Мишкина Империя

Она сказала это спокойно и не глядя на мужа, и в комнате на секунду стало очень тихо. Отец потёр бороду.

— Ну, — сказал он. — Ладно.

Он сказал «ладно» тем тоном, каким уступают не доводу, а жене, и Миша понял, что выиграл, и обрадовался.

Вызвали лейб-медика. Лейб-медик был стар, суховат и выслушал изложение мальчика с лицом человека, которому объясняют устройство его собственного дома. Потом, впрочем, задал два дельных вопроса, из чего Миша заключил, что старик умнее, чем показывает.

— Составьте список, — сказал отец. — Кого, когда, что писать. И чтобы без цирка. Никаких консилиумов, никаких немцев, ничего этого я в доме не потерплю.

— Разумеется, ваше величество.

— И меня в свои списки не пишите.

— Папа́…

— Меня, — сказал отец с удовольствием, — мерить нечего. Я и так весь на виду.

Он развёл руками, показывая, до какой степени он весь на виду, и мама засмеялась, и Ксения, заглянувшая в дверь, спросила, над чем смеются, и стало шумно, и разговор кончился.

Лейб-медик записал на листке пять имён.

Миша ушёл довольный. У него получилось с первого раза, без скандала, за один вечер, и он думал по дороге, что взрослые в этом веке гораздо сговорчивее, чем принято считать.

Он не пересчитал имена в списке.

* * *

Агафья Тихоновна принесла чай в понедельник вечером, поставила стакан и не ушла.

Она стояла у стола, комкая передник, и Миша, поднявший на неё глаза, сначала подумал, что случилось что-то с Ольгой.

— Что?

— Ваше высочество, — сказала Агафья. — Я вам письмо принесла.

Она достала его из-под передника — сложенный вчетверо лист серой бумаги, обтёршийся на сгибах до дыр.

— От племянницы. От Прасковьи. Гущина она по мужу, в Сычёвке живёт, Козловского уезда.

— Давно?

— Третье. — Агафья смотрела в стол. — С февраля пишет.

— И вы молчали?

— А что говорить-то. — Она пожала плечами. — Просить стыдно.

Миша развернул лист.

Читать было трудно. Не почерк — почерк как раз был хороший, ровный, учительский. Трудно было другое.

«Милая тётенька Агафья Тихоновна, кланяюсь вам и сообщаю, что живём мы плохо».

Дальше шло, как живут.

Ржи не осталось с осени. Хлеб пекут с мякиной, а у кого нет и мякины, тот с лебедой. Ссыпной магазин пустой — ссыпали в него в позапрошлом году и с тех пор не ссыпали. Корову свели ещё в январе. Муж ушёл в Козлов на заработки в марте, к севу не вернулся и не пишет, и жив ли, неизвестно.

Фельдшер уехал в город и не вернулся.

Ссуда объявлена. Выдают по спискам. Списки составляет волостной писарь.

«В список нас не внесли, по каковой причине, нам неизвестно».

Миша остановился на этой строке.

Он перечитал письмо с начала, теперь уже иначе, и увидел то, что просмотрел с первого раза.

Письмо было написано двумя людьми.

Первая половина шла бабьим голосом: живём плохо, корову свели, мужа нет. А потом, ближе к середине, речь выпрямлялась. Появлялись «по каковой причине», «ссыпной магазин», «недоимка отсрочена, однако взыскивается». Тридцатичетырёхлетняя баба, не умеющая читать, не говорит «недоимка отсрочена, однако взыскивается». Так говорит человек, который сидел на волостном сходе и слушал, что там читали вслух.

За Прасковью писал кто-то грамотный. И этот кто-то, диктуя, вставлял в письмо не только её слова.

Значит, в Сычёвке есть человек, который знает, как всё устроено.

— Вы читали? — спросил Миша.

— Мне читали. Горничная. — Агафья помолчала. — И ещё Ольга Александровна читали. По складам.

Миша поднял голову.

— Ольга?

— Она сама взяла. Я не давала. — Агафья наконец посмотрела на него. — Она до половины дочла и спрашивает: тётя Агафья, а что такое мякина. Я говорю — солома, барышня, шелуха от зерна. А она говорит: а зачем её едят.

Миша молчал.

— Я ей сказала — от бедности. — Агафья опять уставилась в стол. — А про то место, где написано, что двое померли, я ей не дала дочитать.

В комнате было тепло. Стакан на столе остывал.

