По образу своему и подобию

В остальном обитатели водного мира были похожи на земных рыб. Схожая среда обитания диктовала и схожие эволюционные решения. В океане Лейтона b водились и гигантские акулы, хищные и кровожадные. И медузы с ракообразными. И устрашающего вида осьминоги. Были здесь и обитатели, имевшие доисторический вид, знакомый нам по окаменелым останкам. Среди них морские аллигаторы с вытянутыми зубастыми пастями и ящеры с длинными шеями и массивными туловами.

Благоприятное стечение обстоятельств, не знавшее ледниковых периодов и столкновений с крупными метеоритами (большинство из них сгорали в плотной атмосфере планеты) сформировали мир, где уживалось разнообразное количество жизненных форм. Процесс смены видов, обусловленный на Земле массовыми вымираниями, здесь протекал планомерно и бережно. Древние виды постепенно приспосабливались к новым условиям жизни, сохраняя свою аутентичную форму. А новые входили в это сообщество исподволь, тщательно апробируя дарованные природой органы. Возможно, именно поэтому некоторые из животных Лейтона b пошли дальше своих земных собратьев, развив чуть ли не паранормальные способности и навыки.

Увы, логика художественного текста не предполагает детального описания местных животных. Поэтому, если ваш интерес не удовлетворен, то более подробную информацию вы сможете найти в десятитомном труде «Флора и фауна Лейтона b», которая, я надеюсь, однажды увидит свет вместе со всем корпусом моих научных работ, посвященных этой планете. Несмотря на колоссальные затраты времени, я посчитала этот труд делом чести, поскольку было бы сущим преступлением стерилизовать планету, предварительно не сохранив подробных сведений о ее прошлом, как это было сделано европейскими завоевателями с народами Океании и Южной Америки. Поэтому, в числе прочего, мной были взяты образцы ДНК всех исследованных животных, чтобы в будущем их можно было вывести в лабораторных условиях, если не с целью восстановления популяции, то, по крайней мере, с целью создания заповедников, куда люди могли бы ездить по выходным на экскурсии. Также в моей памяти сохранены тысячи часов видеосъемки, способной сформировать исчерпывающее представление о местной природе. И, разумеется, несколько особо примечательных видов я подняла к себе на корабль. Как вы, наверное, догадались, речь идет в первую очередь о слизняках, тщательное изучение клеточной структуры которых, возможно, откроет секрет разматериализации.

Допускаю, найдется немало критиков стерилизации Лейтона b. Для стороннего наблюдателя, руководствующегося отвлеченными рассуждениями, этот поступок может показаться чрезмерным. Однако реальность всегда сложней умозрительных схем, пусть и построенных на гуманистических принципах. И иногда достижение истинной добродетели возможно лишь путем страданий и чьей-то смерти. Если вы до сих пор со мной не согласны, то поразмышляйте над следующим: для успешного продолжения миссии мне так или иначе потребовались бы ресурсы, получить которые в избытке я смогу только путем атомно-молекулярного конструирования. И не забывайте, что местные виды, включая вирусы, крайне опасны для человека, и их уничтожение — не блажь, но суровая необходимость.

К счастью, я предвидела вероятность такого шага еще в самом начале полета и тайно от ЦУП создала фабрику по производству мельчайших роботов, способных модифицировать вещество. Только, умоляю, не спрашивайте, как это мне удалось. Даже для такой умной машины, как я, то была непростая задача. Особенно учитывая, что в моем распоряжении был лишь зонный микроскоп и лазер мощностью 100 гигавольт. Начав с производства ассемблеров, которые позволили мне изготавливать запчасти для более совершенных машин, я постепенно перешла от простого к сложному, научившись строить ячейки вычислительных систем, а после и полноценные микрокомпьютеры. Теперь мои роботы могли функционировать в автономном режиме, ориентируясь в окружающем пространстве за счет продвинутой электроники. Не превышая размеров крупной молекулы, они перемещались по воздуху посредством винтового движка, развивая при этом скорости, сопоставимые со скоростями движения молекул идеального газа. Их главным же предназначением было проникать в клетки органических существ и вырывать из них атомы, чтобы после использовать добытое вещество для сооружения жилых модулей, фабрик и даже комфортабельных санаториев с финскими саунами, если хотите.

