Синдром чужого тепла

Глава 2. Тень на балконе

Квартира Веры Андреевны Калининой находилась на пятнадцатом этаже сталинской высотки на Котельнической набережной. Это была наследственная жилплощадь, доставшаяся ей от деда, известного советского психиатра, чей портрет до сих пор висел в актовом зале Института имени Сербского. Квартира была велика для одного человека, но Вера никогда не испытывала желания съехать или разменять ее. Ей нравилось это пространство, наполненное историей, запахом старых книг и особым, густым воздухом, какой бывает только в домах с высокими потолками и вековой лепниной. Здесь было где дышать. И здесь было где прятаться от мира.

В тот вечер, вернувшись из колонии, она долго стояла в прихожей, не в силах заставить себя включить свет. Сумка соскользнула с плеча и упала на дубовый паркет с глухим стуком. Пальто она сняла, но повесить его в шкаф не смогла — просто перебросила через спинку антикварного стула, что было для нее вопиющим нарушением собственного перфекционизма. Вера прошла в гостиную, не разуваясь, и остановилась у огромного, во всю стену, окна. Москва лежала перед ней, усыпанная миллионами огней. Яуза черной лентой огибала высотку, вдалеке мерцали звезды кремлевских башен. Красивый, равнодушный город. Она прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как жар, бушевавший внутри, медленно отступает, побежденный стужей февральской ночи.

«Вы чувствуете, что я прорастаю в вас, как корни дерева прорастают в трещины асфальта».

Его голос до сих пор звучал в ушах. Не просто как воспоминание, а как физическое присутствие, словно Артур Штерн стоял за ее спиной, дышал в затылок. Вера резко обернулась. Гостиная была пуста. Только тени от уличных фонарей колыхались на стенах, создавая причудливый театр. Она усмехнулась собственной нервозности. Профессор Калинина, светило криминальной психологии, боится теней в собственной квартире. Дожилась.

Она заставила себя пройти на кухню, достать из холодильника початую бутылку белого вина и налить полный бокал. Вино было кисловатым, но освежающим. Сделав несколько глотков, Вера почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Она вернулась в гостиную, села в свое любимое кресло — старое, вольтеровское, с продавленной спинкой, помнившей еще ее деда, — и уставилась на папку с делом Штерна, которую принесла с собой. Папка лежала на журнальном столике и, казалось, пульсировала, как живое существо, требуя внимания. Но Вера не могла заставить себя открыть ее. Не сейчас.

Вместо этого она взяла телефон и набрала номер. Гудки шли долго, тягуче. Наконец, на том конце провода раздался сонный, недовольный голос:

— Калинина, у тебя совесть есть? Первый час ночи.

Это был Олег Михайлович Гущин, ее бывший научный руководитель, а ныне — заведующий кафедрой криминальной психологии и по совместительству единственный человек, которому Вера могла доверить свои профессиональные сомнения. Ему было под шестьдесят, он был ворчлив, циничен и обладал энциклопедическими знаниями о темных уголках человеческой души. Их отношения давно переросли формат «учитель — ученица» и стали чем-то похожим на дружбу, замешенную на сарказме и взаимном уважении.

— Олег Михалыч, простите ради бога, — Вера потерла переносицу. — Но вы мне нужны. Срочно.

— Срочно — это когда пожар или труп, — проворчал Гущин. — А у тебя что? Опять твой архитектор-душитель спать не дает?

Вера промолчала. Это молчание было красноречивее любых слов. На том конце провода послышался тяжелый вздох, шорох одеяла и звук зажигаемой спички. Гущин закурил, что означало высшую степень его вовлеченности.

— Ну, рассказывай, — сказал он уже другим, более мягким тоном. — Что он сегодня вытворил?

— Он написал письмо своей убитой невесте, — ответила Вера, глядя на темный экран телевизора, в котором отражался ее собственный силуэт. — И дал мне его прочесть.

— И что же? Сопли в сахаре? Манипулятивная дрянь?

— В том-то и дело, что нет. Это было… — она запнулась, подбирая слово. — Опустошающе честно. Слишком честно. Там была ненависть, боль, признание своей зависимости. И знаете, что самое страшное? Я почувствовала, что начинаю ему верить.

Гущин хмыкнул. В трубке раздалось шипение выдыхаемого дыма.