— Агафья Тихоновна, — сказал Миша. — По отчёту в Козловском уезде ссуда выдана полностью. Ещё в марте.

Она подняла брови.

— Кем выдана?

— Так написано в бумаге. Которую читает государь.

Агафья долго это обдумывала.

— Ну, — сказала она наконец. — Стало быть, они от сытости мякину жуют.

Она сказала это без злобы и без иронии, просто сложив одно с другим, как складывают счёт за керосин, и от этого стало нехорошо.

— Вы пошлите им денег, ваше высочество, — прибавила она. — Хоть сколько. Я бы сама, да у меня тридцать два рубля всего, я послала уже двенадцать в марте, а дошло ли, не пишут.

Миша встал и подошёл к бюро.

Денег у него было немного. Великому князю тринадцати лет от роду денег на руки не давали — давали на мелкие расходы, и мелкие расходы копились в верхнем ящике вперемешку с перьями. Он сосчитал: сорок один рубль с копейками.

Он отдал всё.

И, отдавая, знал совершенно точно, что делает единственную бесполезную вещь из всех возможных. Хлеб в уезд уже отправили. Ссуду в уезд уже выдали. По бумаге туда ушло столько, что сорок один рубль не виден даже в десятом знаке. Деньги там были. Деньги там, судя по всему, и остались — просто не у Прасковьи Гущиной.

Он это понимал и всё равно отдал, потому что объяснить это женщине, у которой племянница третий месяц ест лебеду, было нельзя.

— Прохор Саввич отправит, — сказал он. — Скажите ему, что я велел.

Агафья поклонилась и пошла к двери.

— Агафья Тихоновна.

— Что, батюшка?

— Кто ей пишет письма?

Агафья задумалась.

— Учительша, — сказала она. — При школе там девушка живёт, из городских. Прасковья писала осенью, что учительша всем пишет, кто попросит, и денег не берёт.

Прохор, забиравший поднос, выслушал поручение молча.

— Дойдёт? — спросил Миша.

— Дойдёт, ваше высочество, — сказал Прохор. — Половина дойдёт.

* * *

Аркадия он нашёл на другой день, в буфетной, и увёл в коридор, потому что при других разговаривать не хотел.

Аркадию было пятнадцать или шестнадцать — точно он не знал, а спрашивать было поздно. Рыжеватый, быстрый, с той особенной лакейской ловкостью, которая на самом деле есть просто ум, которому не дали другого применения.

— Мне нужны газеты, — сказал Миша.

— Какие изволите? Я к утру принесу, у Николая Петровича всё есть.

— Не эти. Мне нужны тамбовские. Губернские ведомости и какие там есть частные. За февраль, март и апрель, все номера.

Аркадий моргнул.

— Тамбовские, — повторил он.

— И справочные цены на рожь. По Козловскому уезду и по трём соседним, за те же месяцы. Там их печатают, в этих же газетах, мелким шрифтом, в конце.

— Так.

— И ещё. — Миша помолчал, потому что тут начиналось то, чего он сам ещё не понимал. — Про вагоны. Что отправлено в Козлов, когда пришло, когда разгрузили. Если такое где-нибудь пишут.

Аркадий поднял глаза к потолку и что-то там посчитал.

— Официально, — сказал он, — это через канцелярию. Недели три. И спросят, зачем.

— А неофициально?

— К ужину поставить или завтра утром?

Миша посмотрел на него.

— Что тебе за это нужно?

— Три рубля.

— Себе?

— Мне двугривенный, — сказал Аркадий с достоинством. — Остальное телеграфисту на станции и человеку при конторе. Даром никто не работает, ваше высочество, а если даром работает, то и врёт даром.

Миша дал три рубля.

Аркадий спрятал их и не ушёл.

— И ещё одно, — сказал он.

— Ну?

— Если из этого выйдет настоящее дело, — Аркадий смотрел прямо, без всякой лакейской повадки, — вы меня обратно в буфетную не задвиньте. Я не прошу вперёд. Я прошу — если выйдет.

— Выйдет — не задвину.

— Записать бы, — сказал Аркадий.

— Я помню лучше, чем записываю.

— Все так говорят, — сказал Аркадий, и Миша впервые за неделю засмеялся по-настоящему.

Прохор, вышедший из-за поворота, увидел, как лакей выходит от великого князя, пряча деньги, и остановился.

Он ничего не сказал. Он просто постоял, посмотрел вслед Аркадию, потом на Мишу, и в лице у него отразилось спокойное понимание того, что дом, который он выстраивал пятнадцать лет, начал разрушаться и что произойдёт это быстро.