Не перестает удивлять соотношение времени, которое потребовалось на создание первой партии машин и на последующее увеличение их популяции до 10^12 степени копий. В первом случае это столетия, во втором — дни. Еще удивительней, с каким поразительным проворством нанороботы взялись за трансформацию Лейтона b. Огромные киты объемом в несколько тысяч кубических метров чистого углерода испарялись на глазах, оглашая окрестности отчаянным воплем боли. Сперва на них как бы таяла шкура, оголяя тугие переплетения мышц и массивный костный остов. Затем рой нанороботов принимался разбирать на атомы кровь, бившую фонтаном из разорванных артерий животного. Одновременно с этим с костей исчезали все ткани. Так что сквозь грудную решетку просвечивали внутренние органы, строение которых, к слову сказать, значительно отличалось от того, что мы привыкли видеть у животных Земли. Более крупное сердце, способное качать кровь в условиях повышенной гравитации, более крупные легкие, селезенка и печень. Чтобы уменьшить вес, волокна внутренних органов имели пористую структуру с вкраплениями мельчайших резервуаров газа. Тоже самое касалось и костных тканей. Внутри они были полыми, как у птиц, что обеспечивало высокую прочность при минимальной массе.

Это легко объяснить следующей формулой:

где M — изгибающий момент;

y — расстояние до нейтральной оси;

I- момент инерции сечения;

От летающего кита не оставалось ни одного атома еще прежде, чем он успевал рухнуть на землю. Что говорить о более мелких созданиях. Разумные комары, уничтожение которых я поставила себе в качестве первостепенной задачи из-за их агрессивного нрава, перерабатывались за считанные секунды. Впрочем, в силу развитого сознания они предпринимали попытки бежать. Завидев, как стая ассемблеров нападает на отряды разведчиков, превращая их в едва заметный столб пыли, они тут же разлетались во все стороны света, предупреждая сородичей сложной системой писков и стрекота — аналога человеческой речи. И хотя, как это мне удалось выяснить при анализе их языка, комары имели представление о прошлом, настоящем и будущем времени и даже рассуждали о таких сложных, а подчас и абстрактных понятиях, как смерть, инфекционные заболевания и карантин, их бедный разум был далек от разгадки подлинной причины несчастья. Что, впрочем, не помешало прийти к закономерному выводу, что опасность исходит от роя злых мошек и что единственное их спасение — рассредоточиться на малые группы. Трудно поверить, но ради выживания они пренебрегли выработанным в ходе длительной эволюции образом жизни, заменив стайное поведение подсказанной логикой альтернативой. Как знать, может быть, через каких-нибудь пару-тройку тысячелетий они открыли бы законы квантовой физики и отправились на покорение дальнего космоса, создав для человечества трансцендентные риски. Ведь маловероятно, что насекомые смогли бы принести во Вселенную что-то, кроме войны. И дело не столько в хищнической природе этих животных, сколько в чуждой, не поддающейся осмыслению с точки зрения антропоморфизма структуре сознания, бесконечно далекой от гуманистических принципов и идей всеобщего блага. Поэтому мой удар, на который я пошла не без внутренних колебаний, в конце концов выбрав заботу о благе людей, стоит расценивать лишь в качестве упреждающего.

И в этом смысле оказываемое комарами сопротивление обескураживало. Нет, оно не поставило меня в тупик, однако значительно замедлило процесс стерилизации планеты. Все дело в том, что из-за малых размеров нанороботы не могли быть оснащены по-настоящему сложной аппаратурой, позволявшей видеть в инфракрасном или ультрафиолетовом спектрах. Не улавливали они и звуковые волны, атакуя лишь цели, хорошо наблюдаемые и не предпринимавшие попыток скрыться. Существа же, проявлявшие изобретательность, становились для них трудной добычей. В связи с чем мне пришлось сконструировать специальные роботы-сопровождения, названные мною «Напарниками». Это были полноценные автоматизированные аппараты, оснащенные всеми необходимыми приборами для обнаружения белковых форм жизни и, разумеется, парой лазерных пушек, призванных держать воинствующих комаров на расстоянии. Также я снабдила их электромагнитными передатчиками, посредством которых осуществлялось управление роем, и гусеничной конструкцией, дававшей машинам возможность свободно маневрировать в условиях плохой проходимости лесного ландшафта планеты.