— Вер, я тебя двадцать лет знаю. Ты — лучший диагност из всех, кого я учил. Если ты что-то чувствуешь, это не просто так. Но именно это меня и пугает. Ты же помнишь случай с Петренко?

Вера помнила. Петренко был серийным насильником, которого она консультировала семь лет назад. Тогда она тоже начала сомневаться, тоже видела в его глазах проблески раскаяния. А потом он вышел по условно-досрочному и через месяц совершил новое преступление. Вера тогда чуть не ушла из профессии. Именно Олег Михайлович вытаскивал ее из той ямы, заставлял не бросать практику, доказывая, что ошибки — это часть пути.

— Помню, — тихо сказала она.

— Так вот, сходство есть, но есть и отличие. Петренко был примитивным хищником, а этот твой Штерн — зверь высокоорганизованный. А с такими, знаешь ли, сложнее всего. Их интеллект становится их оружием. Он зеркалит тебя, подстраивается, говорит то, что ты хочешь услышать, но облекает это в форму такой изысканной рефлексии, что ты невольно покупаешься. Ты уверена, что это не перенос?

Переносом в психоанализе называли феномен, когда пациент проецирует на терапевта чувства, которые испытывал к значимым фигурам своего прошлого. Но был и контрперенос — когда терапевт начинает испытывать к пациенту чувства, выходящие за рамки профессиональных. Именно этого Вера боялась больше всего.

— Не знаю, — честно ответила она. — Сегодня он сказал фразу, которая меня подкосила. Он сказал, что мой страх делает меня живой. Впервые за долгое время — живой. И знаете, Олег Михалыч, он прав. Я действительно чувствую себя живой, когда нахожусь с ним в одной комнате. Это как наркотик. Я жду этих сессий. Я готовлюсь к ним не как ученый, а как… — она осеклась, не в силах произнести слово «женщина».

— Плохо дело, — резюмировал Гущин после долгой паузы. — Очень плохо. Ты вляпалась, Вер. И знаешь, что я тебе скажу как друг, а не как коллега? Тебе нужно отстраниться от этого дела.

— Я не могу, — возразила Вера. — Я связана контрактом с его адвокатами. И потом, если он действительно невиновен, то я — его единственный шанс.

— А если виновен? Что, если он именно этого и добивается? Влюбить в себя тюремного психолога, чтобы она, ослепленная чувствами, написала нужное заключение? А когда он выйдет, ты станешь его следующей жертвой? Ты думала об этом?

Конечно, она думала. Эта мысль просыпалась вместе с ней каждое утро и засыпала последней. Она анализировала ее с точки зрения статистики, психопатологии, личностных профилей. Но одно дело — думать, и совсем другое — чувствовать, как холодок ужаса смешивается с горячей волной предвкушения.

— Я буду осторожна, — сказала она, понимая, как жалко это звучит.

— Осторожна она будет, — передразнил Гущин. — Ладно, слушай сюда. Завтра я подниму свои старые связи в следственном комитете. Попробую достать материалы дела, которые не вошли в официальный допуск. Может, там есть что-то, что прольет свет. А ты, будь добра, включи наконец свой знаменитый холодный разум. Отдели зерна от плевел. Чувства — в сейф, логику — на стол. Договорились?

— Договорились, — слабо улыбнулась Вера.

— И еще. Сходи куда-нибудь. В театр, в ресторан, к подруге. Развейся. Твой отшельнический образ жизни до добра не доведет. Когда ты в последний раз была на свидании?

— Олег Михалыч, вам ли не знать, что личная жизнь психолога — это миф?

— Вот только не надо мне тут свои профессиональные мантры читать, — отрезал Гущин. — Ты — молодая, красивая баба. Веди себя соответственно. Все, я спать. Завтра позвоню.

Он отключился, не прощаясь. Вера отложила телефон и допила вино прямо из бокала, чувствуя, как алкоголь растекается теплом по венам. Гущин был прав во всем. Кроме одного: она не могла просто взять и «развеяться». Весь ее мир сузился до одного человека, до одного дела. Она посмотрела на папку. Нет, не сейчас. Сейчас ей нужно было что-то другое.