Газеты легли на стол в среду вечером. Стопкой в ладонь толщиной, пахнущие типографией и чужим домом.

Миша разложил их по числам и взялся за последние страницы, где мелким шрифтом, между объявлениями о продаже лошадей и оповещениями о торгах, печатались справочные цены.

Рожь, за пуд, по Козлову.

Февраль — рубль пять. Март — рубль двенадцать. Первая неделя апреля — рубль двадцать. Третья неделя апреля — рубль тридцать пять.

Он выписал это на отдельный лист. Потом нашёл соседние уезды.

Липецкий — рубль пятнадцать. Лебедянский — рубль восемнадцать. Усманский — рубль десять.

Он смотрел на четыре числа и чувствовал знакомое, почти забытое за эти дни ощущение — то самое, ради которого он двадцать лет ходил на работу.

Цифры начали разговаривать.

Он взял чистый лист и попробовал восстановить по памяти сводку, которую отец забрал в понедельник. Получилось скверно. Он помнил обороты, помнил, что числа были круглые, но не помнил, какие именно, и злился на себя так, что чуть не порвал лист. Двадцать лет он объяснял людям, что память — не источник. И вот сидит и восстанавливает документ по памяти, потому что другого способа нет.

Всё равно хватило.

По сводке в Козловский уезд хлеб отправлен ещё в марте. По сводке ссуда выдана. По сводке положение не внушает опасений.

А по газете, которую печатают в том же Тамбове и которую читают те же самые люди, рожь в Козлове за два месяца подорожала на треть и дороже, чем в трёх соседних уездах.

Миша встал и прошёлся по комнате.

Он проговорил это вслух, тихо, для себя, потому что вслух проверяется лучше.

— Если хлеб пришёл, цена падает. Всегда. Пришло много — упала сильно, пришло мало — упала слабо, но упала. Цена растёт третий месяц. Значит, хлеб не пришёл. Или пришёл и лежит.

Он остановился у окна.

Газета не знает про сводку. Сводка не знает про газету. Ни та, ни другая не врут ему нарочно — они врут в разные стороны, и как раз поэтому между ними что-то видно.

А нужен третий. Такой, которому всё равно.

Дверь распахнулась без стука.

— Миша! Миша, идём, скорее!

Ольга стояла на пороге, в наспех накинутом, растрёпанная, с совершенно безумным лицом.

— Что случилось?

— Жеребёнок! У Забавы! Ночью! Ксения не идёт, она дура, она говорит холодно! Идём!

— Ольга, я занят.

— Ты не занят, ты бумажки перекладываешь!

Это было настолько точно, что возразить оказалось нечего.

Он пошёл.

Жеребёнок был рыжий, на длинных дрожащих ногах, и смотрел на всех подряд с выражением полного изумления. Ольга шёпотом объясняла, что назовёт его Кавказом, потому что Гоша уехал на Кавказ. В конюшне пахло тёплым, и было хорошо, и в течение получаса он ни разу не вспомнил ни про рожь, ни про Козлов.

Аркадий поймал его на обратном пути, у бокового крыльца.

— Ваше высочество. Про вагоны.

Он протянул листок, исписанный чужим корявым почерком.

— Пришло восемь вагонов. Двадцать девятого марта. Стоят на путях, в тупике за пакгаузом.

— Как стоят?

— Так. — Аркадий пожал плечами. — Неразгруженные. Третью неделю.

Глава 3

Он просидел над этим две ночи и к утру второй был совершенно счастлив.

На столе лежал лист, разграфлённый в три столбца. Слева — то, что говорила бумага. В середине — то, что говорило письмо. Справа — то, что говорили цена и вагоны.

Бумага говорила: отправлено, роздано, положение не внушает опасений.

Письмо говорило: мякина, лебеда, пустой ссыпной магазин, списки у волостного писаря.

Цена говорила своё, безучастно и коротко: рубль пять, рубль двенадцать, рубль двадцать, рубль тридцать пять.

Внизу он вывел разницу.

Разница получилась в четыре с лишним раза, и от этого числа делалось жарко. Он проверил дважды, оба раза сошлось, и он сидел над листом в половине шестого утра, слушая, как за окном начинают возиться на конюшне, и чувствовал себя человеком, который в одиночку, за две ночи, чужой рукой и без единого законного полномочия достал со дна то, что двадцать взрослых губернаторов утопили.

Потом он положил лист и подумал ещё раз.

