Полная версия
И когда на пятый день отряд свернул с «федеральной трассы» на просёлок, который спустя сутки должен был привести нас в Катеринино, только мысль «ну, кисонька, ну чуть-чуть осталось» помогала мне держаться.
Тогда я ещё не представляла, насколько лёгок наш путь по наезженным сухим дорогам и дневному теплу. Однако очень скоро осознала это в полной мере.
***
К Дону мы подъехали где-то в обед. Предполагалось сделать привал на живописном пологом берегу с видом на впечатляющие меловые склоны, затем перебраться через реку по мосту и двинуться дальше «согласно утверждённого маршрута». Но если и виды, и удобная для стоянки роща, и Дон-батюшка с его стальными водами и быстрым течением имелись, как полагалось, то с мостом вышел прокол.
— Это как же так?
Растерянный Тихон стоял на берегу, заломив назад картуз, и смотрел на торчавшие из воды тёмные обломки свай — всё, что осталось от переправы.
— Наверное, в половодье смыло, — предположил не менее растерянный Демьян.
— И что, за лето не собрались починить? — риторически отозвался Тихон. — Тьфу, ироды жопо…
Тут он вспомнил, что я всё слышу, и оборвал ругательство. С лёгкой виноватостью покосился в мою сторону и продолжил уже конструктивом:
— Ладно, тут нам не перебраться. Кузьма! Ты вроде из здешних мест. Знаешь другую дорогу?
Кузьма, кряжистый и русоволосый, огладил бороду лопатой и «с чувством, с толком, с расстановкой» произнёс:
— Брод должон быть вёрстах в десяти по течению. Надоть воротиться до последней росстани, и там налево взять.
— Значит, пятнадцать вёрст крюк. — Тихон недовольно прицокнул языком и посмотрел на небо. — До Степанихино засветло не доберёмся.
— Туда, как ни кинь, по светлому не добраться, — заметил Демьян. — Слышь, Кузьма! А поближе жильё какое найдётся? Чтоб не в поле барышне ночевать?
Кузьма вновь огладил бороду — похоже, это был его характерный жест, означающий раздумье, — и ответил:
— Хутор должон быть, Новосёловка. Вот как брод переедем, так ещё вёрст двадцать — и он.
— Всё равно по темноте, — покачал головой Тихон. — Но деваться некуда. Поворачиваем!
«А обед?»
К счастью, я удержала малодушное восклицание. Ситуация явно форс-мажорная, а значит, надо было скрепить всё, что можно, и попытаться отыграть время.
Мы вернулись к последнему перекрёстку и свернули, куда подсказал Кузьма. Эта дорога была накатаннее — похоже, по ней-то все и ездили. И в принципе, можно было немного выдохнуть, если бы не новое обстоятельство: небо на западе на глазах темнело приближавшейся непогодой.
— Как начались бедки, так одна за другой, — услышала я ворчание Тихона.
Остальные прислужники тоже то и дело привставали на стременах, с тревогой глядя в ту сторону, куда неумолимо ползло солнце.
«А так хорошо путешествовали!» — перспектива попасть под ливень (а может, и ночевать под ним, если не найдём эту Новосёловку) мгновенно сгладила все прежние трудности дороги.
Но что мы могли сделать? Только подгонять лошадей.
***
До брода повезло добраться без дождя, хотя небо неуклонно затягивали тучи. Кибитка пересекла реку, в какой-то момент едва не застряв на середине. К счастью, Демьян и Лука оперативно спешились и по пояс в воде подтолкнули экипаж. Мы выбрались на противоположный берег и, не тратя время на обсыхание, двинулись дальше.
Шквал налетел, когда мы подъезжали к сосновому лесу. Взметнул тучи пыли, захлопал отвязавшимся краем кожаного тента кибитки.
— Н-но, залётные! — Тихон стегнул лошадей вожжами. — К лесу, к лесу давайте!
«Толку от этого леса! — пронеслось у меня в голове. — Ещё дерево как свалится на кибитку! Или молнией шарахнет».
И только потом до меня дошло: именно поэтому Тихон хочет миновать бор как можно скорее. Пока нас не настигла буря.
Отряд ворвался под лесные своды, и сразу как-то потемнело. Сосны тревожно шумели в вышине и опасно качались, посыпая сором — хвоей, старыми шишками, кусочками коры.
