Снежин. Растоплю твое сердце

Он арендовал ее на час.

Сердце колотится где-то в горле, послушно отправляя волны жара по всему телу. Это безумие. Но я не могу остановиться.

Адреналин от дневных событий требует выхода. А желание… Желание видеть его без этой ледяной маски становится физическим, навязчивым.

Я жду десять минут, пока он наверняка разденется и зайдет в парную. Потом, накинув лишь свой оранжевый пуховик на голое тело, поверх крошечных черных шортиков и лифчика, я выскальзываю из корпуса. Мороз сразу же кусает за голые ноги, но внутри у меня пылает огонь.

Тропинка к бане усыпана снегом, он хрустит под моими ботинками.

Окно бани светится мягким золотистым светом, из трубы валит густой пар.

Я подхожу к тяжелой деревянной двери, и сквозь шум крови в ушах слышу доносящиеся изнутри звуки — он поддает пару, плещет воду на камни. Шипение.

Я не стучу. Просто толкаю дверь и вхожу внутрь.

Предбанник теплый, пахнет дымом и деревом. Через стеклянную дверь в парную я вижу его. Он сидит на полке, обнаженный по пояс. Его фигура — это холст, нарисованный напряженными мышцами. Кожа влажная и блестит в тусклом свете. Он откинул голову назад, глаза закрыты. Капли воды стекают по его шее, по рельефу пресса. Он дышит глубоко и ровно.

Я скидываю пуховик. Он падает на лавку с мягко.

Роман все слышит. Его тело мгновенно напрягается, как у дикого зверя, учуявшего опасность. Он медленно поворачивает голову. Его глаза, серые и пронзительные даже в полумраке, становятся дикими на долю секунды, когда он видит меня. Стою тут, в одном лишь белье, с мокрыми от снега ногами, дрожащая, но не от холода.

— Уходи, — его голос хриплый от пара, но в нем та же сталь, что и всегда.

Я игнорирую его. Мои пальцы сами тянутся к застежке лифчика сзади. Щелчок. Ткань ослабляет хватку. Я не снимаю его, просто позволяю ему висеть на плечах, открывая ему почти всю грудь.

Я вижу, как его взгляд на секунду падает на мою кожу, на изгибы, прежде чем снова встретиться с моими глазами. В его глазах не просто гнев. Там есть шок. И что-то еще… Темное, голодное.

— Я сказал, уходи, Солнцева, — он встает. Такой высокий, мощный. Пар обволакивает его, как дымка. Делает шаг ко мне.

— Боишься остаться со мной наедине, Снежин? — мой голос дрожит, но я вкладываю в него всю свою дерзость. — Боишься, что твой лед растает?

Он оказывается передо мной так близко, что я чувствую исходящее от его тела пышущий жар. Пахнет кожей, чистым потом и дымом. Он смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд прожигает меня насквозь.

— Ты играешь в очень опасные игры, девочка, — он говорит тихо, и тянет ко мне руку.

Я замираю, ожидая, что он оттолкнет меня. Но его пальцы не касаются моей кожи. Он медленно, с убийственной нежностью, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, затем по линии челюсти, к шее. Его прикосновение обжигает. От него по всему моему телу пробегает электрическая дрожь. — Ты не представляешь, что можешь разбудить.

— Покажи мне, — выдыхаю я, почти не в силах дышать.

Его близость, его прикосновение, этот дикий контраст между его холодными словами и горячей кожей сводят меня с ума.

Его рука останавливается на моей шее, большой палец лежит на пульсе, который бешено стучит прямо под кожей. Он чувствует его. Его губы изгибаются в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Хищную, опасную.

— Хочешь растопить лед? — его шепот гудит у меня в ушах.

Его лицо приближается. Я чувствую его дыхание на своих губах. Я закрываю глаза, ожидая поцелуя, удара, чего угодно.

Но поцелуй не приходит. Вместо этого его губы касаются моего уха, так же, как это было вчера, но теперь в этом нет угрозы. Есть невыносимое, мучительное обещание.

— Лед, когда тает, превращается в воду, — шепчет он, и его голос низкий, как гром. — А вода… вода может утопить.

Он отступает на шаг. Убирает руку. Воздух снова становится холодным там, где только что было его тепло. Мне нестерпимо больно от того, что он не воспринимает меня никак.

— А теперь одевайся и убирайся, пока я не доказал это на практике.

Я стою, дрожа всем телом, с полуоткрытым ртом, с грудью, вздымающейся от прерывистого дыхания. Он поворачивается ко мне спиной, снова уходя в парную, как будто ничего не произошло. Как будто он не касался меня с такой интимной угрозой. Как будто он не поджег каждый сантиметр моей кожи.

