Уроки удовольствия от госпожи Шёпот

— Когда она вошла, — сказал Блэк медленно. — У меня… мурашки пошли. По спине. Такое чувство, будто… не знаю. Будто я её уже знаю, хотя никогда не видел.

Сердце стукнуло раз, другой. Значит, не только у меня.

— Глупости, — отрезал я. — Она просто… эффектная. Красное платье, открытые плечи. Вот и всё. На то и расчёт.

— Ты думаешь?

— Уверен.

Блэк посмотрел на меня с той своей мягкой, почти жалостливой улыбкой, которая появлялась, когда он видел меня насквозь.

— А у тебя? — спросил он. — Тоже просто эффектное платье?

Я хотел сказать «да». Хотел рассмеяться, похлопать его по плечу, сказать, что он слишком впечатлительный, что женщина в красном всегда производит впечатление, что это всего лишь профессиональный трюк.

Но вместо этого я услышал свой голос:

— Не знаю.

Блэк не стал давить. Он только кивнул, как будто услышал то, что хотел.

— Она старше, — сказал он, меняя тему. — Лет на десять, наверное.

— Какая разница?

— Никакой. Просто заметил. Взгляд у неё такой… усталый, что ли. Или опытный. Не как у тех, кого мы обычно приглашаем для утех.

Я вспомнил её глаза. Зелёные, светлые, с прищуром, который делал её похожей на лису. В них действительно было что-то, чего я не видел у молодых девиц, которых нам представляли на балах. Не усталость даже — глубина. Как будто она успела прожить несколько жизней, пока мы только учились летать.

— Ей, наверное, под тридцать пять, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало равнодушно. — Для нас — старая.

— Старая, — повторил Блэк, и в его голосе прозвучало что-то, что мне не понравилось.

— Прекрати.

— Что?

— Смотреть так.

— Как?

— Как будто она тебя зацепила.

Блэк рассмеялся. Открыто, легко, как умел только он.

— А тебя разве нет?

Я промолчал. Потому что правда была слишком неприятной.

Она зацепила. Зацепила с первого взгляда, с первого слова, с того мгновения, когда её зелёные глаза встретились с моими. И это было неправильно. Это было глупо. Это было,я чувствовал, опасно.

— Она просто учительница, — сказал я твёрдо. — Старше нас. Опытнее. И ей заплатили, чтобы она научила нас одному делу. Всё.

— Всё, — эхом отозвался Блэк.

— И я не собираюсь пялиться на неё, как щенок на кость.

— Конечно, не собираешься.

— И тебе не советую.

— Я понял.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну, встал у правого. Я остался у левого. Внизу, в конце подъездной дорожки, всё ещё мелькало красное пятно. Карета уже собиралась отправляться обратно. Британи же стояла рядом, что-то говорила вознице, и ветер трепал поля её шляпки.

Она казалась маленькой отсюда, с высоты второго этажа. Хрупкой. Нежной.

И в то же время — неуязвимой.

Я смотрел на неё, и странное чувство в груди не проходило. Более того — оно усиливалось. Какая-то тяга, которой я не мог объяснить. Не желание — желание было бы понятно. Желание я знал. Это было что-то другое. Более глубокое, более древнее. Что-то, что шевелилось в крови и заставляло ноздри раздуваться в поисках запаха, которого не было.

— Странная женщина, — сказал Блэк тихо. — Ты чувствуешь? Что-то…

— Ничего я не чувствую, — перебил я слишком быстро.

Блэк не ответил. Но я видел его руку, лежащую на подоконнике. Пальцы чуть дрожали.

У меня тоже дрожали.

Она подняла голову.

Я не знаю, что она увидела — два силуэта на фоне стёкол, два лица, похожих и разных. Но она посмотрела прямо на нас. На мгновение мне показалось, что она улыбнулась.

А потом она отвернулась и шагнула в тень крыла, которое принадлежало ей.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что задерживал дыхание.

— Завтра, — сказал Блэк, — наверное, начнутся занятия.

— Посмотрим, — бросил я.

— Ты будешь сопротивляться?

Я не ответил. Смотрел туда, где скрылась красная точка, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему я не мог дать имя.

