Полная версия
— Она любила Ричардсона, — пробормотала я, перелистывая желтоватые страницы, — не потому, чтобы прочла… Иначе сумела бы распознать в Дорохове собрата Ловласа. Что ж.
Захлопнула книгу, отложила в сторону и продолжила перебирать невеликое Катино имущество.
Две смены нижнего белья, два платья: шерстяное и хлопчатобумажное (на последнее я наконец сменила осточертевший свадебный наряд, после того как смыла «боевой раскрас»). Пара туфель, пара ботинок, пальто «на рыбьем меху», как выражалась моя бабушка. Скромная шляпка, капор, изрядно вылинявший тёплый платок, шаль — судя по неровным петлям, собственноручной вязки. Тощий вязаный кошелёк — я высыпала на ладонь несколько медных копеек и десять рублей серебром. Прокомментировала:
— Надеюсь, на марку хватит, — и добавила к монетам пятак, который мне как невесте положили в туфлю.
Зачем Кабаниха решила следовать этой традиции, оставалось неясным. Зато теперь мои невеликие финансы оказались пополнены, и кто знает, возможно, в будущем это станет критически важным.
Я вернула кошелёк обратно на полку и задумчиво постучала пальцем по нижней губе: теперь надо было разобраться, куда складывать вещи. Ни чемодана, ни саквояжа в шкафу не было, хотя…
— Кровать.
Я вспомнила, что когда утром прятала поднос, заметила под ней какой-то ящик. И сейчас вытащила на свет обитый сталью сундук — тяжёлый, порядком покоцанный и с пятнами ржавчины на металлических частях. Внутри он оказался пуст — лишь на самом дне одиноко лежал ключ, напомнивший мне сказку о Буратино.
— Значит, сюда и складываемся, — решила я.
Вытащила из шкафа пальто (что понадобится позже — на самый низ), и тут в дверь негромко стукнули.
— Входи! — Наверняка это был кто-то из прислуги — Кабаниха не стала бы утруждать себя стуком.
— Это я, барышня. — В комнату вошла Ефросинья, и я неожиданно для себя разулыбалась при виде знакомого лица. — Меня барыня за платьем послала.
Она неловко указала на лежавшее на кровати свадебное платье, и я махнула рукой:
— Да, конечно, забирай.
И не упуская возможность прояснить обстановку, сразу же спросила:
— Что там происходит, вообще? Граф ещё здесь? А Марфа Ивановна чем занята?
— Граф уехали, — тут же доложила Ефросинья, без малейшей аккуратности сгребая платье. — А барыня отдыхать ушла. Барышню Лизавету велела взаперти держать, ни еды, ни воды не давать, а себя покуда не беспокоить.
Вот и отлично. Только один нюанс…
— А обед когда будет? — Потому что желудок мне уже неоднократно намекал: завтрак был ну очень давно.
— Того не знаю, — виновато ответила прислужница. Однако сразу же загорелась: — А вы, барышня, тишком на кухню спуститесь. Феклуша вас покормит: на свадебную трапезу закуплено да заранее наготовлено много было.
— Да, так и сделаю, — кивнула я и вспомнила, о чём ещё надо бы спросить. — А на завтра как, экипаж готовят?
Ефросинья наморщила лоб и неуверенно ответила:
— Вроде бы господин граф сказали, что пришлют кибитку.
Ага, зажала Кабаниха карету. Что же, ожидаемо.
— Потому Демьян, да Лука, да Прохор, — продолжала прислужница, — собираются верхом ехать — провожать вас. И лошадей на смену готовят — вы же на своих, не на перекладных поедете.
Тут взгляд её наполнился сочувствием, и она от души сказала:
— Ох, бедная вы бедная, барышня! Сначала в церкве такой позор, а таперича ещё и ехать Бог весть куда да одной. Мне, конечно, господ обсуждать не след, да только зря господин граф так порешил.
Я задумчиво наклонила голову к плечу.
— Считаешь, лучше бы мне остаться?
Прислужница защитным жестом прижала платье к груди и мотнула головой:
— Нет, барышня. Вас бы после такого со свету сжили как пить дать. Оно и барышне Лизавете не позавидуешь, а уж вам-то… Только всё равно страшно это!
— С Божьей помощью справлюсь. — Я уже поняла, что лучший способ свернуть любой разговор — это сослаться на высшие силы. Против такого лома приёма в этом времени обычно не находилось.