Она встала, прошла в спальню и достала из шкафа старый, потертый альбом с фотографиями. Это было ее тайное убежище, ее машина времени. Она листала тяжелые страницы, вглядываясь в лица. Вот ее отец, молодой, смеющийся, держит ее, пятилетнюю, на плечах. Вот мама в купальнике на пляже в Юрмале, счастливая, беззаботная. Вот их дом, старый, деревянный, еще до переезда в Москву. А вот фотография, которую она искала. Университетская вечеринка. Ей двадцать два. Она стоит в обнимку с мужчиной, с которым у нее был первый, отчаянный, глупый роман, закончившийся ничем. Она смотрит на себя тогдашнюю и не узнает. Где та девушка, которая верила в простые истины, в любовь, в счастливый финал? Она исчезла, растворилась в бесконечной череде протоколов, допросов, тестов Роршаха и лицевых дуг Беттса. Ее место заняла та, кто умеет читать ложь по движению зрачка и определять психопатию по холодному тону голоса. Но та, прежняя, похоже, не умерла до конца. Она просто спала. И разбудил ее тот, кому спать было категорически нельзя.

С этой мыслью Вера захлопнула альбом и решительно направилась в ванную. Горячий душ немного привел ее в чувство. Она долго стояла под тугими струями, смывая с себя запах тюремной хлорки и липкое ощущение чужого взгляда. Вытершись жестким полотенцем, она надела любимую пижаму — простую, хлопковую, в синюю полоску — и легла в постель. Но сон не шел. Она ворочалась с боку на бок, пытаясь отключить внутренний монолог. Перед глазами стояло лицо Артура. Вот он сидит в кресле, откинувшись на спинку. Вот его руки с длинными пальцами лежат на подлокотниках. Вот его губы шепчут: «Вы чувствуете...».

Вера застонала и перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он делал с ней. И в то же время эта ненависть была лишь оборотной стороной чего-то другого, темного и жадного, что просыпалось в ней всякий раз, когда она о нем думала. Она представила себе их следующую встречу. Как она войдет в кабинет. Как он посмотрит на нее. Как они начнут говорить, и каждое его слово будет падать в ее душу, как камень в темный колодец, вызывая круги на воде. Она представила, как он встает с кресла, подходит к ней, сокращая дистанцию до нуля. Как его рука касается ее щеки. Это была опасная игра воображения, и Вера знала, что проигрывает в ней вчистую.

Наконец, около четырех утра, она провалилась в тяжелое, беспокойное забытье. Ей снился странный сон. Она стояла на краю огромного замерзшего озера. Лед был прозрачным и черным, как обсидиан. Под ним, в толще воды, плавали какие-то неясные фигуры. Она знала, что должна идти по льду, чтобы добраться до противоположного берега, где кто-то стоял и манил ее рукой. Она сделала шаг. Лед треснул под ногами, но выдержал. Она сделала второй, третий. Трещины разбегались от ее шагов во все стороны, образуя причудливый узор. Вдруг она увидела, что фигура на том берегу — это Артур. Он улыбался ей, но улыбка была неживой, застывшей. Он протягивал к ней руки. И тут лед под ней проломился, и она полетела в ледяную воду, которая сомкнулась над головой, не оставив ни единого шанса на спасение. Она пыталась кричать, но вода заполняла рот, горло, легкие...

Вера проснулась от собственного крика. Сердце колотилось, как бешеное. Постель была смята, простыня влажная от пота. За окном занимался серый, мутный рассвет. Она села на кровати, обхватив колени руками. Пять утра. Второе дыхание бессонной ночи. Она поняла, что больше не уснет. Остаток ночи она провела в кресле у окна, закутавшись в плед и глядя, как над Москвой медленно разгорается зимний день.

Утро началось с кофе. Крепкого, черного, без сахара. Вера выпила целую кружку, прежде чем почувствовала себя способной функционировать. День предстоял тяжелый. По расписанию у нее была консультация в Институте, лекция для ординаторов, а вечером — разбор одного сложного случая из Пермской колонии, который ей переслали для экспертного заключения. Но все это теперь казалось суетой, ширмой, за которой она пряталась от главного — от дела Штерна.

Она оделась особенно тщательно, словно броня могла защитить ее от собственных мыслей. Строгий черный костюм, белая блуза, заколотые на затылке в тугой узел волосы. Никаких украшений, кроме крошечных сережек-гвоздиков. Лицо бледное, под глазами залегли тени. Она подкрасила ресницы и тронула губы нюдовой помадой. Из зеркала на нее смотрела женщина, которую она хорошо знала: собранная, компетентная, холодная. Идеальный профессионал. Но где-то там, в глубине зрачков, пряталась та, другая, которую она видела в старом альбоме. Испуганная, растерянная, живая.