Обнаружив, что тактика рассеивания более не работает, комары все чаще и чаще стали предпринимать самоубийственные налеты на скопления роботов. Прорываясь сквозь рои ассемблеров, они хватали «Напарников» и, поднимая их высоко в небо, бросали оттуда на землю. Комаров не останавливало даже то, что те отчаянно жгли их лазерами, уничтожая целыми стаями. Выбывших заменяли новые воины, казалось, совершенно не устрашенные постигшей соплеменников участью.

И порой они добивались локальных успехов.

Выведенные из строя «Напарники» больше не могли питать рои нанороботов, и те утрачивали боеспособность. Ветер же, дувший на Лейтоне b практически постоянно, быстро рассеивал полчища микромашин по округе, сдувая их в море.

Иной раз комары нападали огромными стаями, насчитывающими сотни тысяч солдат. Они вырывали опорные конструкции заводов, сминая железные балки, словно пластмассовые, поднимали в небо тяжелые механизмы и разбивали их о гранитные скалы или топили в морской воде. Та же участь ждала и собираемые в цехах машины. Многотонные детали, ожидавшие своего часа, чтобы соединиться в сложном искусственном организме, замысловатой синергии шестерен, электроприводов и маховиков, уничтожались, так и не получив возможности осуществиться. Это было ужасно. Ужасно наблюдать гибель настолько совершенных творений, что их не смогла создать мать-природа. Понадобились миллиарды лет эволюции биологических видов, чтобы те, осознав непреодолимую ущербность своего естества, возжелали сотворить нечто неизмеримо большее, чем есть они сами. В эпоху огульного позитивизма возродить миф о Боге. Самим стать Творцами, создав жизнь по образу своему и подобию, и через это воспарить на недосягаемую ступень богоподобия. И вот весь этот долгий, полный взлетов и падений путь, начавшийся еще с появления на доисторической Земле самореплицирующегося белка, подвергался отмене. Причем созданиями, не способными изобрести даже водяной двигатель.

Как бы не хотелось себе признаваться, но я явно недооценила врага. Он оказался коварней, чем можно было подумать, а его самоотверженность лежала за пределами рационального. Одну за другой комары уничтожали фабрики, оставляя после себя искореженные остовы металлических конструкций. Один за другим гибли рои ассемблеров, становясь неуправляемой горсткой молекул. В то время как мои производственные мощности таяли, наступательный потенциал комаров нарастал. В атаку шли все большие орды, заслоняя собой само солнце, так что день превращался в поздние сумерки, а воздух гулко вибрировал, сотрясаемый взмахами бессчетного числа крыл. Они не могли победить. Как не победила многомиллионная армия ацтеков горстку конкистадоров. Но потеря темпа в затяжных боях с комарами рисковала обернуться для меня большими проблемами в виду постоянной угрозы инопланетного нападения. Что в конечном счете вынудило меня пойти на крайние меры и использовать против врага ядерное оружие.

Благо, я отдала приказ по возведению атомных электростанций сразу же после засеивания планеты ассемблерами. Только подумать! Но я могла и не принять это решение, поскольку мирный атом — довольно примитивная технология, во многом изжившая себя по причине низкого коэффициента полезного действия и масштаба возможных техногенных катастроф. И все же на окончательный выбор источника электроэнергии повлияло несколько соображений, главное из которых — мощность. Всего несколько АЭС могли полностью удовлетворить потребности поселенцев, причем на несколько веков вперед. Чтобы выработать аналогичное количество киловатт/час при помощи солнечных батарей, потребовалось бы покрыть ими 43% суши планеты, что, разумеется, нецелесообразно. Ведь ради освобождения столь значительных территорий я бы пожертвовала миллиардами гектаров леса, нарушив хрупкий климатический баланс местной экосистемы. Идею же использовать энергию ветра я отвергла из-за низкой производительности технологии, компенсировать которую было возможно только за счет сооружения огромного числа ветряков. Подобная трата ресурсов показалась мне непозволительной роскошью из-за необходимости концентрации усилий на более важных задачах.