Я медленно, на автомате, надеваю лифчик, застегиваю его дрожащими пальцами. Поднимаю пуховик. Он не смотрит на меня. Уже сидит на полке, как изваяние.

Я выхожу на мороз. Ноги подкашиваются, и я прислоняюсь спиной к бревенчатой стене бани. Морозный воздух обжигает легкие, но внутри меня бушует пожар. Он не остался равнодушным. Он прикоснулся ко мне. И в его прикосновении была не просто злость. Там была плоть, кровь и дикое, необузданное влечение, которое он едва сдерживал.

Он прав. Это опасная игра. Но я не хочу останавливаться. Я хочу утонуть.

Смотрю на дверь, выдыхаю и решительно захожу обратно...

Глава 11.

Яна

Я не могу так оставить. Не сейчас, когда между нами проскочила эта искра.

С силой толкаю тяжелую деревянную дверь и снова вхожу в предбанник. Пар теперь гуще, он стелется молочной пеленой. Я сбрасываю пуховик на пол. На этот раз я расстегиваю лифчик полностью и швыряю его сверху. Он падает бесформенным комком на темное дерево.

Вхожу в парную.

Он не поворачивается. Сидит на верхней полке, его фигура - каменная глыба, облитая водой и тенью. Напряжение в воздухе сгущается мгновенно, становится густым, как мед, и таким же сладким, и таким же опасным.

— Ты трус, Снежин, — говорю я громко, четко, чтобы мой голос перекрыл шипение камней.

Он медленно, как в замедленной съемке, поворачивает голову. Его лицо в полумраке не читаемо. Но я вижу, как сжимаются его челюсти.

— Я сказал, уходи, — его голос — низкий рык, вибрация, которая проходит сквозь пар и ударяет мне прямо в живот.

— Нет. Ты выгонишь меня силой. Если сможешь.

Это чистейшая провокация. И она срабатывает.

Он спускается с полки одним плавным, хищным движением. В два шага он оказывается передо мной. Его тело, обнаженное по пояс, пышет таким жаром, что мне хочется отшатнуться, но я держусь. Его глаза, темные и дикие, впиваются в меня.

— Ты играешь с огнем, дурочка, — он шипит, и его руки взмывают, сжимая мои плечи с такой силой, что я чувствую, как под его пальцами могут остаться синяки. Он трясет меня слегка, пытаясь напугать, выгнать эту наглость из меня. — Ты хочешь, чтобы я тебя выгнал? Хочешь?

Я задыхаюсь от его хватки, от его близости. Его пальцы впиваются в мою кожу, и это больно, и это пьяняще. Я поднимаю на него взгляд, и вижу — в его глазах не только ярость. Там, в самой глубине, пляшет тот самый огонь, который он так яростно отрицает.

— Ты не выгонишь, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло. — Потому что ты хочешь этого не меньше моего.

Его дыхание срывается. Он замирает. Его взгляд, тяжелый и горячий, скользит с моего лица вниз, к моей груди, к обнаженной коже, которая быстро покрывается мурашками не от холода, а от его внимания. Мое сердце колотится так громко, что, кажется, его стук слышно над шипением пара.

Его рука все еще сжимает мое плечо, а пальцы другой… медленно, почти невесомо, отрываются от моей кожи. Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде — предупреждение и капитуляция одновременно. Указательным пальцем он проводит по моей груди, сверху вниз, по ложбинке между полушариями. Это одно, бесконечно долгое прикосновение.

Кожа под его пальцем вспыхивает, будто от пореза. Во мне все замирает, а потом взрывается лихорадочной дрожью.

Он чувствует это. Чувствует, как я трепещу.

— Вот чего ты хотела? — его шепот обжигает губы, он так близко.

Он не ждет ответа. Его рука, что была у меня на плече, впивается в мои волосы у затылка. Хватка жесткая, властная, лишающая воли. Он откидывает мою голову назад, и я обнажаю горло в немом, полном доверия жесте. Его лицо нависает над моим.

И он целует меня.

Это не поцелуй. Это поглощение. Нападение.

Его губы грубые, требовательные, они сминают мои, заставляя их открыться.

Язык вторгается в мой рот — влажный, горячий, настойчивый. Вкус его — чистый, обжигающий, мужской, смешанный с паром и чем-то горьким, как темный шоколад. Я стону в его рот, мои руки сами находят его плечи, цепляются за мокрую, раскаленную кожу, за твердые бугры мышц.

Он целует меня так, будто хочет выпить всю мою душу, стереть в порошок всю мою дерзость. Его пальцы в моих волосах сжимаются сильнее, притягивая меня еще ближе, так что наши тела почти соприкасаются. Жар от него обволакивает меня, проникает под кожу, в кости.

