Снежин. Растоплю твое сердце

Но оно не уходит. Оно внутри.

Она посмела. Посмела прикоснуться. Нарушить мои границы. Свести все к какой-то дешевой романтической комедии.

Я подхожу к стене, к той, что отделяет меня от нее. Я прижимаю к ней ладонь, а потом с силой бью по ней кулаком. Дерево глухо стонет.

— Я тебя предупредил, — шепчу я в тишину комнаты.

Но предупреждение — это только начало. Она разбудила во мне нечто. Не ярость. Не злость. Нечто более древнее и опасное. Интерес. Проклятый, нежеланный интерес.

Поселилась в моей голове несмываемым пятном.

В универе не замечать ее гораздо проще, чем здесь. Сесть на задней парте, отвернуться к окну. Или сидеть во внутреннем дворе с графическим планшетом и в наушниках. Людей много, фоновый шум. Да и там она не такая смелая. Была.

Она хочет растопить лед? Хорошо. Пусть попробует подойти еще раз. Я жду.

И на этот раз я буду готов.

Глава 6.

Яна

Я не помню, как дошла до своей комнаты. Ноги были ватными, в ушах стоял оглушительный звон, а щеки пылали. Я заперлась на ключ, прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол.

Он… он подошел ко мне. Он говорил со мной. Его губы коснулись моего уха. Это был не поцелуй. Это была пытка. Холодное, злое прикосновение, от которого все внутри сжалось в ледяной ком. А его слова… «Я не костер, я — ледник. И ты просто затеряешься в одной из моих трещин».

Я обняла колени, стараясь дышать глубже, но воздух будто стал густым и тяжелым. Это не та реакция, на которую я рассчитывала. Я ждала гнева, отторжения, даже презрения. Но не этого. Не этой тихой, смертоносной угрозы, которую он вложил мне прямо в душу своим ледяным шепотом.

Снежин не просто оттолкнул меня. Он посмотрел в самую суть моего плана и показал его полную несостоятельность. Он дал мне понять, что я не просто играю с огнем. Я играю с самой смертью.

Из-за стены донесся глухой удар. Я вздрогнула, прижав ладонь к груди, где сердце бешено колотилось. Он бил по стене. По нашей общей стене. Я представила его сжатый кулак, его искаженное бешенством лицо. И мне стало по-настоящему страшно.

Что я наделала? В погоне за призрачным чувством, за желанием доказать что-то себе и всему миру, я разбудила спящего зверя. И теперь сижу в своей клетке, слушая, как он рычит за тонкой перегородкой.

Слезы подступили к глазам, горькие и жгучие. Глупая. Я была такой глупой и самонадеянной.

Но потом, сквозь страх, сквозь унижение, стало пробиваться что-то еще. Упрямство. То самое, что всегда заставляло меня лезть на самое высокое дерево, спорить с учителями и добиваться парней, которые казались недосягаемыми.

Да, он ледник. Да, он опасен. Но он отреагировал. Вышел из своей скорлупы абсолютного безразличия. Ради меня. Чтобы именно меня предупредить, именно мне продемонстрировать свою ярость. Он потратил на меня свою драгоценную, ледяную энергию.

Разве не этого я хотела? Вывести его из равновесия?

Я медленно поднялась с пола, подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной воды. Капли стекали по шее, смешиваясь со следами его ледяного дыхания. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Растрепанные волосы, широкие испуганные глаза. Но в их глубине тлела искра.

— Хорошо, Снежин, — прошептала я своему отражению. — Ты не костер. Ты ледник. Но у ледников есть одна особенность — они тают. Медленно, с трудом, но тают. И для этого не нужен огонь. Нужно время и постоянное, настырное солнце.

Я не буду бросаться на него больше с поцелуями. Это было наивно и прямолинейно. Он показал мне, что такие методы не работают. Хорошо. Я меняю тактику.

Я сейчас разденусь, надену свою самую теплую пижаму с оленями и лягу спать. А завтра утром я проснусь и буду сиять. Не для него. Для себя.

Но он будет видеть это. Он будет видеть, как я живу, как дышу, как смеюсь, несмотря на его угрозы. Я буду этим настырным, вездесущим солнцем, которое светит ему в глаза, даже когда он пытается спрятаться в своей берлоге.

Я подошла к стене и тихо, почти неслышно, постучала костяшками пальцев в ответ на его удар.

— Я все еще здесь, сосед, — прошептала я. — И я не собираюсь теряться в твоих трещинах.