Вот и сейчас, Ефросинья закивала и, снова посоветовав сходить на кухню, оставила меня одну.
А я закончила сборы (было бы что собирать, как говорится), немного поколебалась перед дверью, собираясь с духом, и наконец отправилась добывать себе обед.
К счастью, с этим сложностей не возникло. Полагаясь на интуицию, к которой примешивались смутные чужие воспоминания, я разыскала кухню, где царила дородная (а как иначе-то для кухарки?) и добродушная Фёкла. Катю она (как и многие, по моим ощущениям) жалела, потому под оханья и аханья я была без промедления усажена за стол и накормлена так, что впору Колобком выкатываться.
— Я вам на завтра корзинку соберу, — говорила кухарка, щедро поливая картошку в моей тарелке мясной подливой. — Барыня, конечно, велит не баловать, ток я всё равно побольше положу: и пирожков сладких, и мяса холодного с сыром, и хлеба. А утром вы, барышня, спуститесь пораньше, чтоб позавтракать. Сядете туточки в уголке, чтоб вас не видать особо было, да перекусите на дорожку как следует.
— Спасибо большое, Феклуша! — Я даже расчувствовалась от такой доброты. — Дай тебе Бог за всё!
А про себя решила завтра наделить серебряным рублём и её, и Ефросинью. Да, сумма наверняка смешная, к тому же мне и самой очень нужны деньги. Но просто пользоваться чужим расположением совесть не позволяла.
— Эх, барышня! — между тем вздохнула кухарка. — Что мне-то! У вас беда на беде да бедой погоняет!
Она скорбно качнула головой и, отвлекая себя от невесёлых мыслей, прибавила:
— Ладно, толку о грустном? Вы кушайте, кушайте! Сейчас и самовар готов будет.
И пока она хлопотала над чаем, я уже впрок доедала картошку и, на сытый желудок полная благостных мыслей, думала, что зря они все так меня жалеют.
Пять лет фиктивного брака, большую часть которых я буду сама себе хозяйкой в мелиховском имении (как я понимала, граф собирался туда наведываться раз в год по обещанию), станут временем, за которое я здесь освоюсь. А к тому моменту, как настанет пора вернуть свободу, успею составить план действий и подготовиться к самостоятельной жизни. Всё, что мне нужно: передышка и возможность осмотреться и подумать без постоянного Alarm! Так что в будущее, при всей его неопределённости, стоит смотреть…
Тут меня замутило, и я торопливо задышала ртом, отгоняя дурноту.
Переела, что ли? Или…
«Рано, — сказала я вновь зашевелившемуся предчувствию. — Пока даже гинеколог не определит, есть беременность или нет. Так что не накручивай себя, это не токсикоз».
Однако желание доедать вкусности пропало напрочь, и уже впустую выпив чашечку чая (лишь бы не огорчать Фёклу), я ушла из кухни.
Глава 17
С Кабанихой я в тот день больше не пересеклась. С одной стороны, этому стоило порадоваться, а с другой — вызови она меня на разговор, можно было бы попытаться узнать, что же такого предложил Мелихов за женитьбу сначала на Лизе, а после («По наследству», — хихикнула я про себя) на мне.
Но чего нет, того нет. По словам заглянувшей ко мне вечером Ефросиньи, барыня остаток дня провела в постели.
— Только сейчас чаю себе затребовала, — рассказывала прислужница. — Я-то к ней не заходила, но Лукерья шепнула: сдала барыня сильно. Не прошло даром, что в Божьем доме обман затеяла.
«Скорее уж даром не прошли дочкин побег, скандал и осознание, что графской женой станет-таки Катька, а не Лизонька», — подумала я.
Однако высказывать что-либо, разумеется, не стала, а лишь покивала с согласным видом. Сама я время с обеда до вечера тоже продремала, восстанавливая силы после столь бурного начала новой жизни. Опасалась, что ночью буду плохо спать, но уснула почти сразу, а проснулась оттого, что меня легонько встряхнули за плечо.
Открыла глаза и увидела над собой Ефросинью.
— Просыпайтесь, барышня! — позвала та. — В дорогу скоро, а вам ещё покушать надобно!
— Спасибо, — сонно улыбнулась я.
Села на постели и поёжилась от утреннего холода.
Бодрит, однако!
— Воду для умывания я вам принесла, — продолжила прислужница. — Давайте, одеться помогу напоследок.
