Графиня де Шарни. Том 1

Выходя из одной точки, дороги на глазах быстро расходились в разные стороны; это означало, что в случае, если Себастьен ошибется, наутро он сильно отклонится от верного пути.

Себастьен в нерешительности остановился.

Он пытался найти какую-нибудь примету, которая позволила бы ему узнать дорогу, по которой он прибыл, но если уж он средь бела дня не мог бы распознать эту примету, то в темноте он тем более не мог бы ее найти.

В растерянности он уселся на перепутье, отчасти чтобы передохнуть, отчасти чтобы поразмыслить, как вдруг издали, со стороны Виллер-Котре, ему послышался галоп одной или двух лошадей.

Он навострил уши и привстал.

Никакой ошибки: цоканье лошадиных подков по дороге доносилось все отчетливее.

Теперь у Себастьена было к кому обратиться с вопросом.

Он приготовился остановить всадников и узнать у них дорогу.

Вскоре он завидел в темноте очертания их фигур; из-под копыт лошадей снопами сыпались искры.

Тогда он встал на ноги, пересек ров и стал ждать.

Кавалькада состояла из двух человек, один из них галопом скакал на три-четыре шага впереди другого.

Себастьен с полным основанием решил, что один из них господин, а другой слуга.

Итак, он подошел на три шага, собираясь обратиться к первому.

Тот заметил человека, вынырнувшего, так сказать, изо рва, и, подумав, что это засада, потянулся к седельной кобуре.

Себастьен заметил это движение.

– Сударь, – сказал он, – я не грабитель, я мальчик, которого недавние версальские события призывают в Париж: мне нужно разыскать там отца; я не знаю, по какой из этих двух дорог идти; укажите мне, которая из них ведет в Париж, и это будет для меня огромной услугой.

Изысканность, с которой выражался Себастьен, и юношеская звонкость его голоса, показавшегося всаднику знакомым, заставили его придержать коня, невзирая на спешку.

– Дитя мое, – благосклонно спросил он, – кто вы и почему пустились в столь дальний путь среди ночи?

– Я же не спрашиваю вас, сударь, кто вы. Я спрашиваю у вас дорогу – дорогу, в конце которой узнаю, жив мой отец или умер.

В его почти еще ребяческом голосе послышалась твердость, поразившая всадника.

– Друг мой, дорога, по которой мы едем, ведет в Париж, – сказал он, – я сам ее плохо знаю, потому что был в Париже только два раза, но все же совершенно уверен, что это та самая дорога.

Себастьен, поблагодарив, отступил на шаг. Лошадям не хватало дыхания; всадник, который казался господином, снова пустился в путь, но уже не столь быстрым аллюром.

Лакей последовал за ним.

– Господин виконт, – спросил он, – вы узнали этого мальчика?

– Нет, но мне сдается…

– Неужели, господин виконт, вы не узнали юного Себастьена Жильбера, питомца аббата Фортье?

– Себастьена Жильбера?

– Ну да, того самого, что время от времени приходил на ферму к мадемуазель Катрин вместе с долговязым Питу.

– В самом деле, ты прав.

Затем, придержав коня, он обернулся и спросил:

– Так это вы, Себастьен?

– Да, господин Изидор, – отозвался мальчик, поскольку он-то прекрасно узнал всадника.

– Но подойдите же, мой юный друг, – сказал всадник, – и расскажите мне, с какой стати вы очутились один на дороге в столь поздний час.

– Я все вам сказал, господин Изидор: я иду в Париж узнать, жив мой отец или убит.

– Увы, бедное дитя, – с непритворной печалью произнес Изидор, – я еду в Париж по сходной причине, только у меня более нет сомнений!

– Да, я знаю. Ваш брат?..

– Один из моих братьев, мой брат Жорж, был вчера утром убит в Версале!

– Ах! Господин де Шарни!

Себастьен шагнул вперед и простер к Изидору руки.

Изидор взял их в свои и сжал.

– Что ж, милое дитя мое, – заговорил Изидор, – раз уж судьба у нас схожа, нам не стоит разлучаться; должно быть, вы так же, как я, спешите в Париж.

– Очень спешу, сударь!

– Не можете же вы идти пешком.

– Я готов идти пешком, но это было бы слишком долго, поэтому я собираюсь завтра сесть в первую же карету, с которой мне будет по дороге, и, уплатив за проезд, проделать в ней как можно большую часть пути до Парижа.