Потом я легла в кровать и натянула одеяло до подбородка. Ночь была долгой и тревожной. Я ворочалась, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. Но под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни и осветлили комнату, я наконец уснула коротким, но глубоким сном.

***

Солнце бьет в глаза, отражаясь от белоснежного поля, и мне приходится щуриться. Воздух звенит от мороза и смеха. После вчерашнего вечера я чувствовала себя выжатой, но завтрак в столовой вернул мне боевой дух. Я намеренно надела самые нелепые разноцветные носки с полосками и съела две порции сырников с вареньем. Я сияла и смеялась. Бросала взгляды на его стол.

Снежин сидел один, отгороженный от всех невидимой стеной. На нем была темно-синяя лыжная куртка, облегающая, подчеркивающая ширину плеч. Он выглядел как профессиональный спортсмен с обложки — собранный, холодный, недосягаемый. Он не смотрел в мою сторону. Ни разу.

Теперь мы все здесь, на склоне. Кто-то на лыжах, кто-то на санках. Я выбрала большую надувную ватрушку. Она напоминает мне мои намерения — яркая, упругая, и отскакивает от любых препятствий.

Я уже несколько раз сходила с трассы. Не специально. Просто я не могу совладать с этой штукой. Она крутится, выписывает немыслимые виражи и, в конце концов, вышвыривает меня в сугроб. Подружки хохочут, я отряхиваюсь и тащу ватрушку наверх, чтобы сделать новую попытку.

В очередной раз я разбегаюсь и плюхаюсь на резиновый круг. Он сразу же срывается с места, набирая скорость. Ветер свистит в ушах, снежная пыль бьет в лицо. Я кричу от восторга и страха, пытаясь рулить весом тела, но это бесполезно. Ватрушка вдруг решает совершить кульбит, вылетает с трассы и с размаху врезается в пушистый, нетронутый сугроб у самого леса.

От удара у меня перехватывает дыхание. Я лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в ослепительно синее небо. Вокруг тишина, нарушаемая лишь отдаленными криками и пением птиц где-то в ветвях. Пар изо рта вырывается ровными облачками. Я чувствую себя разбитой, мокрой и смешной. И почему-то очень спокойно. Прямо здесь и остаться бы, смотреть в небо и ни о чем не думать.

Вдруг над моим лицом возникает тень. Она перекрывает солнце, и я моргаю, пытаясь сфокусироваться.

Это он.

Роман Снежин. Он стоит над моим сугробом, его лицо затенено, но я вижу резкий контур его скул и плотно сжатые губы. Он дышит немного учащенно, будто бежал. Его лыжи воткнуты в снег рядом.

Сердце у меня замирает, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Он здесь. Почему он здесь?

Глава 7.

Яна

Я лежу и просто смотрю на него снизу вверх. Он кажется таким огромным и монументальным на фоне неба.

Снежин не двигается. Просто смотрит. Мне кажется, я слышу, как скрипят его зубы от напряжения. Весь мир сузился до этого сугроба, до его фигуры, возвышающейся надо мной, и до гулкого стука моего сердца.

Затем он медленно, почти неохотно, опускается на одно колено. Снег мягко проседает под его весом. Теперь его лицо ближе, и я могу разглядеть его глаза. Ни тени насмешки. Ни злости. Его выражение — это маска холодной клинической оценки. Врач у постели безнадежного больного. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, проверяя сознание, потом опускается ниже — на шею, на грудь, на раскинутые руки, ища признаки травмы.

Видимо, убедившись, что переломов и открытых ран нет, его губы, тонкие и бледные, чуть приоткрываются. Он изрекает всего два слова. Голос его низкий, без единой эмоциональной ноты, обволакивающе тихий, но они бьют сильнее, чем любое падение, вонзаются в самую душу:

— Ты дура.

Не «ты в порядке?», не «ну-ка вставай». Просто констатация факта. Ты дура.

И в этот момент что-то во мне щелкает. Первоначальный шок и страх, вызванные его внезапным появлением, сменяются чистейшим, несгибаемым упрямством. Этот человек только что нарушил свое же правило невмешательства. Он подошел и опустился на колено. Он удостоил меня своим вниманием. Пусть и в такой форме. Это не поражение. Это прорыв.

Я поднимаю голову, насколько это возможно, чувствуя, как холодный снег засыпает за воротник. Смотрю ему прямо в его ледяные, серые глаза, в которых не отражается ни солнце, ни небо.