«Ох, блин, приключение! — Меня так подбрасывало на сиденье, что несколько раз я чудом удержалась от падения. — Только бы успели на простор выскочить! Только бы успели!»
И нам повезло — хоть в этой малости. Впереди, наконец, показался просвет, и вскоре грохочущая кибитка вырвалась на холмистый степной простор.
Дорога стала как будто ровнее, и я осмелилась отвлечься на что-то, кроме стараний усидеть на месте. Быстро выглянула из кибитки назад и тут же спряталась. Из-за леса на нас двигалась такая чернота, что жуть брала.
Зарокотал гром — пока в отдалении. Ветер теперь бил в спину, придавая нам дополнительное ускорение. Но сколько бы он и мы ни старались, тучи всё равно шли быстрее.
Молния. Ещё одна. Два громовых раската, слившихся в один. Пылевой смерч впереди — к счастью, рассыпавшийся, прежде чем до него доскакали конники. Первые тяжёлые капли, блямбами упавшие на козлы рядом с погоняющим лошадей Тихоном. Ещё вспышка — сиреневый зигзаг отпечатался на сетчатке, — а затем такой удар грома, что испуганные лошади чуть не перевернули экипаж.
«Ой, бли-и-ин!» — Я всё же не удержалась и больно ударилась виском в деревянную раму кибитки.
А по крыше уже вовсю лупили дождевые капли, и не бойся я вылететь из экипажа на фиг, обязательно постаралась бы раскатать кожаный фартук, чтобы защитить себя от ливня.
«Похоже, попали», — мелькнула мысль.
И тут я увидела несущегося навстречу Демьяна, с трудом перекрикивающего царящий шум.
— Хутор! Хутор впереди!
Глава 21
Такую радость, наверное, чувствовали мореходы Колумба, после многомесячного плавания услышав «Земля!».
— Вперёд давайте! — гаркнул Тихон. — Стучите, чтоб на постой взяли!
Демьян и скакавший следом Лука без промедления развернулись, а Тихон встал на козлах и так засвистел, подгоняя лошадей, что Соловей-разбойник позеленел бы от зависти.
«Ещё немного, ещё чуть-чуть!»
Холодные капли секли по лицу, заливали глаза. Понятия не имею, что умудрялся видеть Тихон, но мне было откровенно страшно. Неудачная колдобина, раскисшая грязь, сильный удар грома или вспышка молнии — и ДТП нам было гарантировано.
Что в этом времени означало в лучшем случае перелом руки или ноги, а в худшем — шеи.
Но, хвала всем высшим силам, обошлось. Из пелены дождя перед нами внезапно выросла тёмная плетёная ограда с широко распахнутыми воротами. Кибитка влетела в неё, и несчастные лошади наконец услышали долгожданное «Тпр-ру!».
Однако успокаиваться пока было рано.
— Тихон, беда! — К едва остановившейся кибитке подскочил Демьян. — Хутор пустой!
— Как пустой? — опешил Тихон. — Совсем?
— Ни людей, ни скотины! — подтвердил прислужник. — Дома заколочены. Ворота, вон, еле открыли — воротины в землю вросли!
Тихон крепко ругнулся, на этот раз не оглядываясь на моё присутствие. А вслед за этим так громыхнуло, что все пригнулись.
— Господи, прости! — быстро перекрестился Тихон и с излишней жёсткостью постановил:
— Всё равно остаёмся. Ночью в бурю в степи нечего делать. Какой дом получше?
Демьян почесал в затылке и махнул в сторону:
— Вон там вроде староста жил.
— Тогда давай туда. — И вернувшись на козлы, Тихон направил лошадей следом за торопившимся и оттого то и дело оскальзывавшемся в грязи прислужником.
Дом старосты (если, конечно, это был он) встретил нас покосившимся крыльцом, темнотой сеней и сыростью, дохнувшей из открывшегося провала на месте выбитой двери.
— Огонь развести, да поживее! — резко распорядился Тихон. — На дрова хоть сарай, хоть курятник рубите — всё равно хозяев здесь нет. И дверь назад приладьте. А я да Кузьма покуда лошадьми займёмся.
Тут он повернулся ко мне и уже другим, более почтительным тоном сказал:
— Вы, барышня, заходите да место у печки занимайте. Сейчас быстро всё протопится.
— Хорошо. — Я растянула закоченевшие губы в вежливой улыбке. — Спасибо.