– А если вы не повстречаете кареты?

– Пойду пешком.

– Лучше, дитя мое, садитесь на лошадь позади моего лакея.

Себастьен отнял руки от рук Изидора.

– Благодарю вас, господин виконт, – сказал он.

Эти слова прозвучали столь выразительно, что Изидор понял, какую обиду нанес мальчику, предложив ему сесть на круп лошади позади его лакея.

– А еще лучше, – сказал он, – вот что: садитесь-ка на его место; он нагонит нас в Париже. Спросит в Тюильри, там ему всегда сообщат, где я.

– Благодарю вас, сударь, – возразил Себастьен уже мягче, потому что ценил деликатность этого нового предложения, – благодарю, но я не хочу, чтобы из-за меня вы лишались его услуг.

Теперь им ничего не оставалось, кроме как прийти к согласию, потому что первые мирные шаги были уже сделаны.

– Ладно, вот что будет лучше всего, Себастьен: забирайтесь-ка на лошадь позади меня. Уже светает; в десять утра мы будем в Даммартене, то есть на полпути; там оставим обеих лошадей под присмотром Батиста – все равно они не смогут скакать дальше, а сами сядем в почтовую карету, которая отвезет нас в Париж. Я так и намеревался поступить, вы ничуть не нарушите моих планов.

– Это правда, господин Изидор?

– Клянусь честью!

– Тогда… – протянул юноша в нерешительности, сгорая от желания согласиться.

– Слезай, Батист, и помоги господину Себастьену сесть на лошадь.

– Благодарю, это лишнее, господин Изидор, – возразил Себастьен и с проворством школяра вскочил, а вернее, взлетел на круп коня.

Затем трое людей и две лошади галопом пустились дальше и вскоре скрылись за гондревильским холмом.

Глава VIII

Явление

Как было условлено, трое всадников проследовали верхом до Даммартена.

Они прибыли в Даммартен часов в десять.

Всем им необходимо было подкрепиться; к тому же следовало раздобыть карету и почтовых лошадей.

Покуда Изидор и Себастьен сидели за завтраком, протекавшим в молчании, потому что Себастьена снедало беспокойство, а Изидора печаль, Батист распорядился, чтобы лошадей его хозяина почистили, и пустился на поиски двуколки и почтовых лошадей.

В полдень трапеза была завершена, а у дверей ждали лошади и двуколка.

Но Изидор, всегда ездивший на почтовых в собственной карете, не знал, что, когда путешествуешь в почтовых каретах, следует менять экипаж на каждом перегоне.

Поэтому у смотрителей, которые строго заставляли путешественников соблюдать правила, однако отнюдь не стремились соблюдать их сами, не всегда оказывались наготове кареты в каретном сарае и лошади на конюшне.

Так и случилось, что, выехав в полдень из Даммартена, путешественники лишь в половине пятого добрались до заставы, а к воротам Тюильри подкатили только в пять вечера.

Там им еще пришлось доказать, кто они такие: г-н де Лафайет выставил своих людей на все посты и, покуда продолжались беспорядки, добросовестно охранял короля, отвечая перед Национальным собранием за его безопасность.

Тем не менее, едва Шарни назвался и произнес имя брата, препятствия оказались устранены, и Себастьена с Изидором провели во двор Швейцарцев, откуда они перешли во внутренний двор.

Себастьен хотел, чтобы его немедля проводили на улицу Сент-Оноре, в дом, где жил его отец. Но Изидор возразил, что доктор Жильбер – врач, несущий службу при короле, и при дворе лучше, чем где бы то ни было, известно, что с ним произошло.

Себастьен, судивший всегда непредвзято, сдался на этот довод.

Посему он последовал за Изидором.

В Тюильри, хотя двор прибыл туда только накануне, уже установилось некое подобие этикета. Изидора ввели по парадной лестнице, и придверник предложил ему подождать в большой гостиной, обитой зеленой материей и слабо освещенной двумя канделябрами.

Остальные помещения тонули в полумраке; во дворце всегда жили частные лица, поэтому там пренебрегали ярким освещением, какое бывало в королевских резиденциях.

Придверник должен был разузнать и о графе де Шарни, и о докторе Жильбере.

Мальчик присел на канапе; Изидор принялся расхаживать взад и вперед.

Спустя десять минут вернулся придверник.

Его сиятельство граф де Шарни у королевы.

