Стая: Кровавый хамелеон

Стая: Кровавый хамелеон

ГЛАВА 1. КАССИОПЕЯ

Бег помогает отвлечься. Полная хрень. Я бежала целый час, сердце колотилось по рёбрам, грозясь остановиться. Лёгкие стремились вырваться из глотки с хриплым выдохом. Но мысли… Внутренний голос — грёбаный предатель — продолжал сверлить мозг, не желая заткнуться.

Осень началась с промозглого холода. Я ненавидела эту пору всеми фибрами души. Чернота цеплялась за небо мёртвой хваткой, и вязкий воздух напоминал болотную жижу. Ветер вгрызался в мокрую от пота кожу, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Я сто раз пожалела о том, что не надела ветровку. Нет. Тысячу. Мой организм с самого рождения предпочитал тепло. Такой уж создала природа.

Задний двор академии вырос передо мной внезапно. Автобусы за поворотом сработали как стоп-кран, вынуждая замереть. Ноги налились огнём, тело согнулось пополам, и вчерашний ужин рванулся из желудка к горлу. Я всеми силами попыталась его остановить. Зажмурилась так сильно, что в темноте начали мелькать синие пятна. Сделала глубокий вдох через нос.

Вдох…

Выдох…

Тошнота медленно отступала, и я заставила себя выпрямиться. Перед глазами застыли тёмно-синие стены академии. Сапфировые фасады пятиэтажного здания напоминали особняк королевской семьи, — я видела такие только на картинках в книгах по истории. В нашем мире подобные средневековые постройки можно было пересчитать по пальцам. Они, словно живые свидетели, хранящие память о давно минувших временах, которые мы безвозвратно профукали, завораживали своей странной, древней красотой.

Живя в этих стенах, я не могла не задаваться вопросом: дом это или тюрьма для таких, как я? Кажется, академии сочетали в себе и то и другое. Общество не могло избавиться от нас — мы считались полезным ресурсом, поэтому оно терпело наше существование с нескрываемым презрением.

Анафемы. Человечество заклеймило нас этим названием. Мы стали живым напоминанием о том, что люди, поддавшись порокам, возомнили себя богами, пытаясь играть со смертью и изменить мир. Что ж, мир они действительно изменили, только вот совсем не так, как того ожидали.

Подобных мне запирали в академиях на долгие годы, чтобы научить контролю. Здесь мы могли не бояться быть собой, но нельзя было забывать, что любой неверный шаг становился ошибкой ценой в жизнь.

Голова дёрнулась вправо сама собой. Глаза впились в белоснежную кладку. Светлый кусок стены три на три метра давно покрылся бурыми пятнами. Грязные, ржавые разводы въелись в швы между кирпичами, словно застывшие слёзы. Когда я натыкалась на это осквернённое место, воздух в лёгких превращался в битое стекло, а пульс лупил по перепонкам, заглушая звуки вокруг.

Хотелось отвернуться, вышвырнуть этот образ из головы, но воспоминания уже накрывали волной. Выстрелы автоматов дробью ударили по вискам и сердцу. Желудок скрутило тугим узлом, желчь обожгла горло. События пятнадцатилетней давности мелькали в голове яркими и чёткими кадрами, как будто всё происходило прямо сейчас, в эту секунду.

«Отвернись! — орал внутренний голос. — Немедленно отвернись!»

Но я не слушала его… не слышала. Его эхом заглушал грохот очередей.

— Рид! — Чужой окрик пробивался в моё сознание. — Кассиопея, мать твою!

Крепкие пальцы сжали мои плечи и тряхнули так сильно, что шейные позвонки болезненно хрустнули. Реальность обрушилась на меня вместе с этой тряской. Я медленно повернула голову к источнику шума, стараясь стереть все эмоции с лица.

Вильям Хейс. Кто бы сомневался. Только он мог быть настолько сумасшедшим, чтобы прикасаться к кровавому хамелеону голыми руками так неожиданно и небрежно.

— Я могла убить тебя, — голос прозвучал сухо, почти безжизненно.

— Ты научилась контролировать свою аберрацию спустя три месяца после того, как она проснулась в тебе. Рид, мне ли не знать об этом?