Внизу, в её крыле, хлопнула дверь.

И я понял, что всё ещё не могу выровнять дыхание.

Глава 4

Я разбирала вещи, когда в дверь постучали.

Негромко, почти неслышно, так стучат только те, кто привык оставаться в тени. Я отложила стопку белья, поправила платье и сказала:

— Войдите.

Экономка стояла на пороге с идеально прямой спиной. Руки сложены перед собой, взгляд чуть в сторону, как положено прислуге в присутствии гостя.

— Госпожа Британи, — сказала она тихо. — Господа ожидают вас к обеду. Стол накрыт в главной столовой.

Я замерла на секунду, потом продолжила раскладывать вещи, давая себе паузу, чтобы ответить ровно.

— Я не питаюсь вместе с учениками, — сказала я, не глядя на неё. — Передайте, что я благодарю за приглашение, но предпочту, чтобы обед принесли сюда. В восточное крыло.

Экономка не изменилась в лице. Ни тени удивления, ни тени осуждения. Только лёгкий кивок.

— Хорошо, госпожа. Я распоряжусь.

Она вышла так же бесшумно, как и вошла. Дверь закрылась за ней с едва слышным щелчком.

Я выдохнула, позволив себе расслабить плечи.

Никаких совместных обедов. Никаких лишних контактов. Я знала это правило с первого дня своей работы: дистанция — всё. Как только ученики начинают видеть в тебе человека, а не учителя, — всё, обучение превращается в хаос. Особенно когда ученики — молодые самцы, привыкшие получать всё, что хотят.

Я сняла шляпку, аккуратно положила её на туалетный столик. Розочки на полях чуть помялись в дороге — потом поправлю. Пальцы потянулись к шпилькам, и я, освобождая волосы, позволила себе ещё один выдох, более глубокий.

Волосы тяжело упали на плечи, рассыпались по спине, закрыли лицо. Я провела рукой по ним, распутывая пряди, и на мгновение закрыла глаза.

В комнате было тихо. Летнее солнце лилось в окна, заливая всё тёплым, мёдовым светом. Где-то далеко, за полями, заливалась птица. Здесь, в восточном крыле, было спокойно. Безопасно.

Я почти поверила в эту безопасность.

Грохот разнёсся по коридору внезапно, как удар грома в ясном небе.

Я вздрогнула. Что-то тяжёлое — ваза? стул? — встретилось с полом и разлетелось вдребезги. Звук был настолько резким, что я инстинктивно сделала шаг назад, к окну, хотя разум уже подсказывал: это не опасно. Это просто дракон. Просто молодой, избалованный дракон, который не привык слышать слово «нет».

Шаги, тяжёлые, злобные, сотрясали пол с каждой секундой всё ближе. Бух. Бух. Бух. Кто-то шёл по коридору восточного крыла, не скрывая ярости.

Я не успела даже поправить волосы.

Дверь распахнулась без стука — с такой силой, что ручка ударилась в стену и оставила там вмятину.

Уайт Торнер стоял на пороге.

Вблизи он казался ещё более внушительным, чем при первой встрече. Высокий, широкоплечий, весь в чёрном. Белый платок на шее сбился набок, рубашка под сюртуком была расстёгнута на верхнюю пуговицу, обнажая шею и ключицы. Волосы, белые как снег, растрепались, и пряди падали на лицо, делая его почти диким.

Он смотрел на меня.

Нет — не так. Он смотрел сквозь меня, в меня, внутрь меня. Серо-голубые глаза, которые при первой встрече казались просто холодными, сейчас горели. В них было что-то, чего я не смогла распознать сразу. Ярость? Да. Но не только.

Что-то ещё. Более глубокое. Более тёмное.

— Вы, — выдохнул он.

Его голос был низким, с хрипотцой, будто он только что кричал или бежал. Или и то, и другое.

Я стояла напротив него, с распущенными волосами, без шляпки, без привычной брони собранной причёски и полей, скрывающих лицо. Я чувствовала себя обнажённой — и это было опасно. Очень опасно.

— Господин Уайт, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы, кажется, сломали что-то в коридоре.