Что касается доктора Жильбера, с ним ничего не случилось; можно предположить, хотя это и не точно, что он у короля, – дежурный лакей сказал, что король заперся со своим врачом.

Но поскольку у короля, помимо лейб-медика, было еще четыре врача, дежуривших по очереди, никто не знал наверное, находился ли у короля именно г-н Жильбер.

Если это он, то, как только он выйдет, его предупредят, что какой-то человек ждет его в передней у королевы.

Себастьен вздохнул с облегчением: бояться больше нечего, его отец жив, цел и невредим.

Он подошел к Изидору, чтобы поблагодарить его за то, что тот привез его.

Изидор со слезами обнял мальчика.

При мысли о том, что Себастьен вновь обрел отца, ему еще дороже делался брат, которого он утратил и никогда не обретет снова.

В этот миг дверь отворилась; один из придворных стражей прокричал:

– Господин виконт де Шарни?

– Это я, – отозвался Изидор, выступая вперед.

– Господина виконта просят к королеве, – объявил придверник, отступая в сторону.

– Вы меня дождетесь, Себастьен, не правда ли? – спросил Изидор. – Если вас, конечно, не заберет доктор Жильбер. Помните, что я отвечаю за вас перед вашим отцом.

– Да, сударь, – ответил Себастьен, – и еще раз примите мою благодарность.

Изидор последовал за провожатым, и дверь затворилась.

Себастьен вновь уселся на канапе.

Теперь, когда он не беспокоился больше за жизнь отца и за себя, благо не сомневался, что доктор простит его, оценив его добрые намерения, мысли мальчика обратились на аббата Фортье, на Питу и на те волнения, которые причинило, должно быть, одному из них бегство Себастьена, а другому – его письмо.

Он не мог взять в толк, почему Питу – тем более что они так задержались в дороге, – почему Питу, которому довольно было лишь раздвинуть циркуль своих длинных ног, чтобы перегнать любую почту, не настиг их.

И разумеется, по естественной логике мышления, думая о Питу, он призадумался о том, что его окружает, – об огромных деревьях, о тенистых лесных дорогах, о затянутых синеватой дымкой лесных далях; затем, все более углубляясь в воспоминания, вспомнил он те странные видения, что являлись ему под этими огромными деревьями, под их густой необъятной сенью.

Он думал о женщине, которую столько раз видел во сне и только единожды – по крайней мере, так ему казалось – наяву, в день, когда он гулял по лесам Сатори, а та женщина проехала по лесу и растаяла, как облако, в своей роскошной коляске, влекомой двумя великолепными лошадьми, шедшими галопом.

Он вспомнил глубокое чувство, которое испытал при виде ее, и, наполовину уйдя в эту грезу, тихонько прошептал:

– Матушка! Матушка! Матушка!

Внезапно дверь, затворившаяся за Изидором де Шарни, вновь распахнулась. На сей раз в ней появилась женщина.

Случилось так, что во время этого явления глаза ребенка были устремлены на дверь.

Явление это так точно совпало с течением его мыслей, что мальчик содрогнулся, видя, что его греза материализовалась и ожила.

Но еще большее потрясение он испытал, когда узнал в вошедшей даме одновременно и призрак, и реальную женщину.

Призрак из его грез – и незнакомку из Сатори.

Он вскочил и вытянулся, словно подброшенный пружиной.

Губы его распахнулись, глаза округлились, зрачки расширились.

Задыхаясь, он тщетно пытался издать хотя бы звук.

Не обращая на него внимания, женщина величественно, гордо, надменно прошла мимо.

При всем наружном спокойствии эта женщина, должно быть, находилась в сильном нервном возбуждении: об этом свидетельствовали нахмуренные брови, шумное дыхание, бледность.

Она пересекла залу наискосок, отворила дверь, противоположную той, в которую вошла, и скрылась в коридоре.

Себастьен понял, что, если он не поспешит, она вновь от него ускользнет. Он растерянно взглянул на дверь, в которую она вошла, на другую, за которой скрылась, словно желал удостовериться в том, что она на самом деле была здесь, и ринулся по ее следам прежде, чем шлейф ее шелкового платья исчез за углом коридора.

Но она, слыша шаги за спиной, прибавила шаг, словно опасаясь преследования.

Себастьен понесся что было сил; в коридоре было темно; он боялся, что дорогое видение снова упорхнет от него.

Слыша, что шаги у нее за спиной стали приближаться, она заспешила еще больше и оглянулась.