Показать это отцу означало одно из двух. Либо отец не поверит — и правильно сделает, потому что за листом стоит тринадцатилетний мальчик, лакей и подшивка провинциальных газет. Либо отец поверит.

Второе было хуже.

Он видел это в другой жизни столько раз, что перестал считать: человек приносит начальству красивую разницу, начальство приходит в ярость, летят головы, а через месяц выясняется, что в третьем столбце путаница в единицах и вся разница — арифметическая. Головы обратно не приставляют. Тому, кто принёс, тоже не приставляют.

Значит, сначала его должен проверить кто-то, кому наплевать, чей он сын.

Он знал одно имя.

Он не мог объяснить, откуда знает, и это было отдельное, довольно скверное чувство — держать в голове имя человека, о котором тринадцатилетний Михаил Александрович не мог слышать нигде и никогда. Имя лежало в памяти вместе с фотографией, с бородой, с чем-то про Тянь-Шань и с чем-то про статистику, и разделить, что оттуда, а что придумалось за две бессонные ночи, было уже нельзя.

Оставалось выяснить, существует ли этот человек в мае тысяча восемьсот девяносто второго года и как к нему попасть.

Второе оказалось проще первого.

* * *

Николай собирался на смотр и был в том рассеянно-хорошем настроении, в каком человек, которому через два дня двадцать четыре, надевает мундир и заранее знает, что день пройдёт прилично.

— Семёнов? — переспросил он, поворачиваясь к зеркалу. — Пётр Петрович? Ты откуда его взял?

— Слышал.

— Где?

— Не помню.

Николай посмотрел на него в отражении и засмеялся.

— Ты, Мишка, вообще странный стал. — Он поправил портупею. — Зачем он тебе?

Миша приготовил ответ заранее и всё равно сказал не совсем то, что готовил.

— Хочу понять, как считают.

— Что считают?

— Всё. Урожай, людей, хлеб. Кто-то же это считает.

— Считает, — согласился Николай. — И считает, надо сказать, ужасно.

Он сказал это без всякой задней мысли, весело, как повторяют чужую остроту, и отвернулся от зеркала.

— Хорошо. Я напишу ему записку. Он старик заслуженный, у него в комитете голос, ему не откажешь. — Николай подумал. — Только он тебя, брат, за полчаса вылечит от цифр. Он всех вылечивает. Мне в прошлом году объяснял, отчего наши урожайные сведения ничего не стоят, я вышел с головной болью и с ощущением, что зря живу.

— И что вы сделали?

— Ничего, — сказал Николай. — А что тут сделаешь?

Он спросил это просто, буднично, как спрашивают о погоде, и было совершенно ясно, что он не ждёт ответа и что ответа не существует.

Записку он написал тут же, стоя, на углу стола, крупным разгонистым почерком, и промокнул её рукавом.

* * *

Дом был на Васильевском, и в первой же комнате Мишу остановил запах.

Пахло камфарой, старым деревом и чем-то ещё, чему он не сразу нашёл название. Вдоль стен, от пола до потолка, стояли узкие шкафы с выдвижными ящиками, и один ящик был выдвинут.

В ящике под стеклом сидели жуки.

Их было несколько сотен, ряд к ряду, каждый на своей булавке, и под каждым белела крошечная бумажка, исписанная от руки. Одинаковые на первый взгляд, они переставали быть одинаковыми, стоило посмотреть подряд: тёмно-зелёные, потом чуть синее, потом почти чёрные, и весь этот переход был выложен так, чтобы его было видно.

За столом у окна сидел старик и работал.

— Постойте там, — сказал он, не оборачиваясь. — Здесь сквозняк от двери.

Миша остановился.

Старик что-то делал с очень маленьким предметом, наклонившись близко, и руки у него не дрожали. Ему было под семьдесят, борода лежала на груди широко и лопатой, и в целом он выглядел ровно так, как выглядят на портретах люди, о которых через сто лет пишут в учебниках, и это сходство было почему-то неприятно.

— Записку я прочёл, — сказал старик. — Садитесь. Я через минуту.

Минута длилась четыре.

— Теперь давайте, — сказал Пётр Петрович Семёнов и наконец повернулся. — Его высочество наследник пишет, что вы желаете понять, как считают. Это неправда. Так никто не желает. Что вам на самом деле нужно?

Миша достал лист и положил на стол.

Старик отодвинул от себя пинцет, придвинул лампу и стал читать.

