. Костя сжимает мою руку сильнее — предупреждение.

И в этот момент мир взрывается.

Свет гаснет разом — все люстры, бра, даже аварийное освещение. Кромешная тьма обрушивается на зал. Женщины визжат, мужчины ругаются, кто-то опрокидывает стулья. Паника накрывает толпу волной.

Грохот. Двери в зал вылетают с петель, и звон хрустальных подвесок на люстрах тонет в женских криках. В проёмах — тёмные силуэты с фонарями, выхватывающими из мрака блеск оружия.

Люди в чёрной форме врываются внутрь. Они действуют молча и безжалостно, оттесняя паникующую толпу к стенам тычками автоматов. Это не ограбление. Это спланированная атака.

За несколько секунд центр зала пустеет. У алтаря остаёмся только мы: я, застывший рядом Костя и регистратор, который, кажется, забыл, как дышать.

И когда воцаряется тишина, нарушаемая лишь всхлипами гостей, в зал входит мужчина.

Его взгляд прикован ко мне, и он идёт прямо на меня.

Высокий, широкоплечий, с лицом хищника. Чем ближе он подходит, тем лучше я его вижу. Тёмные волосы, смуглая кожа, тонкий шрам пересекает левую бровь. Его глаза — два чёрных омута, в которых плещется ярость.

Костя пытается заслонить меня, но незнакомец отшвыривает его одним движением руки. Мой жених — тряпичная кукла в руках этого человека.

Мужчина останавливается в шаге от меня. От него пахнет грозой и опасностью. Не говоря ни слова, он тянется к моей голове. Я дёргаюсь назад, но он быстрее. Его пальцы срывают фату. Тонкое кружево падает на пол.

— Не смей! — кричу я, но он уже обхватывает мою талию.

Его руки — стальные тиски. Он поднимает меня без усилий, прижимая к груди. Я бью кулаками по его плечам, пинаюсь, но это всё равно что биться о каменную стену.

— Отпусти! Помогите!

Никто не приходит на помощь. Охрана отца сдерживается его людьми — слишком нервны силы. Гости в панике прижимаются к стенам. Костя дрожит в тени стола.

Незнакомец несёт меня к выходу, и тут я вижу отца. Он смотрит на похитителя. На его лице — узнавание. В глазах — шок и... страх? Илья Романов, человек, которого боится пол-Москвы, трясётся при виде этого человека.

— Папа! — кричу я, но он не реагирует.

Похититель останавливается у дверей. Оборачивается и громко говорит отцу:

— Заплатишь за каждую каплю крови.

Голос низкий, с лёгким акцентом. В нём столько яда, что хочется вырваться и убежать.

Отец молчит. Просто смотрит, как меня уносят, и ничего не делает.

Холодный октябрьский воздух обжигает лёгкие. Меня заталкивают в чёрный внедорожник. Дверь захлопывается, отрезая от мира. Машина срывается с места.

— Кто ты? Что тебе нужно? — мой голос срывается.

Похититель смотрит на меня, и в его глазах — пожар.

Молчит.

— Я никуда с тобой не поеду, — рычу я.

— Характер показываешь? Мне нравится.

Он хватает меня за руки, прежде чем я успеваю хорошенько расцарапать ему лицо. Но всё-таки оставляю пару отметин. Я вскрикиваю, но его рука в ту же секунду накрывает мой рот. Я впиваюсь в неё зубами.

Он шипит и отпускает меня. На мгновение я думаю, что смогу выскочить из машины, но он разворачивает меня к себе лицом и засовывает мне в рот тряпку.

— Нет, — пытаюсь сказать я, но мои слова заглушены.

Я хочу вырвать тряпку, но его руки сжимают мои. Брыкаюсь, дерусь и пинаюсь. Но я недостаточно сильна против похитителя.

Мне удаётся ударить его ногой по колену, и звук, что он издаёт, доставляет удовольствие.

Когда он ослабляет хватку, я вырываю тряпку изо рта. И кричу. Я кричу как резаная. Я кричу, пока горло не начинает болеть, будто вот-вот разорвётся.

Он достаёт что-то из пакета. Резкий химический запах бьёт в нос. Я пытаюсь отвернуться, но он сильнее. Ткань прижимается к лицу. Я задерживаю дыхание, но лёгкие горят. Делаю судорожный вдох.