— Зато не скучная, — отвечаю я. И мои губы, почти онемевшие от холода, растягиваются в самой солнечной, самой дерзкой, насколько это возможно сейчас, улыбке. Я вкладываю в нее все свое оставшееся мужество, весь свой вызов.

Снежин замирает на секунду. Кажется, я снова его удивила. Он явно ожидал слез, испуга или оправданий. Но не этого. Никто не отвечает ему дерзостью после такого. В глубине его зрачков, кажется, что-то шевельнулось. Словно далекая молния в глубине ледяной пещеры. Слишком быстро, чтобы понять, что это было.

Он медленно поднимается, сметая снег с колена. Смотрит на меня еще одно мгновение — долгий, пронзительный взгляд, в котором я снова читаю неразгаданную мной смесь раздражения и чего-то еще, чего-то, что он тщательно скрывает. Потом он разворачивается, берет свои палки, вставляет ноги в лыжные крепления и одним мощным, отточенным толчком уезжает прочь, оставляя меня лежать в сугробе с бешено колотящимся сердцем и этой дурацкой улыбкой на лице.

А я продолжаю смотреть на небо, но теперь уже не вижу его. Я вижу его лицо. Слышу его голос.

И я понимаю, что только что произошло нечто важное. Он подбежал. Он проверил, жива ли я.

Это не ледник. Это просто очень, очень толстая ледяная корка. И под ней что-то есть. Что-то, что заставило его бросить свою трассу и подойти.

Я перекатываюсь на бок, отряхиваюсь от снега и с трудом встаю. Я мокрая, замерзшая и, возможно, он прав, и я немного дура. Но я все еще в игре. И я только что получила самое ценное подтверждение — он в ней тоже. Игра становится все интереснее.

Стою, отряхивая с коленей и рукавов комья мокрого снега. Ватрушка лежит поодаль, как яркий, побежденный зверь. Тело ноет от ушибов, но внутри горит огонь.

Смотрю ему вслед. Он уже далеко, легко и мощно скользит по склону, сливаясь с другими лыжниками в единой, строгой картине.

— Яна, ты жива? — подбегает Катя, хватая меня за локоть. Ее глаза округлены от волнения. — Мы видели, как Снежин к тебе подошел! Боже, мы думали, он тебя прикончит после вчерашнего! Что он сказал?

Я поворачиваюсь к ней, и улыбка на моем лице уже не наигранная, а настоящая, широкая и победоносная.

— Он назвал меня дурой, — говорю я и громко хохочу, видя ее ошеломленное выражение.

— Что? И это все? И ты… рада?

— А то! Это же прогресс, Кать! Вчера он сулил мне погибель, а сегодня всего лишь констатирует мой умственный уровень. Это почти комплимент!

Катя качает головой, но тоже начинает улыбаться.

— Солнцева, с тобой скучно не бывает. Ладно, пошли греться. Руки совсем ледяные.

Мы идем к домикам, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела звенит от адреналина. Я не просто упала в сугроб. Я упала прямо на его карту, на его шахматную доску, и своим нелепым падением перевернула все фигуры.

Я вспоминаю его лицо в тот миг, когда парировала его оскорбление. Это было не просто раздражение. Это было… недоумение. Смешанное с чем-то еще. С интересом? С досадой, что его ледяная атака не сработала? Он ожидал, что я сломаюсь, а я посмеялась ему в ответ.

Мы заходим в наш корпус, в коридоре тепло и пахнет деревом. Проходя мимо его двери, номер семь, я на секунду замедляю шаг. За этой дверью он. Сейчас снимает свою идеальную лыжную куртку, возможно, так же, как и я, чувствует напряжение в мышцах. Но в отличие от меня, он пытается загнать это напряжение обратно, заморозить.

Я не буду его больше провоцировать напрямую. Никаких больше поцелуев и громких вызовов. Теперь моя тактика — быть настойчивым, назойливым солнцем. Терпеливым и неизбежным.

Войдя в свою комнату, я скидываю мокрую одежду, растираю замерзшие конечности полотенцем до покалывания и надеваю самый толстый, самый уютный свитер. Подхожу к окну. Ребята еще катаются на склоне, маленькие цветные фигурки на белом фоне. Я не вижу его среди них. Наверное, он уже вернулся.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу.

«Дура, говоришь? — мысленно обращаюсь я к нему за стеной. — Ну, держись, Снежин. Я только разогреваюсь».