Я с благодарностью приняла помощь (проклятые крючки и шнуровки!), и когда с одеванием и причёской было покончено, не забыла одарить Ефросинью рублём.
— Купи, что хочешь, да вспоминай меня добрым словом. — Вроде бы получилось как раз в духе этого времени.
— Благодарствую, барышня! — Растроганная прислужница едва не прослезилась. — Свечечку непременно куплю, да поставлю вам за здравие! Пусть на новом месте у вас всё сложится!
— Пусть! — с неожиданной от себя горячностью присоединилась я, а затем посмотрела на сундук, со вчерашнего дня стоявший посреди комнаты: — А с ним что?
— Не извольте беспокоиться, — заверила Ефросинья. — Мужики сами спустят да в кибитку положат.
Я кивнула и отправилась завтракать.
Фёкла вновь накормила меня, как Кролик — Винни Пуха (правда, в проём кухонной двери я всё же прошла). И так же как Ефросинья, расчувствовалась от подаренной монетки. Клятвенно пообещала всегда поминать меня добрым словом в молитве, и я не могла не улыбнуться по-доброму: с двумя такими просительницами высшие силы обязаны были проявить ко мне снисходительность.
А затем доложили, что обещанная графом кибитка, равно как он сам, прибыли в имение. Я в последний раз поднялась в Катину комнату, проверила, всё ли взяла, и спустилась во двор.
Там уже царила обычная предотъездная суета: дворовые под лошадиное ржание грузили мой невеликий скарб и погребок (оказывается, так назывался специальный сундучок с едой). Привязывали к кибитке сменных лошадей, о чём-то переговаривались с мужиками из графского отряда (которых, кстати, тоже было трое). Сам же Мелихов стоял чуть в стороне, наблюдая за этим броуновским движением, однако не вмешивался: видимо, все всё делали правильно.
Но стоило ему заметить меня, как присмотр за сборами был отставлен. Граф подошёл, раскланялся в положенном приветствии и риторически уточнил:
— Готовы ехать, Екатерина Васильевна?
— Готова, господин граф.
Должно быть, такой официоз звучал странно: мы ведь предполагались женихом и невестой. Тем не менее Мелихов меня не поправил, а значит, всё было в порядке вещей.
— Что-то Марфа Ивановна не выходит. — Он окинул взглядом окна. — Её отношение к вам понятно, но проводить всё же могла бы.
И хотя относилась я к Кабанихе не очень (мягко говоря), справедливости ради следовало предложить и иное объяснение.
— Она плохо себя чувствовала после вчерашнего. — Я говорила самым непредвзятым тоном. — До самого вечера не выходила из комнаты.
— Вот как, — проронил Мелихов. — Что же, будем надеяться, она скоро оправится. — И, отставив тему Кабанихи, продолжил: — Позвольте, я представлю вам начальника сопровождающего вас отряда. По всем вопросам обращайтесь к нему.
Он повелительно взмахнул рукой:
— Тихон! — и от суетившихся вокруг кибитки людей немедленно отделился высокий и широкоплечий мужик.
Вид у него, прямо скажу, был разбойничий. Неопрятная чёрная борода, всклокоченная грива волос «перец с солью», пронизывающий тёмный взгляд из-под кустистых бровей. Из общего впечатления выбивались только прямая как палка спина и по-военному чёткий разворот широких плеч.
«Служил, что ли?» — промелькнула у меня мысль.
А Тихон, приблизившись, без энтузиазма поклонился и сиплым низким голосом произнёс:
— К вашим услугам, барышня.
— Доброе утро. — Я изобразила улыбку, однако решила, что просить его о чём бы то ни было стану, пожалуй, в самом крайнем случае.
— Тихону я доверяю, как себе, — продолжил Мелихов. — Потому уверен: с ним вы доберётесь до Катеринино в целости.
«Хорошо бы», — хмуро подумала я, растягивая губы в очередной улыбке.
— Скоро готово будет? — между тем обратился Мелихов к Тихону, и тот отозвался:
— Да уж почти собрались, барин.
Граф кивнул, жестом отпустил прислужника и, понизив голос, обратился ко мне:
— Денег на дорогу я Тихону дал сполна, но вот, — он достал из-за борта сюртука кошелёк, — возьмите и вы на всякий случай.