Он всегда называл силу этим словом. Стерильным, предназначенным для отчётов. Оно мне не нравилось, как бы идеально ни подходило к тому, что в нас сидело. Не дар и не проклятье, лишь ошибка, созданная людьми и изуродовавшая нашу ДНК.

— Яд мог выйти из-под контроля случайно, просто от испуга.

— От испуга, конечно. Можешь рассказывать эти байки другому дураку. — Хейс хрипло рассмеялся. Меня это не удивило.

Этот человек воевал, подрывался на минах не меньше семи раз. Только благодаря своей способности он остался жив. Смерть — его давняя подруга, которая устала за ним бегать. Он напоминал скалу, о которую годами разбивались штормовые волны. Широкие плечи, седина и этот цепкий, всё подмечающий взгляд выдавали в нём старого вояку, привыкшего, что его приказы выполняются без обсуждений.

Последние двадцать лет он тащил на себе академию, где учились анафемы. Бывший военный, владевший телекинезом, стал образцовым директором. Он решился на это, когда узнал, что этому месту грозит закрытие.

Академия имени Вильяма Хейса, именовавшаяся ранее «Золотым руном», была одной из тех многих коробок, что штамповали по всей планете для особенных детей.

К сожалению, ученики «Золотого руна» были выходцами из самых низов. На обеспечение учебного заведения просто не хватало денег. Нынешний директор, выпускник этой дыры, возглавил её в самый паршивый период.

Старик нашёл средства не только на содержание, но и на расширение здания. Где и как он их нашёл, оставалось только догадываться. И всё же молодые анафемы чувствовали себя в безопасности под его отеческим крылом. Он умел находить подход к каждому студенту и принимал под опеку всех, от кого брезгливо отворачивались другие.

Мы были сборищем бедняков, отбросов, бродяг, невоспитанных уродцев. Мы были никем, но Вильям считал иначе, внушая нам, что общество может засунуть своё мнение глубоко в задницу.

Хейс плевал на слова окружающих, плевал на то, что думают о нём и о нас. И его точно не заботило то, что его академия считается одной из худших во всём мире. «Адское местечко». Так люди называли нашу обитель. И они были чертовски правы.

— Что ты делала здесь в такую рань? — он спросил почти мягко, но улыбка сошла с его лица.

— Бегала. Говорят, бег помогает отвлечься.

— Бутылка односолодового виски справляется ничуть не хуже.

— Да, очень смешно, Хейс. Ты прекрасно знаешь, что алкоголь не для таких, как я. Зачем попусту переводить продукт?

— Хреново быть кровавым хамелеоном, да, Кассиопея?

— Даже идиоты знают ответ.

Он ненадолго замолчал, а затем перевёл взгляд на стену. Его губы слегка скривились, а брови сошлись на переносице. Я видела: он тоже не отпустил события того дня и не мог забыть их, даже если очень хотел.

— О чём ты думаешь, когда смотришь туда? — Хейс указал пальцем на кирпичи и посмотрел на меня.

— О том, какие из этих пятен — кровь моего отца, — не задумываясь, ответила я.

— У тебя всё ещё есть два года на то, чтобы передумать.

— Нет, я уже всё решила. Просто помоги мне, как и обещал.

— Тебя расстреляют так же, как и его, прямо у этой стены.

— Знаю, но я готова к этому.

— Сегодня начало учебного года. — Сменил тему Хейс. — Приведи себя в порядок и приходи ко мне. Я дам тебе список новичков. Выбери, для кого ты станешь наставником. И да, твои друзья уже здесь, ждут в твоей комнате.

Старик ушёл, оставив меня наедине с моими демонами. Некоторое время я просто смотрела ему в спину. Седина, идеально прямая осанка и эта характерная хромая походка — Вильям был одним из немногих, кого я действительно уважала. Он не просто заботился о нас. Он давал право на молчание, никогда не задавая лишних вопросов и заслуживая доверие подобно проповеднику.

Когда его фигура скрылась за поворотом, я подняла голову к большому круглому окну на чердаке. Отблеск скудных солнечных лучей от стекла заставил сощуриться, но тёмные силуэты в отражении не остались незамеченными.