Я таю. Горю.

Отвечаю ему с той же яростью, кусая его за нижнюю губу, и он издает низкий, похожий на стон звук глубоко в горле.

Кажется, это длится вечность. Кажется, это всего лишь миг.

Пар, шипение камней, стук собственного сердца — все сливается в один оглушительный гул.

И вдруг он отрывается. Резко. Так же внезапно, как и начал. Он отталкивает меня, и я едва удерживаю равновесие, спиной ударяюсь о теплую деревянную стену.

Он тяжело дышит, его губы влажные, распухшие от поцелуя, глаза — темные бездны, в которых бушует ураган. В них я вижу ярость. На меня. На себя. На эту слабость.

— Довольно, — выдыхает он, и это даже не слово, а хриплый выкрик запертого зверя.

Он разворачивается, хватает с лавки полотенце и, не глядя на меня, выходит из парной. Дверь захлопывается с глухим ударом.

Я остаюсь одна. Сползаю по стене на теплый пол. Губы горят, волосы растрепаны, на плечах отпечатались красные следы его пальцев. Воздух, который я вдыхаю, кажется слишком горячим и слишком холодным одновременно. Я прикасаюсь пальцами к своим губам, потом к тому месту на груди, где он провел пальцем.

Он ушел. Сбежал.

Но он поцеловал меня.

Настоящим, яростным, жадным поцелуем. Тот, кто живет подо льдом, ненадолго вырвался на свободу. И я почувствовала его силу. Его голод.

Я сижу в опустевшей парной, и по моим щекам текут слезы — от нахлынувших эмоций, от боли, от триумфа. Он не трус. Он просто в панике. А панику можно преодолеть.

И я знаю, как.

Глава 12.

Снежин

Пар. Густой, обжигающий, липкий. Он заполняет легкие, затуманивает рассудок. Я сижу на полке и пытаюсь дышать ровно, но не получается. Под кожей бегут токи, каждый нерв натянут до предела. Она вошла. Стояла там. Смотрела.

Я выгнал ее. Я должен был выгнать. Это был единственно возможный исход.

Поливаю камни водой, и они шипят, выстреливая новой волной жара. Нужно выжечь это. Выжечь образ ее в одном белье, ее дерзкий взгляд, ее губы, полуоткрытые от быстрого дыхания. Выжечь память о том, как мои пальцы дрогнули, коснувшись ее кожи. Я растираю ладонь о дерево полки, пытаясь стереть это ощущение — шелковистое, живое, запретное.

Щелчок. Стук.

Мое тело замирает еще до того, как мозг осознает звук. Дверь. Она снова открывается.

Я не поворачиваюсь. Не могу. Если я увижу ее снова, что-то внутри сорвется с цепи. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль. Нужна боль, чтобы удержать контроль.

И тут я слышу ее голос. Четкий, как удар хлыста, прорезающий густой воздух парной:

— Ты трус, Снежин.

Слово «трус» врезается в меня, как пуля. Оно отскакивает от стен черепа, оглушая, жгучее, невыносимое. Оно попадает точно в цель, в самое слабое, самое тщательно скрываемое место. Потому что она права. Я боюсь. Боюсь ее. Боюсь того, что она во мне будит.

Адреналин, горячий и горький, ударяет в кровь. Я медленно поворачиваю голову. Она стоит там, на пороге, и на этот раз… Боже. На этот раз она сбросила и это. Ее кожа светится в полумраке, идеальная, обнаженная. Вызов в ее глазах смешался с чем-то еще. С безумием. С абсолютной, лишенной страха решимостью.

— Я сказал, уходи, — мой собственный голос звучит чужим, низким рычанием, исходящим из глубины грудной клетки.

— Нет. Ты выгонишь меня силой. Если сможешь.

Это последняя капля. Проволока, на которой держалось мое самообладание, лопается с тихим, звонким звуком где-то в висках. Все мысли превращаются в белый шум. Остается только инстинкт — хищный, темный, подавленный годами.

Я спрыгиваю вниз. Два шага. Я перед ней. Ее глаза расширяются, но она не отступает. Ее смелость сводит меня с ума. Я хватаю ее за плечи, впиваюсь пальцами в нежную кожу, чувствую под ней хрупкость костей. Я трясу ее, пытаясь вернуть ей страх, вернуть хоть какую-то осторожность, чтобы она сбежала, чтобы я перестал чувствовать это неконтролируемое бешенство и… что-то еще. Что-то горячее, пульсирующее в самой низкой части живота.

— Ты играешь с огнем, дурочка! Ты хочешь, чтобы я тебя выгнал? Хочешь?