— Благодарю. — Я была не на шутку удивлена. — Очень благородно с вашей…
И осеклась, почувствовав, что говорю не совсем то. Неловко взяла кошелёк (увесистый, кстати) из рук Мелихова и окончательно стушевалась, услышав серьёзное:
— Вы моя будущая жена. Если бы я мог поехать с вами, в подобном не было бы необходимости, но увы. Главное, не показывайте деньги при посторонних — мало ли что кому в голову взбредёт.
— Не буду, — пообещала я.
Спрятала кошелёк в сумочку-мешочек у пояса и с трудом подавила желание зябко обхватить себя руками.
Да, отъезд из Кабанихиного дома был спасением, а люди, которым предписали меня сопровождать, — такими же незнакомцами, как большинство в этом мире и времени. И всё же я чувствовала себя космонавтом, отправляющимся в полную неизвестность равнодушного космического пространства.
— Я провожу вас до границы уезда, — напомнил Мелихов, с неожиданной чуткостью считав моё состояние. — И поверьте, дорога будет скорее скучной, чем опасной.
— Даст Бог, — коротко откликнулась я, следя за последними приготовлениями к отъезду. Вот сейчас Тихон доложит: «Готово, барин!» — и настанет пора забираться в кибитку.
Но тут моё внимание отвлеклось на замеченную краем глаза суету на крыльце дома. Одновременно с Мелиховым мы повернулись в ту сторону и увидели Кабаниху.
Барыня тоже вышла меня проводить.
Глава 18
Ночь и вчерашние полдня отдыха не помогли Кабанихе восстановиться. Глаза её всё так же глубоко западали в глазницы, морщины казались начерченными углем, а кожа щёк и шеи некрасиво обвисала. Нездорово желтоватый цвет лица лишь подчёркивало глухое чёрное платье, которое сегодня надела барыня. Но самым показательным, пожалуй, была трость из эбенового дерева, на которую Кабаниха заметно опиралась.
— Доброе утро, Марфа Ивановна. — Мелихов, как настоящий дворянин, сам подошёл к ней, вынудив и меня последовать его примеру.
— Утро, господин граф, — скрежетнула Кабаниха. — А уж насколько доброе, не мне судить.
Игнорируя моё невнятное приветствие, она устремила взгляд мимо — на кибитку.
— Смотрю, готово уже? Отправляться пора?
— Да, Марфа Ивановна, — сдержанно подтвердил Мелихов.
Кабаниха тяжело наклонила голову и наконец посмотрела на меня — натурально, как солдат на вошь.
— Ну, Катерина, отправляйся. Ловко ты всё провернула: столько лет безропотной овечкой прикидывалась, а как случай подвернулся — не упустила своего. Ну да Бог тебе судья.
Барыня прервалась, чтобы набрать воздуха для продолжения тирады, и я не совладала с искушением вклиниться.
— И вам Бог судья, Марфа Ивановна. Пусть воздастся за всё: и за плохое, и за хорошее.
В потухшем взгляде Кабанихи сверкнула прежняя молния.
— Не пожалейте, господин граф, — произнесла барыня. — Покуда не венчаны, можно ведь и передумать. Лизка теперь будет тише воды, ниже травы…
— Простите, но это бесполезный разговор, — сухо прервал её Мелихов. — И если на этом всё, то позвольте проститься.
— До свиданья, господин граф. — Кабаниха решительно не желала сдаваться. — Я верю, вы поймёте…
Она неудачно вдохнула, закашлялась, а когда более или менее отдышалась, я твёрдо сказала:
— Прощайте, Марфа Ивановна.
Хотела добавить едкое: «Можете не благословлять», — но решила всё же расстаться мирно.
— Всего доброго. — Мелихов дипломатично выбрал нейтральный вариант прощания. — Как и уговорено, ваши прислужники вернутся дней через десять.
Кабаниха слабо махнула рукой, и мы с графом сошли с крыльца. Мелихов по-джентльменски помог мне забраться в кибитку, кожаный полог которой по случаю хорошей погоды был сдвинут назад. Пока я усаживалась, заодно с интересом осматриваясь в экипаже, на козлы взобрался Тихон, а остальные прислужники вскочили на лошадей.
— Открывай ворота! — понеслось над двором.
Заскрипели петли, ударили по твёрдой земле копыта. Кибитка качнулась и неторопливо поплыла вперёд, унося меня от несправедливости и чужой злобы в неизвестность.