Однако всё равно замялась на пороге, сомневаясь, стоит ли соваться внутрь без света. К счастью, на крыльцо взбежал Лука, держащий в руке зажжённый фонарь, и уже вместе с ним я почти со спокойной душой вошла в дом.
Здесь и впрямь давно не жили: полотнища паутины по углам, пыль, стылость.
— Сюда присядьте, барышня. — Лука заботливо протёр рукавом лавку вдоль белёной русской печи. — Счас затопим всё.
Я, без толку кутаясь в промокшую шаль, послушно опустилась на указанное место, а прислужники развернули кипучую деятельность. Подвесили фонарь на вбитый в потолок крюк, где-то раздобыли вполне себе сухих дров и затопили печь. Смахнули пыль и паутину, принесли из кибитки погребок с провиантом, и Демьян, как признанный кашевар, занялся ужином.
От постепенно прогревавшихся кирпичей печи шло приятное тепло, громовые раскаты и барабанная дробь капель в маленькие окошки теперь наоборот навевали уют. Запах сырости сменили запахи пота и готовящейся еды; у печи сохли развешенные куртки. Прислужники то заходили, то выходили, а на меня всё сильнее наваливалась усталость. Не было даже сил подумать, как я буду спать в одной комнате с шестью мужчинами (жуткий моветон и крах репутации, если разобраться). Прислонившись виском к печке, я всё глубже погружалась в дрёму. Звуки голосов сливались в однообразный шум, он отдалялся, отдалялся… И вдруг меня легонько тряхнули за плечо.
— Вы это, барышня, — Демьян смотрел с нескрываемым сочувствием, — ступайте в светёлку. Мы там кой-какой порядок навели, тюфяки из кибитки притащили. Отдыхайте покуда, а как похлёбка сготовится, я вам принесу.
— Спасибо, Демьян, — меня затопило искренней благодарностью. — А светёлка — это где?
— А вот из сеней лесенка наверх, — объяснил прислужник. — Давайте доведу.
И он действительно проводил меня до лестницы, хотя идти туда было всего ничего. Вручил зажжённую свечу и даже проследил, что я благополучно взобралась по ступенькам до открытого люка в потолке.
Светёлка оказалась небольшой комнатушкой с низким потолком, но достаточно большим окном. Здесь было гораздо холоднее, чем в общей комнате (ещё бы, без печки!), зато спокойно и обособленно. А поскольку из кибитки мне принесли не только тюфяки, но и пледы, замёрзнуть я была не должна.
Поставив свечу рядом с импровизированной постелью, я разулась, ослабила шнуровку платья и с блаженным вздохом улеглась. Закуталась в пледы так, чтобы один нос торчал, задула свечу и вскоре задремала под усыпляющий шорох капель по крыше.
Разбудило меня аккуратное прикосновение к щеке.
«Демьян?» — сонно подумала я. Открыла глаза и внутренне заорала от неожиданности.
Внутренне — потому что внезапно не смогла не только издать и звука, но и пошевелить хотя бы мизинцем.
— Ну, не ори, не ори, — успокаивающе сказало разбудившее меня мохнатое существо, размером чуть больше кошки. — Я ж не со злом к тебе. Мне кой о чём с тобой побалакать надо.
Глава 22
«Господи, кто это?!»
Темнота в комнате стояла не совсем кромешная — окно всё же давало слабый свет. И в нём существо казалось сгустком тьмы с двумя глазами-плошками, по-звериному отсвечивавшими зелёным.
— Эк вы там в городах позабывали всё! — возмутилось оно на мой мысленный, на минуточку, вопрос. — Суседко я. Доможил-домовой. Как не признать-то можно?
«Домовых не существует!» — выпалила я и заткнулась.
Тогда кто это передо мной? Глюк? Сон?
— М-да, — прокомментировало существо несколько обиженным тоном. — Девка ты, конечно, не самая умная, но хотя бы рассуждать умеешь. Ладно, слухай сюды, чего мне от тебя надобно…
И тут (слава тебе, боженька!) лестница в светёлку заскрипела под чьим-то весом, а оставленный незакрытым люк осветило колеблющееся пламя свечи.
— Тьфу, ирод! — ругнулось существо. — Вечно не вовремя!
И исчезло. Вот буквально: было — и нет.
— Спите, барышня? — из люка показалась голова Тихона, и я проблеяла в ответ:
— Н-нет, не сплю.