Читал он долго. Дважды возвращался к началу. Один раз что-то отметил ногтем на полях — ногтем, не карандашом, и от этого Мише стало не по себе больше, чем от любых слов.

— Так, — сказал Семёнов. — Ну, тут всё никуда не годится.

— Где?

— Везде. — Он положил ладонь на лист. — Начнём с крупного. Вот здесь у вас уезд. А вот здесь, через два столбца, губерния. Вы сравниваете Козловский уезд за март с Тамбовской губернией за май. Получилось выразительно. Смысла в этом нет никакого.

Миша посмотрел на лист.

Это было так очевидно, что в первую секунду он просто не поверил.

— Дальше, — сказал Семёнов, не давая ему опомниться. — Здесь у вас четверти. Здесь пуды. Вы их складываете. В четверти ржи, если вам угодно знать, около девяти пудов, а овса — около шести, но какая разница, вы всё равно сложили одно с другим.

— Я…

— Дальше. Слева у вас отправлено, справа осталось. Это разные вещи, ваше высочество. Разница между ними называется дорога, и в апреле, в вашем уезде, она составляет от двух недель до бесконечности.

Он снял очки и потёр переносицу.

— Ваши четыре с лишним раза, — сказал он, — есть целиком ваша собственная работа. Вы её сами сделали, из ничего, за две ночи. Полагаю, за две.

— За две, — сказал Миша.

— Оно и видно.

В комнате было тихо. За стеклом сидели жуки.

Миша слушал себя и с некоторым удивлением обнаруживал, что не злится и не хочет оправдываться. Хотелось другого — того, чего он двадцать лет требовал от людей, которые приносили ему цифры, и чего почти никогда не получал.

— Как надо? — спросил он.

Семёнов надел очки обратно.

Он посмотрел на мальчика внимательно и в первый раз за разговор — как на человека, а не как на сегодняшнее неудобство.

— Что «как надо»?

— Как надо считать, чтобы получилось не то, что мне хочется.

Старик помолчал.

— За сорок лет, — сказал он, — мне этот вопрос задавали четыре раза. Считая ваш.

Он придвинул чистый лист.

— Запоминайте, потому что записывать вы будете плохо. Первое: одна единица. Уезд с уездом, губерния с губернией, волость с волостью, и никогда одно с другим. Второе: один срок. Март с мартом. Не март с маем, потому что в марте распутица, а в мае сев, и это две разные страны. Третье: одно определение. Если вы пишете «нуждающийся», извольте раз навсегда решить, кто это. У нас в одном уезде это тот, у кого нет хлеба, а в соседнем — тот, кого внесли в список.

Он поставил три жирные точки одну под другой.

— И четвёртое, которое дороже первых трёх. Три источника, не зависящих один от другого.

— У меня три, — сказал Миша. — Бумага, письмо и цена. Три правды.

Семёнов поморщился.

— Правда одна, ваше высочество, и она вам, скорее всего, не понравится. Источников надо три. Это разные вещи, и вы их путаете.

Он постучал пальцем по листу.

— Ваша бумага и ваше письмо, между прочим, не независимы. Бумага идёт от губернатора, а губернатору её пишет исправник, а исправнику — волостное правление. Ваше письмо жалуется на волостного писаря. Это, изволите видеть, один и тот же волостной писарь. Он у вас в обоих столбцах.

Миша молчал.

— Вот с ценой лучше, — сказал Семёнов. — Цене всё равно. Она не знает, что вы её читаете, и врать ей не для кого. Держитесь за неё.

Он откинулся на спинку.

— Только имейте в виду главное неудобство. Независимых источников в России гораздо меньше, чем кажется. Вам покажется, что вы взяли пять разных, а все пять придут из одного волостного правления, просто разными дорогами. Цифра, собранная тем, кто за неё отвечает, — не цифра. Это отзыв о себе.

— А что тогда цифра?

— Цифра — это когда считает тот, кому от результата ни жарко ни холодно, — сказал Семёнов. — Таких людей мало, служат они плохо и жалованья им не платят.

Он вдруг усмехнулся в бороду.

— Есть ещё земская статистика. Знаете?

— Нет.

— И слава богу, что не знаете, а то бы уже с ней напутали. — Он вытянул из-под бумаг тонкую книжку в серой обложке и подвинул через стол. — Тамбовское земство печатает сборники по уездам. Подворные описи, посевы, скот, недоимки. Собирают не чиновники, а нанятые счётчики, ходят по дворам сами. Врут тоже, но врут в другую сторону, и это вам как раз и нужно.