В отличие от других детей, которые начинали обучение в академии в возрасте от девяти до одиннадцати лет, я поселилась здесь, когда мне едва стукнуло пять. Аберрация во мне ещё не проявилась, но все знали, что это неизбежно. Вильям переделал чердак в мою личную комнату, и вот уже пятнадцать лет жизни прошли под этой крышей. Иного я не знала и не помнила.

Четыре пары глаз буравили меня сверху. Даже с такого большого расстояния отчётливо выделялись ярко-красные волосы друзей. Таких же, как у меня. Даже среди прочих анафем мы отличались своей природой. Нашу шайку студенты называли стаей, а мы с гордостью сделали эту издёвку манифестом, связав тела, души и сердца. Превратились в отлаженный опасный механизм, который все обходили стороной.

Стоило друзьям понять, что я их заметила, как их руки взмыли вверх в едином жесте — четыре средних пальца, выставленные с безупречной синхронностью. Чёртовы засранцы.

Губы растянулись в широкую улыбку. Я ответила им тем же, не задумываясь ни на секунду. Я не видела их лиц, но нутром чувствовала: они скалятся, словно довольные псы, в предвкушении.

Ники махнул, призывая поторопиться. Я бегом пересекла широкий двор и пролетела все лестничные марши, перепрыгивая ступеньки, хотя ноги горели после часового марафона.

Три месяца разлуки с этими придурками заставили меня скучать по каждому из них. Они были не просто друзьями. Они — моя семья, моя стая.

Пальцы находились в миллиметре от дверной ручки, но резко замерли.

Как давно они в моей комнате? Видели ли мой ступор у стены?

Меньше всего мне хотелось, чтобы они копались в моих ранах. Мы знали друг друга как облупленных, видели насквозь, чувствовали любые изменения на каком-то интуитивном уровне. Я была не готова обсуждать с ними то, что случилось несколько минут назад.

Тряхнув головой, я попыталась выбросить ненужные мысли. Плевать. Стая не будет давить, если поймёт, что я не хочу об этом говорить.

Дверь тихонько скрипнула, и в лёгкие хлынул родной запах комнаты, наполненный травами и древесиной. Я раскрыла руки, готовая к объятиям.

ГЛАВА 2. НИК

— Она опять провалилась в тот день, — тихо произнесла Мари.

Её голос едва перекрывал свист ветра в щелях оконной рамы, когда мы наблюдали, как Касси вперилась в Белую стену.

— Да, — ответил я, хотя сестра и не спрашивала. Это было утверждение. Горькое и очевидное. — Столько лет прошло, а она всё ещё цепляется за это воспоминание.

— Ты говоришь так, будто такое можно забыть, — хмуро встрял Аксель.

Я знал, что нельзя. Но мне до боли в костях хотелось, чтобы Касси отпустила это. Горло сдавило от беспомощности — я жалел её, но помочь не мог. Никто из нас не мог.

Мы вчетвером застыли у большого круглого окна, прижавшись плечами друг к другу. Ждали, когда она наконец вынырнет из своего персонального ада и обратит на нас внимание.

Возвращение в академию и к Кассиопее Рид приносило долгожданный покой. С тех пор как мы попали сюда впервые, она служила маяком и якорем, была светом и тьмой, защитой и опорой. Эта дружба, начавшаяся десять лет назад, давно превратилась в сакральную связь, которую мы не собирались разрывать. Даже если бы мир вокруг начал рушиться. Впрочем, он и так походил на уродливую картинку.

Когда её змеиные глаза нашли нас, мы одновременно оголили зубы в довольной улыбке. Мы вновь чувствовали себя дома. Касси рванула с места, когда я жестом позвал её. Радовало, что эта фурия тоже скучала по нам.

— Мы поговорим с ней об этом? — спросила Ким, нервно теребя край рукава.

— О чём? — уточнил я.

— О её ступоре.

— Нет, — три голоса слились воедино. Резко, как выстрел.

— Хорошо, хорошо. — Ким вскинула ладони, мол, я поняла и сдаюсь.

— Сегодня начало учебного года. Хейсу нужно, чтобы она была в форме и выбрала себе подопечных. Давайте не будем забивать ей голову, — предложила Мари.

— Знаете, Хейс, по-моему, сумасшедший, — сказал Аксель. — Кровавые хамелеоны и так никому не нравятся, а он позволяет одной из нас обучать новеньких. И кому? Кассиопее Рид. На ней слишком большое клеймо. Старик играет с огнём.