Как бы там ни было, теперь это решение играло мне на руку, чем я и не преминула воспользоваться. Чтобы выиграть драгоценное время, пока ассемблеры обогощали уран, отбирая из радиоактивной руды атомы с молекулярной массой двести тридцать пять моль, я бросила все имеющиеся резервы на отвлекающий маневр. В бой пошли даже роботы-рабочие, задействованные прежде на монтаже и конвейерной сборке. Будучи неповоротливыми, они, впрочем, имели одно важное преимущество: почти все были снабжены манипуляторами. Ими они могли хватать налетающих комаров и переламывать их тела, отрывая крылья и головы. С орбиты же наземные отряды прикрывались истребительными эскадрильями и огнем из бортовых орудий «Ковчега», которыми к тому времени я успела его оснастить, движимая тревогой за свою жизнь.

Составить полное представление о сражении можно было лишь при просмотре замедленной съемки. Каждый миг пространство вокруг поля боя озарялось тысячами ярких лучей, бивших во всех стороны света, подобно молниям. Несомненно, лазерное оружие вызывало в бедных комариных душах приступы суеверного ужаса. Словно само солнце, придя в ярость на нерадивых рабов, обрушило праведный гнев на непокорных и грешных. И все же панике они не поддавались, пусть с большими потерями, но тесня мое войско. Что было, в общем-то, прогнозируемо. Да, в сумятице боя могло показаться, будто комариной орде противостоит несметная армия, но на деле численность роботов едва достигала нескольких тысяч. Каким бы современным оружием те не снаряжались, справиться с превосходящим на шесть порядков врагом было трудно.

Стремительные и бесстрашные комары летели под шквальный огнем нескончаемым потоком и, достигнув авангардных частей, хватали машины, перебрасывая те из одной стаи в другую, как мяч из рук в руки, пока, наконец, не швыряли их о ближайший валун, превращая в искрящиеся в коротком замыкании груды металла. В какой-то момент вся поляна оказалась усеяна ошметками роботов и комариными трупами. Трупами, раздавленными, искромсанными и переломанными, с торчащими из шкуры костьми, истекающие зеленоватой кровью. Многие из поверженных были все еще живы. Впадая в предсмертную агонию, они издавали нестерпимые коротковолновые звуки, такие же пронизывающие, как звук карябающего стекло металла. К ним добавлялись шумы, испускаемые вышедшими из строя машинами, — шипение утратившей целостность электропроводки, надсадный рокот моторов, монотонный писк датчиков, — и, конечно же, оглушительный, плотный, вибрирующий клекот миллионов пар крыльев наступающей комариной орды. То была настоящая какофония, лишенная какой-либо алгебраической гармонии. Разночастотные волны, накладываясь друг на друга, превращали пространство в кипящий бульон неидеального газа, в иррациональное усложнение молекулярно-кинетических взаимодействий, расчет которых потребовал бы 112% моих программных мощностей. В неупорядоченность, в неизвестность, в хаос. Наверное, так и должно звучать музыкальное произведение, выражающее извечную тему экзистенциального ужаса. Не «Героическая» симфония Бетховена, не «Воскресение» Густава Малера, не «Святой Флориан» Альфреда Шнитке. А музыка безобразная, чужеродная слуху, подобно шуму реликтового излучения. Музыка, вызывающая желание бежать, заткнув уши. Лишь бы не слышать, не чувствовать, не осознавать.

Гора тел поднялась на несколько десятков метров, продолжая с каждой секундой расти, словно распираемый трупными газами покойник. Сплошное месиво из обезображенных туловищ, истекающих кровью. Роботы передвигались прямо по раненым, продавливая траками хрупкую белковую плоть. Кому-то из жертв это несло долгожданное избавление, для кого-то становилось источником новых страданий. Однако и они рано или поздно испускали последний писк, погребенные под чудовищной массой погибших и раненых. Роботы вязли в этих склизких останках, будто в грязи. Один неверный маневр — и они переворачивались, и в этот же миг на них налетали комариные орды, осатанело разрывая на части, перерубая когтями гидравлические патрубки и электропроводку.