Он не обратил внимания на мои слова. Шагнул в комнату, и мне пришлось сделать шаг назад, чтобы сохранить между нами расстояние. Он этого даже не заметил. Или заметил — и его это только раззадорило.

— Я приказал, — сказал он, выделяя каждое слово, — чтобы вы спустились к обеду.

— А я ответила, что не питаюсь с учениками, — сказала я ровно.

— Вы будете есть там, где я скажу.

— Нет.

Он остановился. На расстоянии вытянутой руки от меня. Я чувствовала его жар — драконы всегда горячее людей, а этот, кажется, кипел изнутри.

— Послушайте, — сказал он, и в голосе его вдруг прорезалось что-то, чего я не ожидала. Не приказ. Почти мольба. Или нет — не мольба. Требование, облечённое в форму, которую он, видимо, считал вежливостью. — Вы в моём доме. Моём. И я хочу, чтобы вы были за общим столом.

— Зачем? — спросила я тихо. Его требование меня удивило.

Он не ответил. Но я видела, как что-то мелькнуло в его глазах. Растерянность? Сожаление? Нет. Уайт Торнер не из тех, кто сожалеет.

И вдруг его взгляд изменился.

Я заметила это мгновенно, потому что всю жизнь училась замечать. Его ноздри дрогнули. Шевельнулись, как у зверя, который учуял след. Он почти судорожно втянул воздух, и его глаза, эти серо-голубые льдины, сузились.

Он смотрел на меня. Не на лицо, не на фигуру, а именно на меня. На что-то во мне, чего он не мог понять.

— Что… — начал он и замолчал.

Он сделал шаг вперёд. Я — назад. Моя лопатка упёрлась в косяк окна, и я поняла, что дальше отступать некуда.

Он навис надо мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он с трудом удерживает себя от того, чтобы коснуться.

Его ноздри снова дрогнули.

Сердце моё ухнуло вниз.

Он чует. Чует что-то. Не запах — кольцо блокирует запах, я знаю, я проверяла сотни раз. Но что-то другое. Более тонкое. То, что не скроешь никаким артефактом.

— Господин Уайт, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Вы слишком близко.

Он не отступил.

— Кто вы такая? — спросил он хрипло. Вопрос прозвучал не как оскорбление. Как признание. Как страх, которого он сам не понимал.

— Я ваша наставница, — сказала я. — И я прошу вас отступить.

Он смотрел на меня. Секунду. Две. Я видела, как в его глазах борются ярость и что-то другое — то, чему он не давал имени, что пугало его больше, чем любой враг.

Потом его взгляд упал на мои волосы. Распущенные, закрывающие плечи, падающие на лицо. Он смотрел на них так, будто видел нечто невероятное.

— Ваши волосы, — сказал он. Голос сел.

— Что с ними?

Он протянул руку. Я едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Его пальцы замерли перед моим лицом, не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло.

Он не должен прикасаться. Не должен.

— Вы должны быть с нами за столом, — повторил он.

Я сделала то, что умела лучше всего. Я взяла себя в руки.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал так, будто я только что приняла решение, а не спасала свою шкуру. — Я сейчас спущусь. Идите, господин Уайт.

Он не двинулся.

— Я спущусь, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Через пять минут. Идите.

Его рука опустилась. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Взгляд его всё ещё был тяжёлым, всё ещё ищущим, но ярость или то, что я принимала за ярость, ушла, оставив что-то более опасное.

Он развернулся и вышел. Дверью не хлопнул, а просто ее закрыл. Но я слышала, как его шаги удалялись по коридору, и в них уже не было злобы. Только сбитый, неровный ритм человека, который не понимает, что с ним происходит.

Я прислонилась спиной к стене, прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Кольцо на мизинце было на месте. Я проверила. На месте. Запах скрыт. Но он что-то почувствовал. Что-то, что заставило его ноздри раздуваться, а глаза темнеть.

Я посмотрела на себя в зеркало. Распущенные волосы, раскрасневшееся лицо, расширенные зрачки. Я выглядела… не как учительница.

Я выглядела как женщина, которую только что чуть не узнали.