— Касси не виновата в деяниях своего папаши, она была ребёнком. А Хейс… он просто… Да, он сумасшедший, но он свой. И ему плевать на ярлыки. Он считает, что мы не хуже тех, чья абера связана с воздухом или водой, или со всем прочим.

Я бы мог бесконечно продолжать спор с Акселем, но осёкся на полуслове, как только услышал скрип открывающейся двери.

Касси переступила порог комнаты и развела руки для объятий. Её вертикальные зрачки расширились, практически полностью закрывая оранжево-зелёную радужку. Я был уверен, что наши глаза изменились точно так же.

— Ники! — воскликнула она, а затем перевела взгляд на мою сестру. — Мари! Вы же моё дивное, прекрасное семейство! Аксель, Ким, три месяца разлуки охладили или, наоборот, сблизили вас?

— Она никогда не изменится, да? — улыбнулась Мари и первая бросилась в объятия подруги.

— Не смей прикасаться ко мне, пока не сходишь в душ, — усмехнулся я, стараясь скрыть, как сильно у меня самого чешутся руки обнять её. — От тебя за километр несёт. Сколько ты пробежала?

— Достаточно, чтобы заставить тебя воротить носом. Ну раз уж я тебе так противна…

Она сделала шаг в сторону ванной, но я не дал ей уйти. Перехватил за запястье и притянул к себе, поцеловав в мокрый лоб и уткнувшись носом в шею. Пульс всё ещё частил под её кожей после длительного забега. Запах пота меня не смущал, он давно стал родным, и Касси это прекрасно знала.

— Я безумно скучал, — признался я.

— Я тоже, — выдохнула она, расслабляясь.

Когда с приветствиями было покончено, Касси смыла с себя следы утреннего изнурения и рухнула на кровать. Старые пружины жалобно скрипнули. Вытащив из-под подушки чёрные перчатки и маску, она брезгливо посмотрела на них.

— Вот уж по этой дряни я точно не скучала, — пробурчала она, сминая ткань в кулаке. — Давайте, вы тоже напяливайте свои намордники и все за мной. Первый день, поприветствуем новичков.

— Как думаешь, в этом году будет хоть один кровавый? — спросила Мари с ноткой надежды.

— Не знаю, хотелось бы. — Взгляд Касси стал холодным и сосредоточенным. — За последние девять лет не было ни одного. Такое чувство, будто ты, Аксель и Ким стали последними. По правилам академии мы можем принять ещё троих.

— Двоих, — перебил я, проверяя крепления на маске. — Если новеньких будет меньше семидесяти, то — только двоих. Ты возьмёшь его под своё крыло, если он будет?

— Конечно, как и всех вас когда-то.

Иногда Рид говорила так, как будто была нашей воспитательницей, хотя ей только недавно исполнилось двадцать. Но я понимал: она имела на это право. Будучи моей ровесницей и всего на год старше Мари, Акселя и Ким, Касси действительно взяла на себя ответственность за нас, когда мы попали сюда. Даже для моего старшего брата, который выпустился в прошлом году, она оказалась кем-то вроде наставника. Человеком, который знает, как выживать, когда весь мир желает твоей смерти.

— Ладно, перчатки, маски — и шагом марш.

Командирша первая выскользнула из комнаты, и мы послушно последовали за ней, натягивая защитную экипировку. Запах плотной ткани мгновенно вытравил домашний уют.

Спустившись вниз, Касси забрала у Хейса анкеты новых учеников. Мы остались ждать её на площадке — небольшом промежутке между первым и вторым этажами, похожем на декоративный балкончик.

Я видел, как быстро она пробегала глазами по спискам. Ей приходилось делать это не первый год. Когда между её бровями пролегла знакомая морщинка, стало понятно, что кровавых хамелеонов в этом году можно не ждать.

Касси вернулась к нам и тяжело облокотилась на перила. Обзор с нашей позиции был идеальным. Свысока мы могли следить за учениками, которые прибывали в академию через широкий проём главного входа. Пока Хейс встречал всех внизу, Рид наблюдала за маленькими анафемами, словно ястреб за своей добычей.