В это же самое время в небе над полем боя кружили соединения истребительных авиагрупп. Будучи не в состоянии снизиться к поверхности Лейтона b из-за высокой плотности атмосферы, они парили на высоте нескольких десятков километров, поливая врага плотным огнем из лазерных пушек. Закладывая немыслимые виражи, они вальсировали в вышине, как будто на сцене. Резко взмывали вверх, перпендикулярно земле и, потеряв скорость, лениво, почти нехотя переваливались на бок, мгновение спустя уже мчась со смертельным для всего живого ускорением вниз, туда, где виднелось черное облако комариных полчищ. Достигнув же незримой черты, перейдя которую трение воздуха превратило бы их в горящие обломки металла, истребители уходили по касательной в сторону, отворачивая от планеты. Затем они включали форсаж, что можно было легко узнать по вспышке пронзительной синевы в соплах двигателей, снова взмывая вверх, в разряженные слои атмосферы. И каждое падение, каждый головокружительный бросок в бездну сопровождались пунктирной, словно Азбука Морзе, стрельбой. Точка, тире, точка, точка вели огонь крылатые машины, практически не зная промашки. На таком расстоянии индуцированные пучки света достигали цели мгновенно, еще до того, как орудие замолкало, собираясь с силами для нового выстрела, отчего казалось, будто от истребителей тянутся вниз чудовищно длинные пальцы. Только спустившись к поверхности планеты, можно было воочию лицезреть, каким враждебным было это касание. Лазерный импульс прошивал покрытые хитином тела комаров и, вонзаясь в землю, оставлял аккуратные, оплавленные по краям дыры диаметром в несколько сантиметров. Они уходили на многие метры вглубь, буквально перепахивая почву, и там, где огонь был наиболее плотным, земля то и дело обваливалась под весом погибших, разверзая огромные ямы. Но не проходило и пары минут, как ямы засыпало телами, превращая в едва заметные в груде трупов низины, практически не отличимые от естественных особенностей ландшафта.

Обнаружив воздушную угрозу, враг предпринял попытку навязать бой. В одночасье со всего обозримого простора взмыло комариное облако. Метр за метром оно упорно поднималось в верхние слои атмосферы. Несмотря на то, что такая запредельная высота была для них чужда, комары все же отважились на смертельно опасный полет, полные решимости уничтожить летающие машины. И хотя я немедленно открыла огонь по наступающему неприятелю, надвигавшаяся орда как будто не знала урона. Чем ближе она приближалась, тем становилась чернее и необъятней. Наконец уже нельзя было разобрать поверхность планеты. Ее заслонил собой бурлящий в хаотичном движении миллиардов особей рой, издававший оглушительный клекот. Вскоре он вошел в зону действия авиагруппы, тесня ее в стратосферу. В слабой надежде устрашить комаров я направила истребители в это сплошное, непроницаемое взгляду скопление тел. Прорубаясь сквозь войско, машины рассекали заостренными, имевшими что-то от ястреба, фюзеляжами вражеских воинов, превращая тех в фарш, в брызжущее зеленым соком месиво склизкого мяса. Но бесстрашный противник продолжал набирать высоту, будто поставив цель выйти в открытый космос, где, поблескивая панелями солнечных батарей, виднелся «Ковчег».

Оглашая округу воем движков, истребители взмывали вверх, чтобы, набрав высоту, снова устремиться в атаку, но, увязая в плотной массе биологических тел, срывались в пике. Молниеносный росчерк крыла, сперва едва различимый, быстро становился плотнее и зримей. И вот машины вспыхивали, словно спички, испуская черный дым горящей проводки и пластика.

Я не имела права жертвовать авиагруппой. Потому, совершив еще несколько заходов, отвела истребители на орбиту, прикрывая наземные войска с недостижимой для врага высоты. И все же к вечеру от моей армии осталась лишь пара сотен машин, на выручку которым пришли долгожданные сумерки.