Мир расплывается. Последнее, что я вижу — его глаза. Чёрные, как ночь, в которую я проваливаюсь.

Глава 2

Просыпаюсь от пульсирующей боли в висках. Во рту — вкус ваты и химии. Веки тяжёлые. Несколько секунд я просто лежу, пытаясь вспомнить, где я.

Свадьба. Погасший свет. Мужчина с тёмными глазами. Хлороформ.

Распахиваю веки и сажусь. Голова кружится, перед глазами плывут цветные пятна. Я всё ещё в свадебном платье — измятом, со следами грязи на подоле. Жемчужины больно впиваются в рёбра. Туфель нет.

Комната обычная. Не подвал с цепями, как я ожидала. Светлые стены, простая мебель, бежевые шторы. На тумбочке стакан воды и две таблетки аспирина. Словно похититель заботится о моём самочувствии. Какая ирония.

Встаю, придерживаясь за спинку кровати. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя дойти до окна. За стеклом — лес. Бесконечные ряды сосен, уходящие к горизонту. Ни домов, ни дорог. Только деревья. Мы далеко от города — возможно, в сотне километров от ближайшего населённого пункта.

Дверь открывается. Я резко оборачиваюсь.

Это он. Похититель.

При дневном свете он выглядит иначе. Моложе — лет тридцать, не больше. Чёрные волосы чуть растрёпаны, на скуле — царапины от моих ногтей. Он переоделся в джинсы и чёрную футболку. Выглядит почти обычно. Если не считать глаз — тёмных, холодных, оценивающих. В них — та же ярость, что я видела вчера, только приглушённая, загнанная вглубь.

— Очнулась, — констатирует он. Голос низкий, акцент и правда есть — не показалось.

— Где я? — мой голос хриплый, горло саднит.

— Далеко от дома.

— Где конкретно?

— Тебе это знание ничего не даст.

Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки.

— Что ты хочешь? Деньги? Мой отец заплатит, сколько скажешь.

— Твой отец, — он выплёвывает эти слова, — уже знает, чего я хочу. — Он подходит ближе. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену. — За пятнадцать лет боли. За разрушенную семью. За смерть.

— Я не понимаю...

— И не нужно. Ты — просто инструмент.

— Я не инструмент! — толкаю его в грудь. Он даже не шелохнётся. — Я человек! У меня есть жизнь, семья...

— Семья? — он усмехается. — Отец, который продал тебя за альянс с бизнесом твоего жениха? Это твоя семья?

Слова бьют больнее пощёчины. Потому что в них — правда.

— Он не продал...

— Нет? А как ещё назвать брак ради выгоды?

— Это не твоё дело!

— Теперь моё. И ты теперь моя.

— Я никому не принадлежу!

Пытаюсь пройти мимо него к двери, но он преграждает путь.

— Сядь, — приказывает он.

— Иди к лешему.

— Сядь, или я тебя усажу.

В его голосе нет угрозы — только спокойная уверенность. Я понимаю, что он не блефует. Но во мне просыпается упрямство.

— Боишься, что сбегу?

— Ты не сбежишь, — он говорит это так буднично, словно констатирует факт. — Здесь некуда бежать. Лес на десятки километров. Ни дорог, ни людей.

— Отец меня найдёт, — говорю я, хотя сама не уверена.

— Пусть попробует.

Что-то в его голосе заставляет меня присмотреться внимательнее. Кажется, он этого ждёт. Хочет, чтобы отец пришёл.

— Кто ты? — спрашиваю прямо.

Он долго смотрит на меня, словно решая, стоит ли отвечать.

— Тот, кого твой отец предпочёл бы забыть.

— У тебя есть имя?

— Можешь звать меня как хочешь, девочка. Это ничего не изменит.

Он отходит, но я понимаю — бежать некуда. Медленно опускаюсь на край кровати.

— Правила просты, — говорит он. — Не пытайся сбежать — всё равно не получится. Не кричи — никто не услышит. Не сопротивляйся — будет только хуже.

— А если я откажусь следовать твоим правилам?

Он снова приближается, наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметрах от моего. Я чувствую запах его одеколона — дорогого, с хвойными нотками. Странно интимный момент в этом кошмаре.

— Тогда узнаешь, что я могу быть гораздо менее гостеприимным.

Я не отвожу взгляд. Не покажу ему страх. В его глазах мелькает что-то похожее на... уважение?