Себастьен тихо вскрикнул от радости: это была она, в самом деле она!

Дама же, видя мальчика, с простертыми руками бегущего к ней, и не понимая причин этой погони, бегом бросилась вниз по лестнице, на которую выходил коридор.

Однако не успела она спуститься на один этаж, как Себастьен тоже добежал до конца коридора с криком:

– Сударыня! Сударыня!

Этот голос удивительным образом поразил молодую женщину до глубины ее существа: этот голос, горестный, как ей показалось, и в то же время бесконечно милый, проник к ней в самое сердце, от сердца, вместе с кровью пробежав по жилам, – в каждую частичку ее плоти, и она затрепетала с головы до ног.

Но в то же время, не понимая, зачем он ее зовет и что за чувства ею овладели, она снова ускорила шаг и ударилась в самое настоящее бегство.

Но теперь расстояние между ней и мальчиком сократилось настолько, что ей было не ускользнуть.

До низа лестницы они добежали почти одновременно.

Молодая женщина ринулась во двор; там ее поджидала карета, слуга держал наготове распахнутую дверцу.

Она проворно вскочила в карету и села.

Но прежде чем дверца кареты захлопнулась, Себастьен скользнул между слугой и дверцей и, схватив беглянку за край платья, страстно поцеловал его и воскликнул:

– О сударыня! Сударыня!

Тут молодая женщина посмотрела на очаровательного мальчика, сначала так ее испугавшего, и голосом более мягким, чем обычно, хотя в нем еще слышались и испуг, и волнение, произнесла:

– В чем дело, друг мой? Почему вы за мной бежите, почему вы меня зовете, что вам от меня нужно?

– Я хочу, – задыхаясь, отвечал мальчик, – хочу вас видеть, хочу вас обнять.

И так тихо, чтобы не услышал никто, кроме молодой женщины, добавил:

– Хочу назвать вас матушкой.

Молодая женщина вскрикнула, двумя руками обхватила его голову и, словно в озарении, поспешно притянула его к себе, прижала пылающие губы к его лбу.

Потом, словно в свой черед испугавшись, как бы кто-нибудь не пришел и не отнял у нее дитя, которое она только что нашла, она притянула Себастьена к себе, так что он оказался в карете, толкнула его на сиденье напротив, сама захлопнула дверцу и, на мгновение опустив окошко, приказала:

– Ко мне домой, на улицу Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер.

Повернувшись к мальчику, она спросила:

– Как тебя зовут?

– Себастьен.

– Иди ко мне, Себастьен, иди ко мне… Сюда, поближе к сердцу…

Потом, откинувшись назад, словно на грани обморока, она прошептала:

– О, что же это за неведомое чувство? Может быть, это и есть счастье?

Глава IX

Павильон Андреа

Вся дорога превратилась в череду поцелуев, которыми осыпали друг друга мать и сын.

Итак, это дитя – ибо сердце ее ни на миг не усомнилось, что это ее сын, – дитя, которое было похищено в страшную ночь, полную тоски и бесчестья, дитя, которое исчезло без следов, не считая отпечатков, оставшихся на снегу от шагов похитителя, дитя, которое она сперва ненавидела, проклинала, пока не услыхала его первый крик, не уловила первый плач; дитя, которое она звала, искала, требовала, за которым ее брат, преследуя Жильбера, гнался до самого океана; это дитя, о котором она грустила пятнадцать лет, которое уже отчаялась когда-нибудь увидеть, о котором привыкла думать, как думают об умерших любимых людях, о дорогих тенях; это дитя чудом нашлось, и как раз там, где она меньше всего ожидала его встретить! Чудом сын узнал ее, сам побежал за ней, погнался, назвал ее матушкой! И вот она держит сына в объятиях, прижимает к сердцу! И вот он, ни разу не видевший матери, любит ее сыновней любовью, а она любит его любовью материнской! И губы ее, не ведавшие поцелуев, обретают все радости, каких не было в ее погибшей жизни, в первом поцелуе, который она дарит своему ребенку!

Значит, есть над головами людей нечто большее, нежели пустота, сквозь которую мчатся миры; значит, есть в жизни еще что-то, кроме случая и рока.

«Улица Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер», – сказала кучеру графиня де Шарни.

Странное совпадение: спустя четырнадцать лет оно привело мальчика в тот самый дом, где он родился, где сделал первый в жизни вдох и откуда был похищен отцом!

