Сезон охоты

— Входите, — голос низкий, прокуренный. — Я вас заждалась.

Заходим. Внутри — комната, похожая на лабораторию. Столы с пробирками, книги, карты. На стенах — схемы, графики, фотографии. И мамина. Большая, в рамке. Сердце пропускает удар.

— Так вот ты какая, — Вера смотрит на меня поверх очков. — Похожа на мать. Только взгляд злее.

— Вы знали мою мать?

— Знала. И любила. Она была хорошим человеком. И сильным хищником.

Внутри — комок. Я не знаю, что сказать. Стою, как дура, и смотрю на мамино фото. Демид кладёт руку мне на плечо, сжимает.

— Садитесь, — Вера кивает на табуретки. — Разговор долгий.

Сажусь. Демид рядом. Вера напротив, за столом. Она снимает очки, протирает их краем свитера.

— Значит так, девочка. Ты — Истинная. Последняя в своём роде. Твоя мать была такой же, но не успела раскрыть силу. Её убили.

— Я знаю, — голос срывается.

— Но ты не знаешь главного. Захар готовит ритуал. Тридцать первого марта, в полночь, в старом соборе. Ему нужна твоя кровь.

— Я знаю.

— Тогда слушай дальше. Если он проведёт ритуал, все хищники в городе станут его рабами. Навсегда. Включая твоего дружка, — она кивает на Демида.

Смотрю на него. Он спокоен, но в глазах — напряжение. Желваки играют. Он уже знал. Но не сказал.

— Ты знал? — спрашиваю тихо.

— Знал, — отвечает. — Не хотел пугать раньше времени.

— Идиот, — выдыхаю. — Я должна знать всё.

— Теперь знаешь.

Вера качает головой.

— Хватит ссориться. Времени мало. Есть обратный ритуал. Твоя мать хотела провести его, но не успела. Ты сможешь. Но это опасно.

— Чем?

— Ты можешь умереть. Или потерять силу навсегда. Или сойти с ума. Ритуал нестабилен. Я не знаю, как поведёт себя твоя кровь.

Внутри — холодок. Страх. Он сковывает горло, не даёт дышать. Но рядом — Демид. Его рука на моей, пальцы переплетены. Тёплые, живые.

— Я сделаю, — говорю. Голос твёрже, чем я ожидала.

— Уверена? — Вера смотрит в глаза.

— Уверена. Мать не смогла. Я смогу.

Она долго молчит. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда завтра начинаем подготовку. Я научу тебя словам ритуала, заклинаниям. А сегодня — отдыхай. Завтра будет тяжело.

Выходим из театра. На улице темно, фонари не горят. Только луна, жёлтая, кошачья. Демид молчит.

— Ты злишься? — спрашиваю.

— Нет. Боюсь.

— Чего?

— Потерять тебя.

Он говорит это так просто, будто признаётся в погоде. А у меня сердце останавливается. Потом начинает биться чаще, сильнее.

— Не потеряешь, — обещаю. — Я живучая.

Он улыбается. Берёт за руку. Мы идём в темноту.

Мы не возвращаемся домой. Демид говорит, что там опасно — Захар знает адрес. Ведёт меня в подвал под театром, туда, где Вера оборудовала убежище. Спускаемся по другой лестнице, узкой, винтовой. Ступеньки металлические, гремят под ногами. Пахнет сталью, машинным маслом и ещё чем-то — травяным, успокаивающим.

Внизу — комната. Небольшая, но уютная. Стены каменные, пол бетонный, но на полу — ковёр, в углу матрасы, накрытые пледами. Свечи на подоконнике, лампа на столе. И запах — кофе, мята, дым. Его запах. Домашний.

— Здесь безопасно, — говорит он, закрывая дверь на засов. — Вера защитила помещение старыми заклинаниями. Захар не войдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он пытался. В прошлом году. Не смог.

Сажусь на матрас. Усталость наваливается, как бетонная плита. Глаза слипаются, тело ноет, мышцы гудят после тренировки. Когти сами выходят — от напряжения, от страха. Смотрю на свои руки. Чёрные кончики пальцев, острые ногти. Чужие.

— Не спи, — он садится рядом. Матрас прогибается под его весом. — Сначала поешь.

Протягивает банку тушёнки, хлеб, флягу с водой. Ем молча. Тушёнка жирная, холодная, но голод заставляет жевать. Он смотрит, не отворачивается. Взгляд тяжёлый, тёплый.

— Что? — спрашиваю с набитым ртом.

— Ничего. Просто смотрю.

— На что?

— На тебя. Ты красивая, когда не боишься.