— Ты псих.

— Возможно, — он выпрямляется. — Привыкай.

Он уходит, закрывая за собой дверь. Щёлкает замок.

Я остаюсь одна в этой комнате-клетке. В свадебном платье, которое теперь кажется погребальным саваном.

Подхожу к окну, смотрю на бесконечный лес. Где-то там, за деревьями, моя прошлая жизнь. Отец, наверное, уже поднял на ноги всю свою армию. Или нет? Вспоминаю его взгляд в свадебном зале — холодный, расчётливый. Он знает этого человека. Знает и... боится?

Илья Романов никого не боится. Но я видела страх в его глазах.

Что же ты натворил, папа? И почему расплачиваться приходится мне?

Глава 3

Долгое время из звуков — только птицы за окном и моё собственное дыхание.

Жду час. Два. Три.

Солнце поднимается выше, заливая комнату золотистым светом. В животе урчит — вчера я почти ничего не ела. Свадебный завтрак остался нетронутым, а после похищения... только вода.

Встаю с кровати. Свадебное платье липнет к телу, мешает свободно передвигаться. Ненавижу его. Иду в примыкающую ванную — хотя бы вода есть. Пью прямо из-под крана, холодная струя обжигает горло.

Возвращаюсь в комнату, иду к двери, дёргаю ручку. Заперто, конечно. Стучу кулаком по дереву.

— Эй! — голос срывается. — Ты там?

Тишина.

— Я знаю, ты меня слышишь!

Бью сильнее, пока костяшки пальцев не начинают ныть. Кричу, пока горло не начинает болеть. Никто не приходит.

К полудню силы на исходе. Сползаю по стене на пол. Это часть его игры — морить меня голодом, сломать волю. Классическая тактика. Но знание этого не делает голод менее реальным.

Заставляю себя встать. Нужно думать, а не жалеть себя. Начинаю методично изучать комнату. Проверяю каждый угол, каждую щель. В углу под потолком — маленькая камера, красный огонёк мигает. Значит, он наблюдает.

Показываю камере средний палец.

Окно. Стекло толстое, двойное, с какой-то плёнкой между слоями. Бью по нему стулом — даже царапины не остаётся. Вентиляционная решётка под потолком слишком узкая, туда не пролезть даже ребёнку.

Я в ловушке. По-настоящему в ловушке.

Около шести вечера слышу шаги. Замок щёлкает. Дверь открывается. Он входит — спокойный, собранный, в тёмной рубашке и джинсах. В руках — одежда.

Бросает её на кровать.

— Переоденься. Потом пойдёшь на кухню.

Хочу броситься на него, выцарапать глаза, но ноги подкашиваются от слабости. Хватаюсь за спинку стула.

— Хочешь есть — будешь готовить, — добавляет он. — Для меня, для моих людей и для себя.

— Твоих людей?

— У меня здесь охрана. Им тоже нужен ужин.

— Я не служанка!

— Нет, — соглашается он. — Ты моя пленница. Что хуже. Переодевайся.

Выходит, но дверь оставляет приоткрытой.

Разворачиваю свёрток — джинсы, белая футболка, серая толстовка. Простая одежда, но чистая. Стягиваю проклятое свадебное платье, швыряю его в угол. Больше никогда не надену белое.

Одежда велика, но это лучше, чем жемчужный корсет.

Выхожу в коридор. Он ждёт, прислонившись к стене.

— Пойдём.

Иду за ним, запоминая путь. Коридор широкий, картины на стенах — дорогие, но безвкусные. И кто их выбирал? Везде камеры. Дом богатый, но холодный.

Кухня огромная — мрамор, нержавеющая сталь, техника последнего поколения. На магнитной планке должны висеть ножи, но их нет. Ящики с замками.

— У тебя час, — говорит он, усаживаясь за барную стойку с ноутбуком. — Продукты в холодильнике. Приготовь что-нибудь съедобное. Надеюсь, умеешь.

Открываю холодильник. Овощи, мясо, сыр, молоко. Всё свежее. Но как готовить без ножей?

— Мне нужен нож, — говорю.

— Обойдёшься.

— Как я нарежу овощи? Зубами?

Он встаёт, достаёт ключ, открывает один из ящиков. Вынимает нож, встаёт у стола.

— Что резать?