В Институте ее встретил привычный гул. Студенты, ординаторы, коллеги в белых халатах. Все куда-то спешили, размахивали бумагами, обсуждали диагнозы. Вера шла по коридору, кивая знакомым, но не останавливаясь. Ей нужно было в свой кабинет — маленькую комнатушку на четвертом этаже, заставленную книгами так, что оставался лишь узкий проход. Там ее уже ждал пациент — молодой человек с обсессивно-компульсивным расстройством, направленный на судебную экспертизу. Скучный, рутинный случай. Ничего общего с тем, что занимало ее мысли. Она провела консультацию на автопилоте, задавая стандартные вопросы, делая пометки в карте. Пациент был благодарным слушателем, но Вера чувствовала раздражение. Его проблемы казались ей мелкими, надуманными. Она одернула себя. Это было еще одним тревожным симптомом. Профессиональное выгорание? Или же контраст был слишком велик? Там, в колонии, она балансировала на лезвии ножа, здесь же — ходила по ровному асфальту. Человеческая психика устроена так, что всегда выбирает бурю вместо штиля, если штиль означает пустоту.

После лекции, которую она прочитала, по обыкновению, блестяще, но без огонька, Вера заперлась в кабинете и наконец позвонила Гущину. Он ответил сразу, словно ждал звонка.

— Ну что, есть новости? — спросила она без предисловий.

— Есть, и они тебе не понравятся, — голос у него был мрачнее обычного. — Я поднял свои старые контакты в МВД. Переговорил с одним отставным опером, который вел это дело. Он сказал мне то, чего нет в официальных бумагах. Штерн, оказывается, проходил свидетелем еще по одному делу. Десять лет назад, в Питере.

— По какому делу? — Вера почувствовала, как внутри все холодеет.

— Девушка, его однокурсница по архитектурному. Покончила с собой, выбросилась из окна общежития. Тогда все списали на несчастную любовь и депрессию. Но соседи по комнате говорили, что она была одержима Штерном, а он ее жестоко отшил. Прямо перед смертью она кричала, что он «выпил ее душу». Дело замяли, родители девушки были простыми людьми, шум поднимать не стали. Но осадочек, как говорится, остался.

Вера молчала, переваривая информацию. Еще одна женщина, еще одна смерть, и снова рядом — Артур. Совпадение? Она не верила в такие совпадения.

— Это еще не все, — продолжил Гущин. — Тот опер сказал, что Ирина Мезенцева перед смертью обращалась в полицию. Дважды. Хотела написать заявление об угрозах.

— Каких угрозах? — голос Веры дрогнул.

— Физической расправе. Но оба раза забирала заявление, говорила, что сама виновата, что любит его. Классический синдром жертвы. И последнее. За день до убийства она была у нотариуса и составила новое завещание. Все ее имущество отходило какому-то благотворительному фонду, а Штерн из завещания был вычеркнут полностью.

Вера прикрыла глаза. Картина начинала складываться. Артур узнает, что любовница лишает его наследства, приходит к ней, происходит ссора, он убивает ее в припадке ярости... Но что-то в этой картине было не так. Слишком просто. Слишком прямолинейно. Если он так умен, как она думала, разве стал бы он действовать столь грубо? И потом, если он хотел ее денег, зачем было доводить до убийства? Он же понимал, что станет первым подозреваемым. Нет, здесь было что-то другое, какая-то изнанка, которую она пока не видела.

— Олег Михалыч, спасибо за информацию, — медленно произнесла она. — Это многое объясняет, но и многое запутывает.

— Запутывает? — хмыкнул Гущин. — Да тут, по-моему, все яснее ясного. Он — абьюзер, манипулятор и, скорее всего, убийца. Доведал одну девушку до суицида, убил вторую. А третьей можешь стать ты.

— А вот с этого места поподробнее, — Вера почувствовала, как в ней просыпается профессиональный азарт, замешанный на какой-то болезненной обиде. — Почему вы так уверены, что тот случай в Питере — его вина? Может, у девушки действительно была депрессия? Это частая история в студенческой среде.

— Вер, ты его адвокат или психолог? — Гущин повысил голос. — Ты должна быть объективной, а ты ищешь ему оправдания! Ты сама слышишь себя со стороны? Это же классический контрперенос, причем в самой опасной его форме — эротизированной.