Зашевелилась (какое счастье снова чувствовать власть над телом!), села и уставилась на поднявшегося прислужника, как на рыцаря-освободителя.
— Я тут похлёбку вам принёс. — Тихон аккуратно поставил рядом со мной маленький металлический котелок, из которого торчала деревянная ручка ложки. — Вы как, не мёрзнете?
— Нет, — ко мне возвращались более или менее естественные интонации. — Спасибо.
— Я вам тогда свечу зажгу. — Говоря это, прислужник поджёг стоявшую рядом с тюфяками свечу от своей. — И вот, — на пол лёг коробок спичек, — мало ли зачем понадобится.
— Спасибо. — Я понимала, что как попка-дурак твержу одно и то же, но никак не могла решиться рассказать, что со мной только что случилось.
Вдруг (или даже наверняка) Тихон не поверит? А если поверит, чем сможет помочь? Вернуть меня в комнату к полудюжине мужиков? Ночевать рядом? Как будто домового это остановит!
— Да не за что. — Между тем прислужник собрался уходить. — Котелок пусть тут до утра остаётся. А вы, если что понадобится, будите, не стесняйтесь.
— Хорошо. — Решившись, я открыла рот, чтобы продолжить и вопреки всем сомнениям поделиться страшным, но вновь не смогла выдавить из себя и писка.
— Ну, доброй ночи тогда, — пожелал Тихон, если и заметивший, что со мной что-то не так, то не придавший этому значение.
Исчез в провале люка, и я запоздало вскочила, намереваясь позвать его, рассказать, попросить… И, ойкнув, шлёпнулась обратно на пятую точку.
Передо мной, у самой границы светового круга, отбрасываемого свечой, сидело существо.
Теперь его можно было рассмотреть получше: мохнатый чёрный шар с глазищами на человекообразном личике, с единственным острым ушком и с не то заросшими шерстью ручками и ножками, не то лапками. Существо не двигалось, только смотрело на меня, не мигая. Но хотя в целом вид у него был совершенно не угрожающим, у меня аж кишки сводило от страха.
Домовой, он ведь нечисть. И задушить может, и просто избить, и что угодно. И ничего я ему не сделаю.
— Отче наш… — Это было самым идиотским, что можно было придумать, но других идей мне попросту не пришло в голову. — Иже еси на небесех…
И я заткнулась, не вспомнив следующую строчку. Существо вежливо подождало, а когда поняло, что продолжения не будет, не без осуждения резюмировало:
— Эх, городские! Ничегошеньки помните!
Затем сложило лапки на животе (если у него был живот) и милостиво позволило:
— Ладно, ты кушай, не стесняйся. На сытый желудок разговоры толковее.
Я судорожно втянула воздух, и существо с неожиданной понятливостью добавило:
— Ну, хорошо, хорошо. Побуду невидимым, чтоб тебя не смущать.
И опять растворилось в воздухе: было, и нет.
Я икнула. Посмотрела на котелок, от которого шёл аппетитный дух свежей еды, на место, где только что сидел домовой, и с неожиданной от себя резкостью и силой в голосе возразила:
— Нет уж, сначала поговорим. Что тебе от меня нужно?
Существо без промедления возникло на том же месте. Смерило меня оценивающим взглядом и начало:
— Мужики там, внизу, толковали, будто ты новая хозяйка какой-то усадьбы. Значится, завтра, когда будете уезжать, в последний момент забежишь в дом и скажешь: «Дом-домовой, пойдём со мной!». Затем возьмёшь из-под печки мешок и отвезёшь в своё имение. Только смотри, мешка не развязывай до тех пор, покуда в новом доме не окажешься! А как сделаешь это да положишь под печь краюшку от неначатого каравая, так я к тебе жить и переберусь.
Глава 23
«А если я так не сделаю?»
Я только подумала — вслух хватило ума не произносить. Однако домовой, как и в прошлые разы, услышал мыслеречь. И отреагировал.
Маленькое пушистое существо внезапно выросло, заполнив собой добрую половину светёлки. Сгорбилось, упираясь могучей спиной в потолок, недобро оскалилось, и я, не зная, как защититься, в ужасе швырнула в него котелком с похлёбкой.
Существо поймало снаряд с впечатляющей ловкостью, поставило на пол, не дав содержимому расплескаться, и сдулось до прежних размеров.