Вдоль стены справа от директора стояли преподаватели, а слева — несколько старших ребят, которые, как и Касси, должны были выбрать себе подопечных. Они переминались с ноги на ногу в ожидании неизбежной участи.

Новеньких всегда привозили на час позже остальных. Пока текущие студенты разбирали вещи в своих комнатах, у детей было время осмотреться без толкучки.

— Сколько в этом году? — поинтересовался я, бесцеремонно выхватывая листы из рук подруги.

— Шестьдесят, — ответила она. — Ни одного кровавого. Пятьдесят стихийных, семь зелёных и три с телекинезом.

— Ты уже решила, кого возьмёшь?

Мы начали сверлить глазами дыру в Кассиопее, как будто от её ответа зависели жизни.

— Хватит пялиться, — сказала она, даже не повернувшись. — Вы же знаете, что я выберу, только когда увижу их.

Входная дверь тихонько скрипнула, и дети один за другим начали переступать порог нашей обители. Эти анафемы, в возрасте от девяти до одиннадцати лет, осматривали всё и всех вокруг с таким испугом, словно их привели на бойню. Несколько лет назад, находясь на их месте, мы испытывали такой же страх.

Хейс поприветствовал новоприбывших, познакомил их с преподавателями и указал на будущих наставников. Толпа несмело поздоровалась со всеми, но когда они подняли головы и увидели нас, то замерли, как загнанные овцы.

Я услышал, как Касси коротко хмыкнула справа от меня. В этом звуке не было злорадства, только привычный цинизм. Она знала, что так будет. Мы все знали. Среди всех аберраций, существовавших в мире, наша считалась самой опасной и редкой. Проклятой.

Только двое среди шестидесяти прибывших не выглядели напуганными до икоты. Один — пухлый пацан в цветном полосатом свитере, который явно был ему велик. Вторая — девочка, у которой правая рука отсутствовала по самый локоть. Они лишь мельком взглянули на нас и продолжили осматривать стены.

— Толстяк и однорукая, — негромко произнесла Рид, и я невольно улыбнулся.

— Ты всегда берёшь самых безнадёжных, — заметила Мари.

— Их всё равно никто не возьмёт. К тому же они не безнадёжны: нужно просто правильно обучить. Мальчишка управляет огнём, а девчонка — телекинетик.

— Почему ты никогда не берёшь зелёных? — спросил Аксель.

— Не люблю их. Они похожи на нас, но в них нет стержня. Слишком часто пытаются утаить свою природу. Посмотри на них. — Касси жестом указала на нескольких детей. — Они прячут взгляд за линзами, а волосы окрашивают в естественные цвета, чтобы не отсвечивать на общем фоне.

Я вгляделся в толпу. У некоторых корни волос отливали предательской зеленцой, которую они пытались замазать дешёвой краской, а в глазах поблёскивали тонкие линзы. Зелёные хамелеоны считались самыми безобидными среди анафем. На них практически не обращали внимания, и когда они скрывали свою истинную суть, их нельзя было отличить от обычных людей или анафем с иной аберрацией. Мы же физически не могли замаскироваться. Никакая искусственная радужка не могла перекрыть ядовитую яркость наших глаз, и ни один пигмент не брал алые волосы. Не знаю, почему. Словно собственное естество бунтовало, отказываясь прятаться под лживой маской.

Аксель повернулся к подруге и задал опасный вопрос:

— Что тебя злит больше: то, что они хотят быть как все, или то, что они, в отличие от нас, могут ими быть?

Она лишь фыркнула и направилась вниз по лестнице к детям и остальным наставникам. Я взглянул на Акселя, качая головой, и поплёлся следом за ней. Мне всегда нравилось, как Касси приветствует малявок. Её истории не покрывались доброй вуалью. Они были честными, хоть и пугающими.

— Ты же знаешь, что я всё равно люблю тебя, — крикнул друг ей в спину.

— Я тебя тоже, — ответила Кас.

В этих коротких фразах тепла ощущалось больше, чем во всём холодном холле.

ГЛАВА 3. КАССИОПЕЯ

Я быстро сбежала по ступенькам и передала Хейсу анкеты. Холодная бумага зашелестела под грубыми мужскими пальцами.

— Удиви меня, Рид.