Злость закипает, но голод сильнее гордости.

— Помидоры, лук, чеснок. Для соуса.

Он режет быстро, профессионально. Надо же. Но и я не промах. Дома едой занимался повар, но готовка — моё хобби. Особенно после смерти мамы.

Ставлю воду для пасты. В шкафах нахожу спагетти, оливковое масло, специи.

— Ты каждый день будешь морить меня голодом? — спрашиваю, помешивая соус.

— Зависит от твоего поведения.

— А если я откажусь готовить?

— Не будешь есть. Всё просто.

Добавляю соль в кастрюлю. Руки немного дрожат от слабости.

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю, не оборачиваясь.

Молчание.

— Как тебя зовут хотя бы?

Пауза.

— Эмир.

Эмир.

— Ты турок?

— Да.

— Откуда ты знаешь моего отца?

— Готовь.

— Что он тебе сделал?

— Готовь, Алина.

Бросаю пасту в кипящую воду.

— Твоя семья в Турции? Они знают, чем ты тут занимаешься? Похищаешь девушек, которые ни в чём не виноваты…

— Ты виновата. Ты дочь Ильи Романова.

— Это не преступление!

— Для меня — да.

Сливаю пасту, смешиваю с соусом. Запах заставляет желудок сжаться от голода.

— Почему так хорошо говоришь по-русски? — пытаюсь зайти с другой стороны.

— Я родился здесь. В России.

Ещё один кусочек пазла.

Накрываю на стол — две тарелки для нас. Ещё несколько для его людей в соседней комнате.

Эмир пробует пасту, кивает.

— Сойдёт. Можешь есть.

Накладываю себе, ем торопливо, боясь, что он передумает. Паста простая, но после суток голода кажется вкуснее любого ресторанного блюда.

— Помой посуду, — говорит он, когда я доедаю.

— Есть посудомойка.

— Руками надёжней. Научишься ценить простой труд.

— Я в жизни посуду не мыла!

— Тем более пора начать.

Встаю к раковине, включаю воду. Мыло пенится, тарелки скользкие. Одна чуть не падает.

Эмир подходит сзади, смотрит через плечо.

— Воды много льёшь.

— Не учи меня!

— Видишь, принцесса, ты способна на простую работу.

Резко оборачиваюсь. Мы стоим слишком близко — я чувствую тепло его тела, запах одеколона с хвойными нотками. Его взгляд скользит к моим губам.

— Даже не думай, — выдыхаю я.

Мышца на его скуле дёргается. Эмир отступает.

— Вымой пол.

— Что?

— Ты расплескала воду. Вымой пол.

— Я никогда...

— Научишься. Швабра в кладовке.

Нахожу швабру, ведро. Наливаю воду, добавляю моющее средство. Слишком много — пена лезет через край.

Эмир наблюдает, сидя за стойкой.

— На колени, — говорит вдруг.

— Что?

— Шваброй ты только размазываешь. На колени и тряпкой.

— Ты издеваешься?

— Выполняй.

Опускаюсь на колени. Джинсы сразу промокают. Тру пол тряпкой, чувствуя на себе его взгляд.

— Вот твоё истинное место, — комментирует он.

Поднимаю голову, смотрю ему в глаза.

— Тебе нравится унижать женщин? Это делает тебя сильным?

— Женщин — нет. Только тебя.

— Почему? Что я тебе сделала?

— Ты дочь Романова. Этого достаточно.

Бросаю тряпку в ведро, встаю.

— Я не буду больше это терпеть!

Он поднимается, подходит медленно. Хватает за подбородок, заставляя смотреть на него.

— Не путай меня со своим отцом, принцесса. Я не получаю удовольствия от чужой боли. Это просто... необходимость.

В его голосе что-то ломается на секунду. Я вижу проблеск чего-то человеческого, уязвимого.

— А твой отец гордился бы тобой? — спрашиваю тихо.

Он отшатывается, как от удара. В глазах вспыхивает боль, тут же сменяясь яростью.

Резко тянет меня за запястье.

— Достаточно на сегодня.

Ведёт обратно в комнату, толкает внутрь.

— Теперь чтобы поесть, ты должна заслужить еду, — бросает он.

И дверь захлопывается.

Глава 4

На тумбочке — бутылка воды и два яблока. Жест заботы или издевательство?