— Напужалась? — риторически спросило оно, и я не без удивления услышала в его голосе сочувственные нотки. — Ну, не пужайся, не буду больше. Просто сама пойми: заставить-то я тебя не могу, а помирать страсть как неохота.
— Почему помирать? — настороженно уточнила я и вдруг вспомнила когда-то и где-то читанное: забытый в пустом доме домовой постепенно угасает и умирает.
— Верно, — со вздохом подтвердило существо и пожаловалось: — Эх, не свезло мне с прежними хозяевами! Как бабка Лукерья померла, так совсем от рук отбились!
— Что значит «отбились»? — К владевшему мной страху примешалась толика любопытства. — Что, вообще, с хутором случилось, где все люди?
— Где-где. — Существо устало махнуло лапкой. — Собрались да уехали. В Сибирь.
В каком смысле, в Сибирь?
Я недоумённо вытаращилась на домового. Для меня фраза прозвучала, как будто весь хутор отправили на каторгу, но ведь такого просто не могло быть!
— Земля здесь бедная, — пояснило существо. — Урожаи плохие, а барину выкуп платить надобно. Сумей они, конечно, с полевиками да межевиками договориться, задобрить их как следует, глядишь, и стала бы землица рожать. А так только промучились. Год неурожай, второй. Ну и решили: хватит. Отказались от наделов-разорителей, собрали весь скарб, да отправились в Сибирь. Лучшей доли искать.
— А тебя оставили? — невольно посочувствовала я.
Домовой вздохнул.
— Угу. В других-то домах хозяева с понятием были, домовиков своих забрали. А у меня, — он вновь покачал головой, — горе одно. Ни слова доброго не дождёшься, ни подношения. А как начнёшь стучать да сор за шиворот сыпать, так ещё и ругаются! Одна бабка Лукерья ещё меня уваживала — из-за неё старался не сильно на дурней серчать. А как померла, так всё. Совсем совесть потеряли.
«Так вот почему они тебя брать не захотели! — осенило меня. — Натерпелись от твоих выходок!»
Домовой насупился — опять всё услышал. Потому я уже вслух, не стесняясь, сказала:
— Я тебя понимаю, только знаешь, как говорят? В любом конфликте всегда две стороны.
— Ты мне тут словесами учёными не умничай! — совсем обиделся домовой. — Нельзя нас, доможилов, бросать, хоть каковы мы по характеру! Задабривать нас надо, с почтением относиться, тогда и счастье в доме будет. И в старом, и в новом!
Мне вспомнился мультик про домовёнка Кузю, который тоже счастье в дом приносил, и я едва подавила истеричный смешок.
Кому тут счастье привалило? Похоже, мне.
— Правильно мыслишь, — важно подтвердил домовой. — Или тебе оно лишним будет?
— Счастье лишним не бывает, — по инерции ответила я, стараясь подальше затолкать мысль, что с таким скандальным «суседкой» дополнительное счастье под большим вопросом. — Ты лучше вот на что ответь: как ты будешь договариваться с тем домовым, который уже живёт в усадьбе?
— Ну, — собеседник почесал нос, — может, и не живёт. Мужики толковали, разруха там, а какой усадебник допустит разруху?
— Усадебник? — Что за новый термин?
В глазах-плошках домового явственно отразилось: эх ты, темнота неотёсанная! И он учительским тоном начал:
— Ты что же думаешь, один домовой с целой усадьбой справится? Не-ет, ему помощники нужны. Дворовые там, овинники, по дому опять же, кто-нибудь. Посему мыслю я: неладное что-то с тамошним усадебником. А если и ладное, что он местечка горемыке не отыщет?
— Да кто ж его знает, — пробормотала я. Очень мне не понравилось замечание насчёт разрухи в Катеринино: Мелихов меня ни о чём ужас-ужасном в имении не предупреждал.
Может, это и есть подвох? Или граф сам не особенно в курсе, что там творится?
— Ну чего? — нетерпеливо отвлёк меня домовой. — Согласна обряд провести и меня забрать?
«Можно подумать, у меня выбор есть», — хмуро подумала я и представила, какими глазами на меня посмотрят Тихон с остальными прислужниками, когда я выйду из дома с мешком.
— Он как пустой будет, — успокоил домовой. — Свернёшь да под шаль спрячешь, никто и не увидит.
Предложение было неплохим, однако кое-что мне не нравилось.