Этот небольшой дом был куплен стариком Таверне в те времена, когда королева почтила семью своей великой милостью и жизнь барона сделалась привольнее; Филипп де Таверне сохранил это жилище, его охранял старик-привратник, который словно был продан прежними владельцами в придачу к дому. Здесь было пристанище молодого человека, когда он возвращался из странствий, и молодой женщины, когда она ночевала в Париже.

После последней сцены, разыгравшейся между Андреа и королевой, после ночи, проведенной рядом с ее величеством, Андреа решила удалиться от соперницы, рикошетом отсылавшей ей все свои страдания, – соперницы, для которой все несчастья, обрушившиеся на королеву, как бы они ни были велики, все же оставались чем-то второстепенным по сравнению с женскими треволнениями.

И вот еще с утра Андреа отрядила служанку в дом на улицу Цапли с приказанием привести в порядок павильон, состоявший, как мы помним, из передней, маленькой столовой, гостиной и спальни.

Когда-то Андреа переделала гостиную во вторую спальню, чтобы разместить Николь рядом с собой; но потом эта надобность отпала и всем комнатам было возвращено их первоначальное предназначение; первый этаж целиком оставался в пользовании Андреа, которая, впрочем, наезжала сюда весьма редко и всегда одна, а горничная довольствовалась небольшой мансардой под самой крышей.

Итак, Андреа извинилась перед королевой за то, что отказывается от спальни, смежной с ее собственной, объяснив, что королева и так живет в тесноте и нуждается скорее в одной из своих горничных, чем в особе, не слишком тесно связанной с королевской службой.

Королева ничуть не настаивала на том, чтобы Андреа осталась при ней, а вернее, настаивала ровно столько, сколько подразумевали самые строгие требования приличий; около четырех часов пополудни, когда горничная Андреа явилась с сообщением, что павильон готов, та велела ей немедля ехать в Версаль, собрать ее вещи, которые Андреа в предотъездной спешке оставила в покоях, занимаемых ею во дворце, и на другой день привезти все эти вещи на улицу Цапли.

Соответственно, в пять часов графиня де Шарни покинула Тюильри, сочтя, что простилась с королевой утром, когда отказалась от прав на спальню, служившую ей пристанищем одну ночь.

Выходя от королевы, а вернее, из спальни, смежной со спальней королевы, она прошла через Зеленую гостиную, где ждал Себастьен, и, убегая от него, поспешно миновала дворцовые коридоры, а Себастьен настиг ее в карете, которая была заранее заказана горничной и ждала у ворот Тюильри во дворе Принцев.

Все складывалось таким образом, чтобы этот вечер принес Андреа ничем не омраченное счастье. Вместо версальских покоев или спальни в Тюильри, где она не могла бы принять чудом обретенного сына или, во всяком случае, не могла бы без помех предаться излияниям материнской любви, Андреа очутилась в собственном доме, в отдельном павильоне, без слуги, без горничной, без единого соглядатая!

Поэтому она с нескрываемой радостью назвала адрес, который мы привели выше и который послужил поводом ко всему этому отступлению.

Когда по окрику кучера ворота распахнулись и карета остановилась перед павильоном, пробило шесть часов.

Андреа не дождалась даже, когда кучер спустится со своего сиденья; она распахнула дверцу и спрыгнула на первую ступеньку крыльца, увлекая за собой Себастьена.

Затем, поспешно вручив кучеру чуть не вдвое больше денег, чем ему причиталось, она устремилась в дом, по-прежнему не выпуская руки мальчика, и тщательно затворила за собой дверь передней.

Войдя в гостиную, она остановилась.

Гостиная была освещена только пламенем очага да двумя свечами, горевшими на камине.

Андреа усадила сына рядом с собой на козетку, освещенную лучше всего и свечами, и огнем очага.

Потом в порыве радости, к которой примешивались последние остатки сомнения, она произнесла:

– О дитя мое, дитя мое, это в самом деле ты?

– Матушка! – отозвался Себастьен, лучась радостью, живительной росой окропившей лихорадочно бьющееся сердце Андреа.

– И здесь, здесь! – воскликнула Андреа, обводя глазами ту самую гостиную, где она произвела на свет Себастьена, и с ужасом бросив взгляд в сторону соседней комнаты, откуда он был похищен.

– Здесь? – переспросил Себастьен. – Что это значит, матушка?