Сажусь на кровать, обхватываю колени руками. Эмир. Теперь у моего кошмара есть имя. И слабое место — его отец. Что бы ни случилось пятнадцать лет назад, рана всё ещё кровоточит.

Кусаю яблоко, обдумывая план. Я должна бежать.

За окном сгущаются сумерки. Где-то там мой отец. Ищет ли он меня? Или Эмир прав, и я всего лишь неудачная сделка, списанная в убытки?

Нет. Не буду так думать. Я выберусь отсюда. Так или иначе.

Просыпаюсь от тишины. Слишком глубокой, давящей тишины, какой не бывает в городе. Нет гудков машин, голосов прохожих, лая собак. Только шорох ветра в кронах деревьев за окном.

Сколько я здесь? День? Два? Три? Время размазалось в одно сплошное ожидание.

Встаю с кровати, подхожу к окну. Октябрьское солнце льётся сквозь стекло, но не греет. Лес выглядит мирно — золотые и багряные кроны, узкая тропинка, ведущая от дома куда-то вглубь. Но я знаю: это обман. Некуда бежать.

Или есть?

Я начинаю наблюдать.

Утром слышу шаги в коридоре — тяжёлые, размеренные. Эмир встаёт рано, около шести. Потом звуки на кухне — кофемашина, льющаяся вода. Где-то в семь он уходит, как мне кажется, — хлопает входная дверь, ревёт мотор.

Сажусь на кровать, обдумывая. Дверь заперта, окно тоже. Но Эмир не всемогущ. Вчера я видела у него ключи. Один из них — от моей комнаты. Другие — от других дверей в доме?

А что, если есть запасной ключ? Или способ открыть дверь изнутри?

Встаю, иду к двери. Осматриваю замок — обычный, не электронный. Поворотный механизм. В фильмах всегда открывают такие шпилькой или проволокой.

У меня нет ни того ни другого. Да я и не умею.

Оглядываю комнату. Кровать, тумбочка, шкаф, стул. Минимум мебели, минимум предметов. Эмир продумал всё.

Но не всё.

В ванной нахожу металлическую заколку — маленькую, для волос. Интересно, чья? Или он специально оставил? Не думаю.

Возвращаюсь к двери. Вставляю заколку в замок, пытаюсь повернуть. Ничего. Пробую ещё раз — металл скользит, гнётся.

Бросаю заколку на пол. Нужен другой план.

Эмир приходит около полудня. Я слышу его шаги за дверью. Щелчок замка, открывается дверь — и вот он передо мной.

Входит с подносом. На нём — тарелка с бутербродами, стакан апельсинового сока, яблоко. Снова яблоко. Он что, думает, я кролик?

Ставит поднос на тумбочку, но не спешит уходить. Смотрит на меня оценивающе, словно проверяет — не сломалась ли его игрушка.

— Ешь, — говорит коротко. — Тебе нужны силы.

— Для чего? — спрашиваю резко. — Чтобы сидеть взаперти?

Он усмехается — едва заметно, уголком рта.

— Чтобы не заболеть. Мне не нужны лишние проблемы.

Какая трогательная забота. Я фыркаю, отворачиваюсь к окну.

— Заколку я заберу, — добавляет он спокойно, и я замираю. Откуда он знает? — В следующий раз будь изобретательнее.

Наклоняется и подбирает заколку. Встаёт у двери. Я по-прежнему сижу на кровати. Между нами — пара метров и километры недосказанного. Воздух густой от напряжения.

Я встаю, делаю шаг к нему. Потом ещё один. Он не отступает, но я вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются пальцы в кулаки.

— Что случилось с твоим отцом? — спрашиваю тихо.

Его лицо каменеет. Секунду он смотрит на меня так, словно я ударила его. Потом разворачивается и выходит, запирая дверь за собой.

Я снова остаюсь одна.

Смотрю на поднос. Бутерброды с сыром и ветчиной, аккуратно нарезанные. Сок в высоком стакане.

Беру бутерброд, откусываю. Мне нужны силы.

Слышу шаги Эмира в коридоре. Потом на первом этаже. Звук открывающейся двери. Мотор машины. Тишина.

Он уехал?

Иду к окну, смотрю, как чёрный внедорожник исчезает между деревьями. Если он вернётся к вечеру, у меня есть несколько часов.

Несколько часов, чтобы что?