***
Пожалуй, единственной моей претензией к началу путешествия была тряска. Складывалось впечатление, что рессоры в кибитке считались уделом слабаков, и потому каждую колдобину и каждый ухаб я прекрасно ощущала собственным седалищем. Конечно, Мелихов (дай Бог ему жену хорошую) позаботился о подушках и пледах, чтобы сделать поездку более комфортной. И не его вина, что на просёлке девятнадцатого века помогало это почти никак.
Зато день обещался отличный: тёплый, солнечный, совсем не осенний. Наш отряд мерно пылил по дороге, петлявшей между сжатых полей. Деревья в редких рощицах ещё щеголяли зелёной листвой, лишь кое-где оттеняя её первым золотом. Едва уловимо пахло дымом; до слуха изредка доносилась птичья перекличка.
— Ехать будете не быстро, — говорил Мелихов, чей конь рысил вровень с кибиткой. — Лошадей нужно беречь. Можно было бы взять подорожную и отправить вас на перекладных, но для нервов это куда затратнее. Ругань на станциях, долгое ожидание, дурные лошади, взяточники смотрители… Будь я с вами, с этим можно было бы смириться, но в одиночку подобное стало бы серьёзным испытанием даже для такой барышни, как вы.
«Какой такой?»
Однако я, естественно, не спросила, и Мелихов продолжил рассказ — теперь уже о маршруте путешествия.
— В день будете проезжать не больше ста вёрст, на ночёвку останавливаться на постоялых дворах. Все заботы на Тихоне, можете не тревожиться. Если погода будет стоять сухая, до имения доберётесь дней за пять. Если задождит, то времени потребуется больше, но не дольше недели.
Я кивала, слушая перечисление основных дорожных пунктов, через которые должна была проехать, и не могла не отмечать, что чем дальше, тем больше баллов в моих глазах зарабатывает граф. Чёрт его знает, что там за история со срочной женитьбой, но его отношение ко мне, как к «человеку разумному», а не к «глупенькой барышне», говорило о многом.
Жаль только, что в какие-либо города заезжать не предполагалось, и значит, отправка Лизиного письма была под большим вопросом.
«И зачем я его взяла? — вздыхала я про себя. — Вот же не было хлопот! Может, получится отправить его с какой-нибудь станции? Дать смотрителю денег, а дальше уже его заботы. Не отправит, так не отправит. Пользы в этом послании всё равно никакой».
А дорога всё бежала и бежала, и вот впереди уже показались крыши деревеньки, у которой Мелихов, как и предупреждал, должен был со мной распрощаться.
Глава 19
— Дел у меня — дня на три-четыре.
Интересно, почему тогда нельзя было отложить отъезд молодой жены на этот срок? Мелихов ведь собирался и Лизу так отправить — в сопровождении прислужников.
— Как завершу, без промедления отправлюсь на перекладных в имение. Но вы не ждите меня: вникайте в дела, а если что-то срочное — принимайте решение сами. Я доверяю вашей рассудительности. Общую же стратегию обсудим, когда я приеду в Катеринино.
Ну, здесь ничего неожиданного, кроме карт-бланша сразу начинать рулить.
— Что до нашей свадьбы: я договорюсь о венчании сразу же по приезду. Не будем с этим затягивать.
А вот я бы потянула. Меня всерьёз тревожила неизвестность с беременностью: подставлять Мелихова чертовски не хотелось, особенно при уговоре насчёт фиктивного брака.
«Сейчас рассказывать в любом случае не буду, — размышляла я, внимательно слушая мелиховское напутствие. — Но вот в имении, пожалуй, признаюсь в своих подозрениях. Пусть нанимает экономкой. И даже если отправит на фиг, я в любом случае уже вырвалась от Кабанихи. Не пропаду».
— Лёгкой дороги, Екатерина Васильевна.
— Благодарю, граф. И вам успешно завершить все ваши дела.
Мелихов молча склонил голову, принимая пожелание. Проехал чуть вперёд и бросил Тихону:
— Головой отвечаешь.
— Не извольте беспокоиться, барин! — лихо отозвался тот.
Тогда Мелихов в последний раз обвёл взглядом наш отряд, отрывисто кивнул и сделал жест: езжайте, мол, дальше. Сам же остался стоять: мы как раз взобрались на вершину высокого холма, откуда можно было долго следить за движением отряда. И когда минут через десять я выглянула из ползущей по равнине кибитки, то увидела чёткий силуэт всадника — словно памятник, поставленный неизвестному герою.