Я быстро собрала волосы, но не так, как утром. Не в сложную причёску с заколками и шпильками. Я сделала низкий, строгий пучок — деловой, собранный, ничего лишнего. А потом подошла к гардеробу и достала другое платье.

То, в котором я работала.

Оно было темно-вишнёвым, почти бордовым, плотного шёлка, с длинными рукавами и высоким воротом, но спереди — до середины груди — шёл аккуратный ряд маленьких перламутровых пуговиц. Их можно было расстегнуть одной рукой, быстро, без лишних движений. Корсет под ним был мягче, не стеснял движений. Юбка была уже, чтобы не мешалась, когда нужно стоять близко к ученику или наклоняться над ним.

Это было платье учителя. В нём я не была гостьей, не была женщиной. Я была профессионалом.

Я поправила ворот, провела ладонью по гладкой ткани, проверяя, ничего ли не торчит, не перекручено. Кольцо на мизинце блеснуло в свете лампы.

Всё. Я готова.

Я вышла из комнаты и направилась в главную столовую.

Дверь туда была открыта.

Я вошла медленно, позволяя им рассмотреть меня и оценить.

Уайт стоял у окна, всё ещё с растрёпанными волосами, всё ещё с тем странным, горячечным блеском в глазах. Когда я переступила порог, его взгляд упал на меня и замер. Я видела, как он скользнул по тёмно-вишнёвой ткани, по высокому вороту, по строгому пучку. Я видела, как изменилось его лицо. Ярость ушла. Осталась только настороженность и что-то ещё, чему он явно не хотел давать имени.

Блэк сидел за столом, но при моём появлении поднялся. Его коричневые глаза прошлись по мне с мягким, почти робким любопытством, которое я заметила ещё утром. Он смотрел иначе, чем брат. Он смотрел с интересом, с чем-то, что могло бы быть восхищением, если бы я позволила себе такое прочитать.

Я прошла к столу. Села. Не во главе — слишком вызывающе. Не с краю — слишком унизительно. Напротив пустующего места отца.

— Я передумала, — сказала я спокойно, разворачивая салфетку и кладя её на колени. — Но не ради обеда.

Уайт не сел. Он смотрел на меня, и его ноздри снова чуть дрогнули.

— А ради чего же? — спросил он.

Я подняла на него глаза. Посмотрела ровно, без вызова, но и без уступки.

— Сегодня вечером мы начинаем занятия, — сказала я. — У вас было время подумать. Теперь — работа. Так что да, я составлю вам компанию за обедом. Но не потому, что вы приказали. А потому, что нам нужно поесть перед первым уроком.

Тишина повисла над столом. Блэк улыбнулся — легко, чуть смущённо, и в его улыбке мелькнуло что-то вроде предвкушения.

— Сегодня? — переспросил он.

— Сегодня, — подтвердила я. — Не будем терять время. Ваш отец заплатил за месяц. Каждый день важен.

Уайт всё ещё не садился. Он стоял, опираясь рукой о подоконник, и его пальцы слегка, нервно и ритмично постукивали по камню.

— И что же будет на первом уроке? — спросил он. Голос его звучал ровно, но я чувствовала напряжение, которое скручивало его изнутри.

— Анатомия, — сказала я, берясь за приборы. — Основы. Где, что и как работает. Без этого дальнейшее обучение бессмысленно.

— Анатомия, — повторил Уайт, и в его голосе проскользнула насмешка. — Мы знаем анатомию.

Я отрезала кусочек мяса, поднесла ко рту, прожевала. Не торопилась с ответом. Пусть поволнуется.

— Вы знаете, где находится сердце, — сказала я наконец. — И где печень. Но знаете ли вы, где у женщины находится точка, от которой её ноги подгибаются сами собой? Где нервное окончание, которое заставляет её выгибаться, как лук, если нажать правильно? Знаете ли вы, почему одни движения дарят наслаждение, а другие — только боль?

Я отложила вилку. Посмотрела на обоих.

— Я вас научу. Но сначала вы должны признать, что ничего не знаете.

Блэк опустил глаза. Уайт сжал челюсть.

Я взяла бокал с водой, сделала глоток.

— У вас есть час, — сказала я. — Потом жду вас в зале на втором этаже. Том, что с роялем и доской. Приходите в том, в чём вам удобно двигаться. Сюртуки снимите.