Оглядываю комнату заново. На этот раз внимательнее. Дверь — заперта. Окно — тоже.

Но должен быть способ. Всегда есть способ.

Иду в ванную. Маленькая, белая плитка на стенах, зеркало, раковина, унитаз, душевая кабина. Проверяю окно. А вот здесь не заперто. Как же он так меня недооценил. Окно, конечно, узкое, но я пролезу.

Осматриваю окно. Рама старая, краска облупилась. Когда делали ремонт, его почему-то не поменяли. Пытаюсь открыть — заперто. Но задвижка изнутри, не снаружи.

Сердце колотится. Это шанс.

Тяну задвижку — не поддаётся. Ржавая, заклинило. Пробую ещё раз, изо всех сил. Металл скрипит, но сдвигается. Миллиметр. Ещё один.

Давай, давай...

Задвижка отходит со щелчком. Толкаю раму — окно открывается.

Холодный октябрьский воздух врывается внутрь, и я делаю глубокий вдох. Свобода так близко.

Высовываюсь наружу, оцениваю. Окно выходит на заднюю часть дома. Высоковато, но терпимо. Под окном — трава, опавшие листья. Прыгнуть можно.

Но не сейчас. Сейчас день, слишком светло. Если у Эмира есть камеры или люди поблизости, заметят.

Нужно ждать вечера. Когда стемнеет.

Закрываю окно на задвижку. Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать. Доедаю бутерброд, хотя не чувствую вкуса. Мысли скачут.

Вечером. Когда Эмир вернётся, я подожду, пока он уйдёт спать. Потом вылезу через окно и побегу. В лесу найду дорогу, доберусь до ближайшей деревни или трассы. Кто-нибудь поможет.

Должны помочь.

Смотрю на часы на стене — три часа дня. Ещё несколько часов до темноты.

Жду.

Глава 5

Эмир возвращается ближе к семи вечера. Я слышу его машину, потом шаги внизу. Долгое время он не поднимается.

Я жду. Сердце бьётся так громко, что, кажется, он услышит через стены.

В восемь он, наконец, приходит. Открывает дверь, заходит с тарелкой — рис с овощами, стакан воды. Ставит на тумбочку.

— Ешь, — говорит коротко.

Я беру тарелку, ем молча. Он стоит у двери, смотрит. Я чувствую его взгляд на себе, но не поднимаю глаза.

— Ведёшь себя тихо, — замечает он. — Это хорошо.

Не отвечаю. Доедаю рис.

— Спокойной ночи, — бросает он и уходит, запирая дверь.

Я выдыхаю.

Жду ещё час. Слушаю звуки дома — его шаги в коридоре, скрип ступенек, двери. Потом тишина. Он в своей комнате? Или ушёл куда-то?

Неважно. Времени нет.

Встаю, иду к шкафу. Открываю — там висят несколько вещей. Мужские рубашки, джинсы. Достаю толстый серый свитер — слишком большой, рукава болтаются, но тёплый. Натягиваю поверх футболки.

На полке нахожу тёмную кепку. Беру и её — может пригодиться, чтобы закрыть светлые волосы.

Еда. Проверяю тумбочку — осталось одно яблоко. Засовываю в карман. Больше ничего нет.

Иду в ванную. Закрываю дверь — вдруг он придёт проверить? Открываю окно. Холодный воздух ударяет в лицо. За окном почти темно — только бледный свет луны сквозь облака.

Высота небольшая. Справлюсь.

Подтягиваюсь, просовываю голову и плечи в окно. Узковато, но вполне пролезаю. Сгорбленная, сажусь на подоконник, свесив ноги наружу. Руками держусь за раму.

Под ногами — узкий карниз, сантиметров двадцать шириной. Дальше — прыжок вниз.

Сердце колотится так, что больно в груди. Делаю глубокий вдох. Отпускаю раму, встаю на карниз. Шатаюсь — почти падаю, но ловлю равновесие.

Отталкиваюсь, потом прыгаю.

Полёт длится секунду. Приземляюсь в кучу листьев и старой травы. Удар, хруст веток. Резкая боль прошивает правую лодыжку — я кричу, но зажимаю рот рукой.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Ногу подвернула. Я пытаюсь встать — боль обжигает, но нужно терпеть. Главное, чтобы не перелом. Наверное, просто ушиб.

Встаю, хромаю пару шагов. Больно, но идти можно.