— По-моему, всё очевидно.

Старик посмотрел куда-то мне за плечо. Я обернулась. Ник замер прямо за моей спиной, словно личный охранник. Маска скрывала половину его лица, но по морщинкам, собравшимся в уголках глаз, я поняла, что он ухмыляется.

— Толстяк и однорукая? — Вильям вопросительно глянул на Ника, и тот кивнул.

Глубоко вздохнув, директор пожал плечами. Его, как и моих друзей, не удивлял этот выбор. Они были правы. Я тянула к себе безнадёжных, чтобы доказать остальным, что даже «бракованный» материал чего-то стоит.

Оставив Хейса, я направилась к новичкам. Остальные наставники уже кружили вокруг них. Завидев наше приближение, дети зашептались.

— Как думаешь, они раньше видели кровавых? — тихо спросил Ник.

— Такого отбитого, как ты, точно нет. Не мог надеть другую маску?

— А что с этой не так?

— Ты идёшь к малолеткам с факом на лице, Ник.

— Подумаешь, всего лишь рисунок. Я уверен, они видели и похуже.

Старшекурсники сделали несколько шагов назад, неосознанно освобождая нам пространство. Мы прекрасно контролировали аберу, носили маски и плотные перчатки, чтобы окружающие чувствовали себя в безопасности. Но в кровавых всё равно видели ходячую угрозу.

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Эти люди знали меня не первый год, многие даже обращались за помощью, но они упрямо сторонились нашей маленькой стаи. Словно мы могли впрыснуть яд им под кожу силой мысли.

— Рид, Янг, — поприветствовал один из студентов. — Хотите провести экскурсию нашим новичкам?

— Нет, — ответила я, указывая пальцем на толстяка и однорукую. — Просто пришла сказать, что этих двоих я беру под своё наставничество.

— Да пожалуйста.

— Отлично. Навещу их позже, когда их разместят по комнатам.

Я уже собиралась уходить, но Ник схватил меня за локоть и остановил.

— Да ладно тебе, Кас. Давай проведём экскурсию этим малявкам, ну пожалуйста.

Хотелось бы назвать его взгляд щенячьим, но, честно говоря, эти аметистовые глаза с узкими вертикальными зрачками больше походили на окуляры хитрого ящера.

— Николас Янг, не смей злить меня.

Друг молча продолжал испытывать моё терпение. Он был всего на полголовы выше, но, когда вот так смотрел сверху вниз, я физически ощущала себя крохотной.

— Ладно, — сдалась я. — В последний раз.

Я махнула старшим, давая знак расходиться. Клянусь: я слышала, с каким облегчением они выпускают воздух из лёгких. Никто не любил возиться с молодняком. Почему это так нравилось Нику — для меня всегда было загадкой.

— Дети, все за мной!

Шестьдесят человек покорно потащились следом, словно тени. Я терпеливо водила их по коридорам, чеканя историю этого места. Новички слушали со жгучим любопытством, которое скоро сменится усталостью. На пятом этаже я показала им комнаты — тесные коробки, которые станут их домом, как только они усвоят главные правила.

Ученики проводили в этих стенах почти десять месяцев в году. Некоторые, такие как я, не покидали академию даже во время летних каникул и жили в ней вплоть до самого выпуска. Учёба длилась двенадцать лет, вне зависимости от того, в каком возрасте просыпалась аберрация. У всей моей стаи сила появилась, когда нам исполнилось десять. А вот старший брат Мари и Ника попал в академию в девятилетнем возрасте.

Спустя час мы привели детей в общую гостиную, и они расселись на полу, продолжая впитывать мои рассказы. Ник расположился за ними. Опираясь плечом на дверной косяк и скрестив руки на груди, он слушал меня с не меньшим интересом. И пусть я всё ещё не видела половины его лица, я знала: этот гадёныш ухмыляется. Бесячий сукин сын упивался своей маленькой победой. Он бывал серьёзным только во время тренировок, да и то крайне редко.

— В академии имени Вильяма Хейса тысяча мест. На данный момент занято семьсот девяносто, — сухо произнесла я. — Если вы вдруг надумаете бежать, то знайте: у вас ничего не получится. Каждое ваше движение отслеживается. Побег считается противозаконным и влечёт за собой наказание.