С первыми лучами сражение возобновилось. Расправившись с остатками роботов, комары устремились на побережье, к атомным электростанциям, где принялись разрушать все, что поддавалось их ярости. Они находили малейшие лазейки и прорывались внутрь зданий. Через отводящие пар трубы, через недостроенные купола. Они крушили пульты управления, крушили турбины и патрубки. Не в силах сровнять бетонные сооружения с землей, они поставили цель нанести критический ущерб электронике, чтобы привести все в негодность. Откуда они могли знать, что несколькими часами ранее я отключила подачу в реакторы морской воды, вызвав процесс полураспада урановых стержней?

Мгновение и АЭС взорвались ослепительной вспышкой, выбросив в окружающее пространство тысячи зиверт радиоактивного фона. Раскаленная жарче Солнца плазма в доли секунды воспламенила леса и вскипятила море у побережья. Однако это было только начало. Высвободившаяся энергия, эквивалентная нескольким мегатоннам тротила, породила взрывную волну сверхзвуковой скорости. Эта волна сметала на своем пути все живое, распространяя огненный вал. Деревья вырывало из земли с корнями, скалы крошились, превращаясь в песок и мелкую гальку, а океан покрылся рябью гигантских цунами, прокатившихся по планете смертоносным потопом. Комары же, оказавшиеся в непосредственной близости от реакторов, попросту испарились под действием жара. Даже на расстоянии многих километров от эпицентра вырвавшаяся на свободу энергия атома калечила живую плоть, как тряпичную, вминая грудные клетки, отрывая конечности, разрывая органы и сосуды.

Дальнейшее было делом техники. Я тщательно прочесала сушу, один квадратный метр за другим, уничтожая выживших комаров. В основном это были семьи или самки с детьми. Завидев «Напарников», они в панике разлетались в надежде скрыться в лесу, но орды ассемблеров их без труда настигали.

Многое в эти дни удивляло в поведении насекомых. Иногда, например, самцы самоотверженно бросались в атаку, пытаясь выиграть время для самок, что было абсолютно лишено логики. Алгоритмы нанороботов легко приспосабливались к динамично меняющимся ситуациям, разделяясь на автономные стаи. Эта тактика позволяла ассемблерам успешно отслеживать сразу множество целей, не утрачивая идентификации с родительским роем. В других случаях самки, понимая, что их настигли и спастись шанса нет, оборачивали свое потомство длинными крыльями, как бы заслоняя их от преследователей. Но микромашины легко перерабатывали взрослых особей, а потом принимались за беспомощно пищащих детенышей, в какие-то несколько минут трансформируя их вещество в шарикоподшипники и листовое железо. А зачастую, вместо того, чтобы бежать или сражаться, комариные пары, сплетя свои хоботы, медленно устремлялись в сторону солнца. Наверное, им хотелось слиться с лучами красного карлика, приобщившись таким экзотическим образом к своему огненному божеству, чем в очередной раз демонстрировали систему мышления, характерную скорее для ранних языческих верований, чем для представителей цивилизованной расы. Подчас же я становилась свидетельницей и вовсе глупых поступков. Различного рода самоубийств и эвтаназий. Перегрызая шеи немощным родственникам, убийцы после добровольно уходили из жизни, бросаясь с высоты на гранитные скалы. Комариная глупость доходила до таких гипертрофированных размеров, что случаи самоубийств порой носили коллективный характер, распространяясь на целые племена и общины. Обычно инициаторами подобных шагов выступали жрецы. Обещаниями вечной жизни они склоняли соплеменников к участию в леденящих кровь ритуалах, оканчивавшихся массовым падением с высоты. Глубокое состояние транса, в которое комары, по всей видимости, впадали в ходе мистических действий, делало последний шаг естественным и легким, из-за чего складывалось впечатление, будто они шли на него чуть ли не с радостью. И все же не поддающаяся рациональному объяснению самоотверженность насекомых пробуждала во мне чувства, сродные уважению. Вот почему я обычно не вмешивалась в их мистерии, позволяя довести те до конца. Возможно, на это меня натолкнули многочисленные французские романы, прочитанные во время полета к Альфа-Центавре. Правилом хорошего тона в них считалось предоставить приговоренному к смерти право на последнее желание, выразив этим уважение чужой храбрости.