Краснею. Откладываю банку. Пальцы дрожат — от усталости, от его слов, от того, что происходит между нами. Воздух густеет, становится тяжёлым, как перед грозой.

— Демид, — говорю тихо.

— М?

— Ты правда думаешь, что у нас получится?

— Не думаю. Знаю.

— Откуда?

Он поворачивается, смотрит в глаза. В его зрачках — золото. Яркое, живое. Он берёт моё лицо в ладони. Пальцы горячие, шершавые, пахнут металлом и кожей.

— Потому что мы вместе. А вместе мы сильнее любого Захара. Ты — Истинная. Я — тот, кто был рождён тебя защищать. Март выбрал нас. Не случайно.

— А если я не хочу быть выбранной? Если я хочу сама выбирать?

— Тогда выбирай, — он проводит большим пальцем по моей щеке. — Сейчас. Я или страх.

Смотрю на него. В его глазах — спокойствие, терпение и что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, от чего внутри всё переворачивается.

— Ты, — шепчу.

Он наклоняется, целует меня. Нежно, медленно, без спешки. Его губы сухие, горячие, пахнут кофе. Я отвечаю. Руки сами обнимают его за шею, пальцы запутываются в волосах. Они мягкие, чуть влажные.

Мы падаем на матрас. Он сверху, тяжёлый, тёплый. Я чувствую вес его тела — приятный, успокаивающий. Его сердце бьётся рядом, в унисон с моим. Внутри — огонь. Не тот, звериный, который я училась контролировать. Другой. Человеческий.

— Можно? — шепчет, отстраняясь на секунду. Глаза блестят в темноте.

— Можно, — отвечаю.

Он целует меня снова. Глубже, жарче. Его руки скользят по моему телу, снимают свитер, джинсы. Я не сопротивляюсь. Хочу. Впервые в жизни хочу по-настоящему, без оглядки на страх.

Кожа к коже. Горячо. Я чувствую его пальцы на своей спине, на бёдрах, на животе. Каждое прикосновение — как удар тока. Мурашки бегут по всему телу.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в губы. — Ты знаешь?

— Знаю, — выдыхаю. — И я тебя.

Мир исчезает. Остаётся только он — его дыхание, его руки, его губы. Ритм, который мы задаём вместе. Вздохи, стоны, тихие слова, которых я не помню. Только чувства — яркие, острые, настоящие.

После — лежим в темноте. Я на его груди, слушаю сердце. Оно бьётся ровно, спокойно. Пахнет потом, кофе, любовью.

— Не бойся, — шепчет он. — Завтра будем сражаться. А сегодня — просто будем.

Закрываю глаза. Засыпаю под звук его сердцебиения. Впервые за много лет — спокойно.

ГЛАВА 4. «ТИХАЯ НОЧЬ» (28 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по волосам. Пальцы нежные, осторожные, перебирают пряди, путаются в колтунах. Я не открываю глаза. Не хочу, чтобы это кончалось. Тепло, уютно, пахнет им — дымом, кофе, зверем. Внутри — спокойствие, которого не было годами.

Открываю всё-таки. Темнота. Свечи догорели, только слабый свет пробивается из-под двери. Его лицо рядом, в полумраке. Глаза закрыты, но он не спит — я чувствую. Дыхание ровное, но пальцы продолжают гладить.

— Ты не спишь, — шепчу.

— Сплю, — отвечает так же тихо. — Вру.

Улыбаюсь. Его рука скользит с волос на плечо, потом на спину. Притягивает ближе. Я утыкаюсь носом ему в грудь. Пахнет потом, вчерашним кофе, чем-то сладким, неуловимым. Сердце бьётся под щекой — ровно, спокойно. Не так, как у меня.

— Ты слышишь моё сердце? — спрашиваю.

— Слышу. Оно громкое.

— Это от страха.

— Нет. Это от того, что ты живая. И рядом.

Поднимаю голову, смотрю на него. В темноте вижу только контуры — широкие плечи, твёрдую линию челюсти, впадины глаз. Он смотрит в ответ, не отводит взгляд.

— Сколько времени? — спрашиваю.

— Ближе к утру. Ещё пара часов до рассвета.

— Не хочу, чтобы наступал.

— Почему?

— Потому что днём нужно будет что-то делать. Бороться. Учиться. Бояться. А ночью можно просто лежать.

Он молчит. Потом притягивает меня ещё ближе, обхватывает обеими руками. Я чувствую его тепло через одежду — мы так и не разделись вчера, просто упали на матрас и провалились в сон. Усталость взяла своё.

— Расскажи что-нибудь, — прошу.

— О чём?

— О себе. Я знаю о тебе только то, что ты из клана, что мама тебя спасла, что ты искал меня пять лет. А остальное — белое пятно.