И впервые за все время этой безумной затеи у меня появляется не просто азарт, а твердая, непоколебимая уверенность. Ледник начал таять. С первой крошечной капли.

Глава 8.

Снежин

Я врываюсь в свой номер, захлопывая дверь с такой силой, что дребезжит стекло в раме. Глухой удар в стену, который я нанес минуту назад, все еще отдается тупой болью в костяшках. Но это ничто по сравнению с тем адским огнем, что пышет у меня внутри.

Дура.

Я сказал ей это. Выпустил в ее адрес единственную, очевидную, примитивную констатацию факта. И что же она? Она… улыбнулась. Эта солнечная идиотка, вся в снегу, с разметавшимися волосами, лежащая в сугробе как поверженный ангел, посмела улыбнуться мне в ответ. «Зато не скучная».

Я срываю с себя лыжную куртку, швыряю ее на кровать. Ткань тяжело шлепается на одеяло. Мне жарко. Невыносимо жарко, будто я только что пробежал марафон, а не прокатился по идеально укатанному склону. Я подхожу к умывальнику, с силой откручиваю кран и набираю полные ладони ледяной воды, втираю ее в лицо, в шею. Капли стекают за воротник, но не могут погасить этот внутренний жар.

Почему я подошел? Этот вопрос ядовитой змеей впивается в мозг. Я видел, как она несется на этой дурацкой ватрушке, кричит, машет руками, и знал — сейчас будет больно. Я видел, как ее швырнуло в сугроб, и ее тело обмякло. И что-то во мне сжалось. Не страх. Не беспокойство. Что-то древнее, инстинктивное. Что-то, что я похоронил в себе семь лет назад вместе с верой в то, что кому-то может быть не все равно.

И мои ноги понесли меня к ней сами, прежде чем мозг успел отдать команду. Я бежал, чувствуя, как снег хрустит под лыжами, как учащенно бьется сердце — не от нагрузки, а от чего-то другого. От предвкушения? От гнева? Я стоял над ней, глядя, как она лежит, раскинув руки, беззащитная и… умиротворенная. И этот вид бесил меня еще сильнее. Она должна была плакать, звать на помощь, чувствовать боль. А она смотрела в небо.

Я опустился на колено, потому что должен был убедиться. Убедиться, что с ней все в порядке, чтобы это навязчивое, невыносимое чувство внутри меня наконец утихло. И когда я увидел, что она в сознании, что она просто отвлеклась на облака, я выпалил это слово. «Дура». Оно вырвалось само, как пар из перегретого котла. Оно должно было поставить ее на место, вернуть все в привычные рамки, где я — лед, а она — никчемная букашка.

Но она посмотрела на меня. Не испуганно. Вызывающе. И улыбнулась. Эта улыбка обожгла меня сильнее, чем любое пламя. В ней не было страха перед моим холодом. В ней было принятие вызова.

Я резко выпрямляюсь, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, глаза горят мрачным огнем. Я не узнаю себя. Эта девчонка каким-то чертовым образом выдернула какую-то древнюю занозу, и теперь все мое существо ноет и воспалилось.

Мне нужно восстановить контроль. Сейчас же.

Я делаю серию отжиманий от пола, чувствуя, как горят мышцы. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать. Довожу себя до изнеможения, пока дыхание не сбивается в хрип, а пот не заливает глаза. Но даже это не помогает. Образ ее улыбки все так же ярок передо мной.

Спустя час, когда я уже почти убедил себя, что все под контролем, раздается стук в дверь. Не ее настойчивый, а чей-то другой.

— Снежин, ты там? — голос Андрея, капитана баскетбольной команды. — Все в столовой, ужин. Админ сказал, обязательно всем быть.

Я не отвечаю. Просто стою посреди комнаты, сжав кулаки.

— Роман, чувак, не выпендривайся. Все ждут.

Он ждет еще минуту и уходит. Я слышу его удаляющиеся шаги.

Я не хочу никого видеть. Особенно ее. Но не прийти — значит снова вызвать волну пересудов, вопросов, внимания. А сейчас мне нужно быть тенью. Вернуться в свою скорлупу.

Я принимаю ледяной душ. Вода обжигает кожу холодом, заставляя тело дрожать. Я стою под струями, пока губы не посинеют, а пальцы не потеряют чувствительность. Теперь я снова холоден снаружи. Что касается внутри… это временно. Я заморожу и это.