«Дворянин и офицер. — Я непонятно отчего вздохнула, возвращаясь на сиденье. — А Лизка — дура. Ох, какая же дура! И пофиг на все его тайны».
***
Как и было запланировано, на ночлег остановились ещё засветло. Постоялый двор, предоставивший нам кров, не тянул даже на три звезды, однако, несомненно, был лучше ночёвки в поле. Тихон договорился, чтобы ужин мне подали в номер (полутёмную комнатушку на втором этаже), и, подкрепившись, я сразу же легла в надежде дать телу получше отдохнуть. День тряски оказался непростым испытанием, а ведь он был только первым.
Но несмотря на усталость, спала я плохо: сказывались незнакомое место и ноющие мышцы. А перед рассветом из неверной дрёмы меня выдернул стук в дверь: пора было пускаться в путь.
Второй день стал гораздо скучнее первого: без Мелихова было не с кем словом перекинуться. От нечего делать я начала вспоминать и петь про себя разные песни. Особенно шла на ум песенка про дороги из фильма «Гардемарины, вперёд!», и я сама не заметила, как принялась мурлыкать:
— И у чёрта, и у Бога на одном, видать, счету ты, российская дорога, — семь загибов на версту!
— Поёте, барышня? — вдруг обернулся ко мне Тихон, доселе ограничивавшийся лишь понуканием лошадей.
— Да. — Я слегка смутилась. — Немножко.
— А вы спойте громче, — попросил Тихон. — Вроде весёлая у вас песенка-то.
«Да, без магнитолы на дальняк ездить тяжело», — невольно улыбнулась я в мыслях. Быстро пробежалась в уме по тексту: вроде бы ничего не соответствовавшего времени в песне не было. И уже в полный голос запела:
— Конь да путник, али вам и туго? Кабы впрямь в пути не околеть. Бездорожье одолеть — не штука, а вот как дорогу одолеть?
Песня привлекла внимание: мужики, доселе скакавшие впереди кибитки, притормозили; те же, кто ехал позади, наоборот, послали лошадей вперёд. Когда же я закончила, Демьян даже крякнул:
— Эк вы, барышня, петь умеете! У барыни так не пели!
Упс. Штирлиц снова оказался в шаге от провала?
— Вы спойте ещё раз, — попросил Лука, тоже из Кабанихиных прислужников. — Такую прям запомнить охота.
И я спела во второй раз, а в третий мне уже подпевал нестройный хор, и лошади недовольно прядали ушами на импровизированный концерт.
Затем петь взялся Тихон — неожиданно хорошо. Демьян тоже оказался в голосе, и до самого обеденного привала на большой почтовой станции наш отряд ехал с музыкой.
***
Поскольку путешествовали мы на своих, ждать, покуда нас обслужат на станции, необходимости не было. Тем не менее мы провели там около двух часов — давали отдых не столько себе, сколько лошадям. За это время я успела пообедать, размяться и даже избавиться от всученного Лизой письма.
— Шестьдесят копеек, — сурово сказал смотритель, когда я наконец улучила момент, в который он был ничем не занят и в его будке не было лишних глаз и ушей.
— Конечно-конечно! — Я торопливо выдала ему нужную сумму. — Спасибо вам большое!
Смотритель важно кивнул, налепил на конверт марки и небрежно бросил письмо в стопку корреспонденции на стуле у стены.
«Затеряется, и фиг с ним!» — повторила я про себя.
Потянула дверь будки, намереваясь выйти, и внезапно нос к носу столкнулась с Тихоном.
— Барышня? — нахмурился он. — Не так что?
— Всё так! — с чувством заверила я. — Это я просто уточнила кое-что!
И, проскользнув мимо прислужника, заспешила к кибитке.
Интересно, попала я за свою доброту или пока нет?
Глава 20
Увы, наверняка выяснить это у меня не получилось. Если Тихон и интересовался у смотрителя, зачем заходила барышня, мне он об этом слова не сказал. И в дальнейший путь мы пустились, будто эпизода и не было никогда.
Два дня кибитка тряслась по почтовым дорогам, измотав меня и телесно, и морально. Теперь я понимала, отчего большинство наших предков особенно никуда не путешествовали: если не было склонности к перемене мест, то для того, чтобы пуститься в столь выматывающий путь, требовалась по-настоящему веская причина.