Я поднялась, положила салфетку на стол.

— Приятного аппетита, господа.

И вышла, не оглядываясь.

Но на пороге я услышала, как Блэк тихо сказал брату:

— Ну что, Уайт. Похоже, учёба начинается.

Уайт не ответил.

Но я знала, что они приедут.

Глава 5

Зал на втором этаже оказался именно таким, как я и предполагала. Он был просторным, с высокими потолками и старым паркетом, исцарапанным сотнями ног. Когда-то здесь, судя по всему, проводили балы или, возможно, уроки танцев. Вдоль одной из стен стоял рояль, а в противоположном конце висели две тяжелые груши для тренировки ударов. Значит, и фехтовали здесь скорее всего и занимались тренировками. Интересный зал.

Я вошла с тяжелой дорожной сумкой в руке, поставила её на стул и принялась разбирать содержимое.

Плакаты на обучение я брала с собой всегда. Сейчас они были свёрнутые в тугой рулон, перевязаннвй кожаным ремешком. Доставать их в карете было нельзя — могли помяться, а я не любила работать с неаккуратными материалами. Здесь, в этом зале, с высокими окнами и хорошим светом, они будут видны как на ладони.

Я развесила их на доске, той самой, что стояла у стены, видимо, предназначенной для записей мелом. Плакаты были выполнены вручную, заказанные у лучшего медицинского иллюстратора столицы. Каждый нерв, каждая складка, каждая точка, имеющая значение, были прорисованы с анатомической точностью, но без той клинической сухости, которая могла бы отпугнуть учеников. И всё же — подробностей на них хватало.

Братья уже ждали.

Они сидели на стульях, поставленных полукругом перед доской. Сюртуки были сняты, как я и просила. Уайт остался в чёрной жилетке и белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Блэк — в тёмно-синей жилетке, более мягкой, более спокойной по цвету.

Когда я разворачивала первый плакат и крепила его кнопками к доске, я краем глаза следила за их реакцией.

Первый плакат — внешнее строение. Крупно, подробно, с цветовой дифференциацией зон чувствительности.

Рты у обоих приоткрылись.

Уайт — первым. Блэк — секундой позже. Они смотрели на изображение так, будто видели нечто неприличное, хотя это была чистая анатомия, без капли эротики. Просто схема. Просто тело.

Потом их лица скривились.

Уайт отвернулся первым, демонстративно, будто я показывала ему порнографию. Блэк же просто опустил глаза, но я заметила, как заалели кончики его ушей.

Я не удержалась от лёгкой, едва заметной улыбки.

Мне нравилось это. Нравилось видеть их озадаченность, их смущение, их неловкость. Эти двое, привыкшие брать женщин без спроса, без подготовки, без необходимости что-либо знать, сейчас сидели перед картинкой женского тела и не знали, куда девать глаза.

Их отец заплатил мне не за то, чтобы я щадила их чувства. Он заплатил мне за результат.

А результат начинается с того, что они признают: они ничего не знают.

Я развесила второй плакат. Внутреннее строение — вид сбоку, в разрезе. Каналы, изгибы, точки, где нервные окончания сплетаются в тугие узлы, способные подарить женщине то, ради чего, собственно, всё и затевается.

— Я вижу, вам не нравится, — сказала я, поворачиваясь к ним.

Уайт скрестил руки на груди.

— Это… — он запнулся, подбирая слово, и выдавил: — Неприлично.

— Это анатомия, — ответила я. — Ваши невесты устроены именно так. Внутри. Каждая складка, каждый миллиметр имеют значение. Если вы не будете знать, куда и как прикасаться, вы никогда не дадите им того удовольствия, которое необходимо для зачатия.

Блэк поднял глаза. В его коричневых зрачках я прочитала не столько смущение, сколько… любопытство.

— И всё это… — он кивнул на плакат, — есть у каждой?

— У каждой, — подтвердила я. — Внешность может быть разной — широкие плечи, узкие бёдра, угловатые фигуры, как у ваших невест. Но внутри они устроены одинаково. И чувствуют одинаково.