Одеваюсь во все черное. Простые штаны, свитер. Иду в столовую. Когда я вхожу, разговоры на секунду затихают, потом возобновляются с удвоенной силой. Все меня видят. Все знают. Сплетни расползаются быстрее пожара.

Я занимаю свой привычный столик в углу. Еда не вызывает интереса. Я ем механически, глядя в тарелку, возводя вокруг себя стены. Но мои чувства обострены до предела. Я слышу ее смех. Он режет слух. Она сидит со своими подружками, вся в оранжевом, как сигнальный маяк. Она не смотрит на меня. Нарочно? Создает видимость безразличия? Играет?

Ко мне подходит Андрей, присаживается без приглашения. — Слышал, ты сегодня Яну Солнцеву откапывал. Герой-спасатель, — он хлопает меня по плечу.

Я медленно поднимаю на него взгляд. Я не говорю ни слова. Просто смотрю. Холодно. Плоско.

Его ухмылка медленно сползает с лица. Он отводит взгляд, откашливается. — Ну, я… просто. Ладно, увидимся.

Он ретируется. Хорошо. Пусть боятся. Так проще.

Но потом происходит нечто, что выбивает почву из-под ног. Объявляют какую-то дурацкую игру, командную эстафету. И по какому-то нелепому стечению обстоятельств, жребий бросает нас с ней в одну команду. Она — веселая, шумная, я — безмолвная глыба. Наши взгляды встречаются через весь зал. В ее глазах — торжество и озорной огонек. В моих, я уверен, — смерть.

Она подходит ко мне, когда команды формируются. — Ну что, командир, — говорит она, и ее голос звенит, как колокольчик, — какие приказы? Или просто будем молча побеждать?

Я чувствую, как снова закипаю. Она дотрагивается до меня словами, своим присутствием, своей наглостью. — Держись подальше от меня, — говорю я сквозь зубы, и мой голос звучит тихо, но так опасно, что даже она на секунду замолкает.

Но лишь на секунду. — Не могу, — парирует она, поднимая подбородок. — Мы же команда. Мы должны работать вместе. Как лед и пламень, например.

Она поворачивается и уходит, чтобы занять свое место на старте. А я остаюсь стоять, чувствуя, как трескается тот самый лед, что я с таким трудом намораживал последние несколько часов. Она не просто играет. Она объявила войну на уничтожение. И я начинаю понимать, что мое главное оружие — безразличие — против нее не работает.

И это пугает меня больше всего.

Глава 9.

Яна

Воздух в столовой гудит от возбуждения после ужина. Администратор, женщина с усталыми глазами и бейджем «Светлана», объявляет о командной игре — что-то вроде веселых стартов на снегу, чтобы «сплотить коллектив». Все оживленно переглядываются, нас делят на группы. Я сижу, обжигая губы горячим чаем, и всем существом чувствую его присутствие в дальнем углу. Он игнорирует всю суету, уткнувшись в телефон, но его отчужденность такая плотная, что ощущается физически.

И вот Светлана начинает зачитывать списки команд. Когда она называет мое имя в команде «Ели», сердце екает. Потом пауза. И следующее имя, прозвучавшее как приговор и одновременно как выигрышный лотерейный билет: — Снежин Роман.

В зале на секунду все замолкают, потом кто-то сдержанно хихикает. Это насмешка судьбы, идеальная и нелепая. Я встречаюсь взглядом с Катей, и она делает круглые глаза, полные недоумения и предвкушения.

Он не подает вида. Ни единой эмоции. Просто медленно поднимает голову, его взгляд скользит по спикеру, а затем холодно и тяжело опускается на меня. В нем не было ни злости, ни раздражения. Лишь глухое, безразличное принятие очередной досадной помехи. Он отодвигает стул, и скрип ножек об пол звучит громче любого слова.

На улице, у старта, наша команда копошится, пытаясь выработать стратегию. Роман стоит в стороне, руки в карманах черной пуховки, наблюдая за метелью, что начинала закручивать снежные вихри. Казалось, ему абсолютно все равно, что здесь происходит.

— Ну что, командир, — не удержалась я, подходя к нему поближе. Морозный воздух обжигает легкие. — Какие приказы? Или просто будем молча побеждать?

Он медленно поворачивает ко мне голову. Снежинки таят в его темных волосах. — Держись подальше от меня, — произносит он ровным, лишенным интонаций голосом. В его глазах не угроза, а тотальное презрение к самой ситуации.

— Не могу, — парирую я, поднимая подбородок. — Мы же команда. Мы должны работать вместе. Как лед и пламень, например.