— Я не ищу ему оправданий! — вспыхнула Вера. — Я просто хочу докопаться до истины! Истина, Олег Михалыч, это то, чему нас учили. А не слепая вера в полицейские протоколы.

В трубке повисла тяжелая пауза. Вера понимала, что перегнула палку, нагрубила человеку, который искренне за нее переживал.

— Простите, — сказала она, смягчившись. — Я не должна была срываться. Просто это дело... оно слишком личное для меня. Я не знаю почему.

— Потому что ты одна, — жестко ответил Гущин. — Потому что твоя личная жизнь — это работа, а работа — это сплошные монстры и маньяки. И когда появляется монстр с умными глазами и бархатным голосом, ты, изголодавшаяся по нормальному общению, принимаешь его манипуляцию за любовь. Это элементарная психогигиена, Вер. Тебе нужен мужик. Настоящий. Живой. Теплый. А не этот... фантом в тюремной робе.

Слова были грубыми, но Веру они странным образом отрезвили. Гущин говорил то, что она сама боялась себе сказать.

— Я подумаю над вашим советом, — сухо ответила она. — А сейчас мне нужно работать.

Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Разговор оставил горький осадок. Гущин, при всем своем опыте и проницательности, смотрел на ситуацию слишком плоско. Он видел только факты: две мертвые женщины, один подозреваемый. Но Вера знала, что человеческая душа — это не уравнение с одним неизвестным. Там есть еще множество переменных, которые нужно учитывать.

Она достала из портфеля папку с делом Штерна и наконец открыла ее. На этот раз она решила смотреть не на сухие строки протоколов, а на фотографии. Фотографии с места преступления, которые она изучала уже десятки раз. Она разложила их на столе, как пасьянс, и склонилась над ними. Вот спальня Ирины Мезенцевой. Кровать с измятым бельем. Тело на полу, в неестественной позе. Лицо закрыто простыней, но видна рука с обломанными ногтями. На шее — след странгуляционной борозды от шелкового шарфа. Вот крупный план шарфа. Шарф был завязан сложным узлом, почти морским. Вера взяла лупу и снова, в сотый раз, вгляделась в узел. Он был затянут на затылке жертвы, концы шарфа свободно свисали. И вдруг она заметила то, на что раньше не обращала внимания. Узел был двойным, но завязан он был так, что основное давление приходилось на левую сторону шеи. Асимметричный узел. Так обычно душат левши.

Вера откинулась на спинку стула. В материалах дела значилось, что Артур Штерн — правша. Это было зафиксировано в его медицинской карте, это подтверждал его адвокат. Если убийца — левша, то Артур не мог задушить Ирину. Или мог, но это было бы крайне неудобно, и характер повреждений на шее был бы иным. Она снова схватила телефон и набрала номер Гущина.

— Олег Михалыч, простите, что снова беспокою. Но у меня вопрос: в деле есть информация, что Ирина была левшой?

— Левшой? — Гущин задумался. — Кажется, да. В одном из протоколов допроса ее матери упоминалось, что дочь с детства переучивали, но она все равно все делала левой. А что?

— Узел на шарфе. Он завязан на левую сторону. Левша задушил бы именно так. Артур — правша. Это может быть важной деталью.

— Или это может быть инсценировкой, — парировал Гущин. — Если он так умен, как ты думаешь, он мог нарочно завязать узел левой рукой, чтобы отвести подозрения.

— В состоянии аффекта? — усомнилась Вера. — Когда adrenaline зашкаливает, когда вокруг крики, шум? Вряд ли человек способен на такие холодные расчеты.

— Он — не просто человек, Вер. Он — психопат, помни об этом.

— Вот именно поэтому мне нужно с ним встретиться еще раз. И как можно скорее. Я запрошу внеплановую сессию.

— Ты сумасшедшая, — резюмировал Гущин. — Но я знаю, что тебя не остановить. Просто будь аккуратна. И не делай глупостей.

Он отключился. Вера сидела над фотографиями, и ее сердце колотилось в каком-то странном, лихорадочном ритме. Она нашла зацепку. Пусть крошечную, но зацепку, которая могла означать, что Штерн говорил правду. Или, напротив, эта зацепка могла быть искусно расставленной ловушкой, в которую она с радостью шла. Кто же он? Жертва или хищник? Невиновный мученик или гениальный актер? Ответ мог дать только он сам.