— А ты мог бы не читать мои мысли? — недовольно поинтересовалась я.
Домовой засопел.
— Могу. Только зачем?
— Затем, что мне это неприятно!
— Пф! — фыркнул домовой, однако встретился со мной взглядом и без желания согласился: — Ладно уж, не буду. Всё равно ты ни о чём интересном не думаешь.
Мне очень хотелось ответить, однако я удачно вспомнила свою фразу о сторонах в конфликте и решила не обострять.
Домовой же, почесав лапкой ушко, сказал:
— Ну, ты теперь как, успокоилась? Похлёбка, поди, остыла давно.
Похлёбка. Я потянулась за котелком, который столь опрометчиво использовала, как снаряд, и неожиданно сообразила одну штуку.
— Слушай, а ты голоден? Будешь похлёбку пополам?
Потому что каким бы вредным (а местами пугающим) домовой ни был, он фиг знает, сколько времени просидел один в пустом доме и заслуживал сочувствия.
Или не очень-то заслуживал, потому что…
— Благодарствую, хозяюшка!
В лапке домового откуда-то возникла блестящая ложка, и он без малейшего стеснения запустил её в котелок.
«Эй, куда без меня!»
Я торопливо придвинулась к посуде, однако суета была лишней. Домовой с аппетитом съел зачерпнутое и подвинул котелок мне с пояснением:
— Я ведь не человек, мне не столько еда, сколько уважение надобно. Ты уважила — сил сразу прибавилось. Потому, как на новое место приедешь, следи, чтобы каждый вечер под печь ставили свежее молоко и клали хлеб. Тогда в ладу жить будем.
Молоко и хлеб. Ничего особенного, на первый взгляд.
— Хорошо, буду ставить, — пообещала я.
Зачерпнула из котелка похлёбку, отправила ложку в рот — а вкусно! Пусть и не горячая уже.
И подумала: страха я, конечно, сегодня натерпелась, как ни разу за прошлую жизнь. Но ведь и приобрела за это, правда?
Очень хотелось бы верить.
Глава 24
Спала я плохо. Вроде и устала до состояния полутрупа, и дождь по крыше шуршал, и тепло под пледами было. Но, по всей видимости, лютый сегодняшний стресс даром не прошёл, и взъерошенные нервы категорически не давали мне уснуть глубоко. А с учётом того, что подняли меня в прямом смысле с первыми лучами солнца, из светёлки я выползла совершенной развалиной.
В качестве завтрака был холодный перекус: хлеб, лук, несколько ломтиков сала и белый квас.
— Не обессудьте, барышня. — Тихону было заметно неловко оттого, что он угощает меня столь простецкой едой. — Что Бог послал.
— Спасибо, — бледно улыбнулась я и как можно незаметнее припрятала кусочек от своего хлебного ломтя — для домового.
Ему ведь тоже сегодня в дорогу.
(— Тебя как звать-то, хозяйка новая?
— Екатерина.
— Врёшь. Хотя, может, и правильно. Нечего настоящим именем разбрасываться — мало ли что).
Странный ночной диалог сам собой всплыл в памяти, пробуждая вопросы, которые вчера я так и не решилась задать.
В каком смысле «мало ли что»?
Как домовой понял, что я чужачка в этом теле и времени? Или не понял?
Кем вообще он меня видит?
«Приедем в Катеринино, устрою допрос с пристрастием. Только бы добраться, наконец».
Я решилась задать вопрос о предстоявшей дороге Тихону и получила обнадёживающий ответ:
— Думаю, к вечерубудем. Просёлки после ливня развезло, конечно, и хорошо бы подождать, пока подсохнет, да здесь засиживаться неохота.
То, что пустой хутор прислужнику не нравился, было более чем естественно. Я и сама, несмотря на разбитость, стремилась уехать отсюда — в том числе чтобы поскорее оказаться, наконец, в имении.
«Не выйдет из меня путешественницы», — криво усмехнулась я сама себе.
Допила квас (лишь бы живот от этой штуки не вздумал бунтовать!) и сообщила Тихону:
— Я готова ехать.
— Тогда отправляемся, — кивнул тот. — Пойду проверю, что там с кибиткой.
Он оставил меня одну, чем я и воспользовалась. Торопливо сунула припасённый хлеб под печь (никакого мешка там, кстати, пока не было), а после тоже вышла на крыльцо.