Я вижу, как напрягаются его скулы. Он тяжело сглатывает, но ничего не отвечает, развернувшись к трассе.

Первым этапом была эстафета с переносом «снежного яйца» на лопатке. Когда доходит его очередь, он делает все с убийственной, холодной эффективностью. Бежит не быстрее всех, но его движения выверены до миллиметра. Ни единой лишней траты энергии. Ни единой эмоции на лице. Он передает лопатку следующему, даже не взглянув на него, и отходит в сторону, будто его уже нет здесь.

А я… я стараюсь. Бегаю, кричу, подбадриваю наших. Но все мое внимание приковано к нему. Эта его отстраненность, эта мощь под полным контролем завораживают и бесят одновременно.

Следующий этап хуже всего. «Гусеница». Вся команда должна встать в пару, положив руки на плечи впереди стоящему, и пробежать так дистанцию. Жребий распоряжается, что я оказываюсь прямо перед ним.

Когда я чувствую его тяжелые ладони на моих плечах, у меня перехватывает дыхание. Через толстый слой пуховика и свитера его прикосновение почти неощутимо, но оно жжет меня, как раскаленное железо. Я делаю шаг, и вся наша «гусеница» двигается. Его руки лежат неподвижно, не сжимая, просто как два груза. Я чувствую каждое его движение сзади, его шаг, его дыхание у меня над головой. Мне хочется извернуться, посмотреть ему в лицо, увидеть хоть что-то. Но я вижу только снег под ногами и слышу его ровное, спокойное дыхание у себя за спиной.

— Эй, Снежин, поддержи дух! Хотя бы скажи «раз-два»! — кричит кто-то из команды.

Он игнорирует. А потом, на повороте, я подскальзываюсь. Моя нога уходит в сторону, и я с глухим стоном начинаю падать. Его руки на моих плечах мгновенно превращаются из груза в стальные тиски. Он не дает мне упасть, резко и жестко удержав меня на ногах. Его хватка такая сильная, что даже через одежду я чувствую боль.

— Смотри под ноги, — его голос звучит прямо у моего уха, низкий и резкий. В нем нет заботы. Раздражение от моей неуклюжести, которая нарушает его безупречное, молчаливое прохождение дистанции.

Он тут же ослабляет хватку, как только я восстанавливаю равновесие. Его прикосновение снова становится отстраненным, холодным. Но в том, как быстро он среагировал, в той силе, с которой он меня удержал, была какая-то животная, неосознанная реакция. Он не позволил бы упасть, даже если бы это был враг. Это был инстинкт. И это заставляет мое сердце бешено застучать.

Мы заканчиваем игру где-то в середине. Наша «гусеница» развалилась, все смеются, запыхавшиеся. Роман сразу убирает руки с моих плеч, словно обжегся, и отходит, не глядя на меня. Он стоит, глядя на заснеженный лес, его профиль резок и прекрасен, как у горного пика.

Я подхожу к нему, все еще дрожа от адреналина и от того мимолетного, сильного прикосновения. — Спасибо, что не дал упасть, — благодарю, пытаясь поймать его взгляд.

Он медленно переводит глаза на меня. В них ни капли тепла. — Ты мешала, — отрезает он. — Я просто устранил помеху.

И он уходит. Просто разворачивается и идет по направлению к корпусам, оставив меня стоять в метели с горящими щеками и комом в горле. Он устранил помеху. Всего лишь.

Но я помню, как сжались его пальцы на моих плечах. Помню его резкий, злой шепот у уха. Это не было безразличием. Это сдержанная, контролируемая ярость. И я предпочитаю эту ярость — его ледяному молчанию.

Позже, в холле нашего корпуса, я случайно слышу, как он разговаривает с администратором, договариваясь о бане на озере. На два часа. Сегодня вечером.

Идея, безумие, план — все это складывается в моей голове в одно мгновение. Командная игра была лишь прелюдией. Настоящая битва должна произойти там, где не будет посторонних глаз. Где не будет толстых свитеров и командного духа. Где будет только пар, горячее дерево и его холод, который я намерена испытать на прочность.

Глава 10.

Яна

Народ потихоньку расходится. Кто-то в бильярдную, кто-то в кинотеатр смотреть фильмы.

Я знаю, куда идет он. Я проследила за ним взглядом, когда он, не прощаясь, вышел из столовой и направился не к корпусам, а по тропинке, ведущей к маленькой, отдельно стоящей бане на берегу замерзшего озера.