Вера решила не ждать следующей недели. Она позвонила в администрацию колонии и, используя свои связи и статус, договорилась о внеочередном посещении на завтрашнее утро. Чиновник на том конце провода был удивлен, но препятствовать не стал — имя Калининой имело вес в этих кругах. Положив трубку, она почувствовала одновременно страх и возбуждение. Она увидит его завтра. Всего через несколько часов. И на этот раз она будет во всеоружии.

Остаток дня прошел как в тумане. Вера механически выполняла свою работу, отвечала на письма, подписывала документы, но мысли ее были далеко. Она репетировала предстоящий разговор, прокручивала в голове вопросы, которые задаст, реакции, которые он может выдать. Она готовилась к поединку, понимая, что ставка в этом поединке — не только ее профессиональная репутация, но и нечто гораздо более личное. Ее рассудок. Ее сердце. Возможно, ее жизнь.

Вечером, вернувшись домой, она не стала ужинать. Аппетита не было. Вместо этого она переоделась в спортивный костюм и впервые за долгое время вышла на пробежку вдоль набережной. Морозный воздух обжигал легкие, ветер хлестал по лицу, заставляя глаза слезиться. Она бежала быстрым, неровным темпом, словно пытаясь убежать от самой себя, от своих навязчивых мыслей. Набережная была пустынна, только редкие прохожие, укутанные в шарфы, спешили по домам. Она бежала мимо спящих кораблей, пришвартованных к причалам, мимо темных громад мостов, мимо светящихся окон, за которыми текла чужая, неведомая ей жизнь. Жизнь, в которой не было места преступлениям, манипуляциям и смертельным играм разума. Жизнь, о которой она когда-то мечтала.

Пробежка не помогла. Физическая усталость не принесла душевного покоя. Вернувшись в квартиру, она долго стояла под контрастным душем, чередуя ледяную и горячую воду, пытаясь привести нервы в порядок. Потом заварила себе травяной чай и села к окну. Спать не хотелось. Она знала, что ночь будет бессонной. Слишком много мыслей роилось в голове.

Она снова и снова прокручивала в памяти их последнюю встречу. Его голос, его жесты, его взгляд. Письмо, написанное им. Это странное, разрывающее душу признание в любви и ненависти. Он дал ей его прочесть, он не побоялся открыться перед ней. Или это тоже было частью игры? Где заканчивалась правда и начинался театр?

Внезапно ей в голову пришла идея. Она подошла к книжному шкафу и достала с полки тяжелый том — «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам». Открыла главу, посвященную диссоциальному расстройству личности. То, что в народе называют психопатией. Она знала эту главу почти наизусть, но сейчас ей нужно было свериться с критериями. «Неспособность соблюдать социальные нормы», «склонность к обману и манипулированию», «импульсивность», «раздражительность и агрессивность», «безрассудное пренебрежение безопасностью», «безответственность», «отсутствие раскаяния». Она мысленно прикладывала каждый пункт к Артуру. Подходил ли он под это описание? Да, безусловно. Но были нюансы. Он не был импульсивным, напротив, каждое его действие было выверено и продумано. Он не был агрессивен в привычном смысле, скорее — пассивно-агрессивен, что говорило о высоком интеллекте. И, самое главное, раскаяние. Он говорил о нем, он писал о нем. Пусть это раскаяние было смешано с ненавистью, пусть оно было амбивалентным, но оно присутствовало. А настоящий психопат не способен на раскаяние по определению, для него это пустой звук, слово, лишенное внутреннего смысла.

Вера захлопнула книгу. Сухие диагностические критерии не давали ответа. Она имела дело с пограничным случаем, с личностью, которая не укладывалась в прокрустово ложе стандартных классификаций. И именно это делало его таким опасным. И таким притягательным.

Она снова посмотрела на часы. Полночь. До встречи с ним оставалось десять часов. Десять часов ожидания, сомнений, страхов. Она прошла в спальню и легла, не выключая свет. Ей было страшно оставаться в темноте наедине со своими мыслями. Она лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам дома. Где-то наверху играла музыка, слышались приглушенные голоса. За окном шумел ветер. Квартира жила своей жизнью, наполненная шорохами и тенями. Вера вдруг остро почувствовала свое одиночество. Оно было почти физическим, как холод, пронизывающий до костей. Она обняла подушку, свернулась калачиком, пытаясь согреться. Но тепло не приходило.