– Это значит, дитя мое, что вот уже скоро пятнадцать лет, как ты родился в этой самой комнате, и я благословляю милосердие Всевышнего, чудом вернувшего тебя сюда спустя пятнадцать лет.

– О да, чудом, – сказал Себастьен, – ведь если бы я не тревожился за жизнь отца, я ни за что не пустился бы в Париж один на ночь глядя; если бы я не пустился так поздно и один, я не задумался бы, по какой из двух дорог пойти; я не стал бы ждать на перекрестке, я не обратился бы с вопросом к проезжавшему мимо господину Изидору де Шарни; он бы не узнал меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри; а значит, я не увидел бы вас, когда вы проходили через Зеленую гостиную; я не узнал бы вас, не побежал бы за вами, не догнал бы вас и, наконец, я не назвал бы вас матушкой – а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово!

Когда Себастьен произнес «если бы я не тревожился за жизнь отца», у Андреа болезненно сжалось сердце, она закрыла глаза и откинулась назад.

На словах «господин Изидор де Шарни не узнал бы меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри» глаза ее открылись, у нее отлегло от сердца, а взор обратился к небу: ведь и в самом деле, Себастьен был возвращен ей чудом, и привез его брат ее мужа.

Наконец, когда он сказал «я не назвал бы вас матушкой, а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово», она вновь прижала Себастьена к груди.

– Да, да, ты прав, дитя мое, – сказала она, – и впрямь, сладостно! Быть может, есть только одно слово, которое произносить еще приятнее и сладостнее, и это слово я твержу, обнимая тебя: сын, сын мой!

И оба примолкли – только губы матери трепетали, прижавшись к сыновнему лбу.

– Но в конце концов, – внезапно воскликнула Андреа, – я не в силах долее терпеть все эти тайны, переполняющие и окружающие меня: ты объяснил мне, как очутился здесь, но не объяснил, как ты меня узнал, почему побежал за мной, почему назвал матушкой.

– Как я могу объяснить? – отвечал Себастьен, устремив на Андреа взгляд, исполненный неизъяснимой любви. – Я сам этого не знаю. Вы говорите о тайнах – я так же, как и вы, окружен тайнами.

– Но кто-то же сказал тебе, когда я шла мимо: «Дитя, вот твоя мать».

– Да, мне это сказало сердце.

– Сердце?

– Послушайте, матушка, я расскажу вам нечто воистину чудесное.

Андреа еще ближе придвинулась к мальчику, возведя глаза к небу и словно благодаря за то, что сын возвращен ей таким чудесным образом.

– Матушка, я знаю вас уже десять лет.

Андреа вздрогнула.

– Вы не понимаете?

Андреа покачала головой.

– Позвольте мне рассказать: у меня иногда бывают странные грезы, отец называет их галлюцинациями.

При упоминании о Жильбере, подобно стальному острию скользнувшем из уст мальчика в ее сердце, Андреа содрогнулась.

– Я видел вас уже раз двадцать, матушка.

– Как это так?

– В тех самых грезах, о которых я вам сейчас говорил.

Андреа в свой черед вспомнила о тех ужасных сонных грезах, омрачавших ее жизнь, – одной из них обязан был жизнью ее мальчик.

– Вообразите, матушка, – продолжал Себастьен, – в самые ранние года, когда я играл с деревенскими детьми и жил в деревне, я видел и слышал то же, что все дети, и окружали меня обыкновенные, настоящие люди и вещи; но как только я покидал деревню, как только миновал последние сады, как только пересекал опушку леса, я чувствовал рядом словно бы шуршание платья; я простирал руки, чтобы за него ухватиться, но хватал только воздух – и тут призрак удалялся. Сперва он оставался незрим, но мало-помалу становился мне виден: в первый миг это был прозрачный туман, облако, похожее на то, каким Вергилий окутал мать Энея, когда она явилась сыну на берегу Карфагена; вскоре этот туман сгущался и принимал форму человеческой фигуры; эта фигура – в ней угадывалась женщина – не ступала по земле, а словно скользила над землей. И неведомая, странная, неодолимая сила влекла меня к ней. Она углублялась в самые темные уголки леса, а я, простирая руки, поспешал следом, молча, как она; и если я пытался ее позвать, голос отказывался повиноваться мне, и так я бежал за ней, а она не останавливалась, и я не мог ее догнать, а потом каким-то чудом понимал, что ее уже нет здесь, как до того чудом чувствовал ее присутствие.