Я подошла к доске ближе, взяла указку — тонкую деревянную палочку, которую тоже везла с собой.

— Смотрите сюда, — я коснулась первого плаката, внешнего. — Эта точка, здесь, называется…

Я начала объяснять. Говорила спокойно, ровно, как говорила сотни раз. Где какие нервные окончания расположены, как они реагируют на давление, на тепло, на влажность. Почему круговые движения работают лучше, чем возвратно-поступательные, на ранних этапах. Почему спешка — враг удовольствия.

Они слушали. Уайт — с каменным лицом, но я видела, что он не пропускает ни слова. Блэк — с открытым интересом, иногда кивая, иногда чуть хмурясь, когда я касалась особенно деликатных тем.

Но не только это я замечала.

Когда я поворачивалась к плакатам, водя указкой по линиям, я чувствовала их взгляды не на плакатах, а на себе. На том, как я стою, как двигаюсь, как наклоняюсь, указывая на детали.

Я проверила кольцо на мизинце. Оно было на месте. Тоненькое, почти невидимое, оно сидело плотно, как влитое. Запах скрыт. Всё в порядке.

Но их ноздри… Я заметила это ещё когда вошла. Они принюхивались. Не постоянно, не явно, но короткие, почти незаметные движения крыльев носа, когда я приближалась или проходила мимо, я видела.

Уайт делал это чаще. Блэк — более сдержанно, но все равно заметно.

Странно. Очень странно.

Кольцо блокировало запах моей крови, моего рода, моего клейма. Они не могли меня учуять. И всё же они что-то чувствовали. Что-то, что заставляло их следить за мной, когда я отворачивалась. Что-то, что делало их взгляды тяжелее, чем следовало бы.

Я поймала себя на мысли, что вижу больше, чем должна.

Уайт сидел, широко расставив ноги, положив руки на колени. Но его пальцы были сжаты в кулаки. Я видела эту позу у мужчин, которые пытаются скрыть то, что происходит с их телом. Напряжение в бёдрах, чуть учащённое дыхание, расширенные зрачки.

Он был возбуждён.

Я перевела взгляд на Блэка. Тот сидел тише, спокойнее, но его глаза… В них было что-то, чего я не видела утром. Тёмное, тягучее, жадное. Он смотрел на мои губы, когда я говорила. На мои пальцы, когда я водила указкой. На мою шею, когда я поворачивалась к доске.

Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Не страх. Не радость. Что-то другое, более древнее, более опасное — то, что я не позволяла себе чувствовать уже много лет.

Я подавила это.

— Итак, — сказала я, отходя от доски и вставая так, чтобы между мной и ними было расстояние. — Вопросы?

Уайт молчал. Блэк поднял руку, как школьник. Я кивнула.

— Вы сказали, что их внутреннее строение такое же, как у… — он запнулся, — как у всех.

— Да.

— А внешнее? — спросил он. — То, что мы видим. Оно влияет на… на процесс?

Я поняла, о чём он спрашивает. Их невесты были некрасивы. Они боялись, что не смогут захотеть их. А без желания, как я уже говорила, полноценного удовольствия не будет.

— Влияет, — сказала я честно. — Но не так, как вы думаете. Ваше тело откликается не на красоту лица. Оно откликается на тепло, на звуки, на запахи, на прикосновения. Если вы научитесь слышать её тело, ваше собственное забудет о том, как она выглядит.

Уайт хмыкнул. Скептически.

— Легко сказать.

— Я не обещаю лёгкости, — ответила я. — Я обещаю результат.

Я подошла к плакату внутреннего строения, постучала указкой по точке, которая была самой важной.

— Это то место, где начинается самое глубокое удовольствие. Не снаружи. Внутри. И добраться до него можно только…

Дверь зала скрипнула. Я обернулась.

Никого. Сквозняк.

Но когда я повернулась обратно к доске, я заметила, как Уайт переменил позу. Он откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу. Так, чтобы скрыть то, что я и так уже видела.

Я сделала вид, что не заметила.

— На сегодня достаточно теории, — сказала я. — Завтра перейдём к практике.

Я уже потянулась к первому плакату, чтобы снять его с доски, когда услышала голос Уайта.