Я кричу на нее, но кричу, чтобы заглушить голос внутри, который шепчет что-то другое. Она смотрит на меня снизу вверх, ее дыхание рваное, и в ее глазах я вижу не ужас. Я вижу… торжество. Она знает. Черт возьми, она знает, что я на краю.

— Ты не выгонишь. Потому что ты хочешь этого не меньше моего.

Ее слова добивают меня. Они срывают последние покровы. Взгляд против воли падает вниз, на ее грудь, на ту самую ложбинку, по которой я провожу пальцем, как одержимый. Кожа там покрывается мурашками. От моего прикосновения. От моего взгляда. Желание, острое, как лезвие, и тяжелое, как свинец, ударяет под дых, лишая остатков рассудка.

Моя рука сама поднимается. Я больше не командую ею. Палец касается ее кожи. Она вздрагивает, и по ее телу пробегает долгая, сладострастная дрожь. Я чувствую эту дрожь под подушечкой пальца. Чувствую бешеный стук ее сердца где-то рядом. Это сводит с ума. Это уничтожает все мои «нет», все мои «никогда».

Я слышу хриплый звук и понимаю, что это вырвалось из моей собственной груди. Я запускаю руку ей в волосы, ощущая их прохладную шелковистость, и свожу пальцы в кулак у затылка. Я откидываю ее голову назад, обнажая горло, и вижу, как катится капля пота. Я должен запугать. Должен остановить это. Но я уже падаю в пропасть, и единственное, что я хочу сейчас — это взять ее с собой.

Я целую ее.

Это не поцелуй. Это капитуляция. Это взрыв. В первый миг — только ярость, желание стереть, поглотить, наказать. Ее губы податливы и сладки. Потом ее стон, тихий, застрявший где-то в нашей груди, пронзает меня насквозь. И ярость трансформируется. Переплавляется во что-то неуправляемое, жадное, первобытное.

Ее вкус. Сладкий, с горчинкой чая, с безумием. Ее руки цепляются за мои плечи, не отталкивая, а притягивая. Она отвечает. Боже, она отвечает мне с той же дикостью, кусая мою губу, и эта боль, острая и яркая, только подливает масла в огонь. Мой язык встречается с ее, и мир сужается до этого влажного, горячего соприкосновения, до стука наших сердец, бьющихся в унисон, до жара, который плавит мой лед изнутри, превращая его в пар, в безумие.

Я тону в ней. В ее запахе, в ее звуках, в ощущении ее тела, которое так близко. Я забываю, кто я. Забываю, почему это невозможно. Забываю все, кроме нее.

И именно это воспоминание — о том, кто я, и что я делаю, — обрушивается на меня ледяным ушатом. Оно прорезает красный туман желания, острое и безжалостное.

Я отрываюсь так резко, что аж кружится голова. Я отталкиваю ее, и она ударяется о стену. Я вижу ее глаза — темные, расплывшиеся от страсти, губы — красные, влажные, растерянные. Я вижу на ее плечах красные следы от моих пальцев. Следы моей потери контроля.

Ужас. Чистый, леденящий ужас накрывает меня с головой. Я сделал это. Я позволил этому случиться. Я стал тем, кем поклялся никогда не быть — уязвимым, управляемым инстинктами, слабым.

— Довольно, — это все, что я могу выдавить из себя. Это звучит как предсмертный хрип.

Я разворачиваюсь, хватаю первое, что попадается под руку — полотенце, и выхожу, почти выбегаю из парной. Холод предбанника обжигает кожу. Я не останавливаюсь. Я бегу по снегу босиком, и лед под ногами ничего не может сделать с тем огнем, что пожирает меня изнутри.

Я врываюсь в номер, запираю дверь. Стою посреди комнаты, дрожа. Я подношу пальцы к губам. Они до сих пор горят ее поцелуем. Я все еще чувствую ее вкус. Все еще чувствую, как дрожала ее кожа под моим прикосновением.

Она была права. Я трус. Потому что я убежал. Не от нее. От себя. От того чудовища, того голода, что она во мне разбудила. И самое страшное — часть меня хочет повернуть назад. Вернуться в ту парную, забыть про все и закончить то, что начал.

Но я не могу. Потому что за этим последует боль. Та боль, что я знаю слишком хорошо. И я не переживу ее снова.

Я сажусь на пол, спиной к двери, и опускаю голову на колени. Внутри — выжженная земля. И посреди пепла — один-единственный, пылающий уголь: память о ее губах на моих.

Дорогие мои, дальше будет еще интереснее)) растопим сердце ледяного Снежина?)) на что Роман и Яна пойдут ради друг друга?)

Г