Он вздыхает. Грудная клетка поднимается, опускается.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Например, сколько тебе лет.

— Тридцать два.

— Почему не женат?

— Не встретил ту, с кем захотелось.

— А сейчас встретил?

Он смотрит на меня. Даже в темноте чувствую его взгляд — тяжёлый, тёплый.

— Встретил.

Внутри всё переворачивается. Я не знаю, что сказать. Смущение, радость, страх — всё смешивается в один тугой комок.

— Ты всегда такой уверенный? — шепчу.

— Нет. С тобой — теряю уверенность. Ты непредсказуемая.

— Это плохо?

— Это интересно.

Он проводит пальцем по моей щеке, по губе. Нежно, едва касаясь. Мурашки бегут по спине.

— Демид, — говорю.

— М?

— А если у нас ничего не получится? Если Захар поймает меня? Если ритуал убьёт?

Он замирает. Пальцы останавливаются на моей губе.

— Не думай об этом.

— Не могу. Страх — это моё второе имя.

— Тогда думай о том, что я рядом. Что я не дам тебя в обиду. Что я сильнее любого Захара.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я люблю тебя.

Говорит это так просто, будто признаётся, что на улице дождь. А у меня сердце пропускает удар, потом начинает биться как бешеное.

— Ты не можешь меня любить. Мы знакомы всего три дня.

— Март ускоряет чувства. Или не Март. Не знаю. Но я знаю, что без тебя не хочу возвращаться в свою квартиру.

Молчу. Слёзы подступают к глазам. Я сдерживаю их, но он чувствует — проводит пальцем по моей щеке, стирает влагу.

— Не плачь.

— Я не плачу.

— Плачешь.

— Это аллергия на март.

Он смеётся — тихо, горлом. И прижимает меня к себе крепче.

— Спи, — говорит. — Завтра будет трудно.

— А ты?

— А я покараулю.

— Ты не спал всю ночь?

— Немного. Мне хватит.

Закрываю глаза. Его рука на моей спине, пальцы выписывают круги. Убаюкивает. Я чувствую его сердце — ровное, спокойное. Моё постепенно замедляется, подстраивается.

— Демид, — шепчу уже в полусне.

— М?

— Я тоже тебя люблю.

Не знаю, правда ли это. Или Март. Или страх. Но в этот момент — это чистая правда.

Он не отвечает. Только целует меня в макушку. И я засыпаю.

После завтрака Демид достаёт из рюкзака тетрадь. Старую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Углы обтрепаны, корешок треснул. Я узнаю её сразу — мамина. Она держала её в ящике комода, под стопкой белья. Когда я была маленькой, мне запрещали даже прикасаться. «Вырастешь — прочитаешь», — говорила она. Я выросла, но так и не решилась. Тетрадь лежит у меня под подушкой уже три года, и я ни разу не открыла её. Страшно. Больно. А теперь он кладёт её на стол передо мной, и я чувствую запах — лаванда, ваниль, старость. Мамин запах. Горло сдавливает.

— Она просила передать тебе, — говорит Демид тихо. — Не мне. Только тебе.

— Ты читал? — голос хриплый, чужой.

— Нет. Не имел права.

Смотрю на тетрадь. Пальцы не слушаются, когда тянусь. Обложка шершавая, тёплая — будто мама держала её только что. Провожу по буквам, выдавленным на коже. «Дневник». Простое слово, а внутри — вся её жизнь. Открываю. Первая страница. Мамин почерк — мелкий, нервный, с наклоном влево. Буквы прыгают, как будто она писала на бегу. «Моей дочери, когда она станет женщиной». Слёзы наворачиваются, я сглатываю.

— Читай вслух, — просит он. — Так легче.

— Откуда ты знаешь?

— Сам так делал. Когда получил письмо от матери. Читал вслух пустой комнате. Помогло.

Начинаю читать. Голос дрожит, срывается, но я справляюсь. «Если ты читаешь это, значит, Март уже коснулся тебя. Значит, я не смогла защитить тебя от правды. Прости, дочка. Я хотела, чтобы ты жила обычной жизнью. Чтобы не знала о кланах, о ритуалах, о крови. Но кровь не обманешь. Она заговорит сама». Делаю паузу, вытираю щёку тыльной стороной ладони. Демид не двигается, сидит тихо, как камень. Только глаза следят за мной.

Читаю дальше. «Ты — Истинная, Ника. Твоя сила больше, чем у любого из нас. Ты можешь подчинить себе Март или уничтожить его. Я не успела научиться. Ты успеешь. Главное — не бойся. Страх блокирует силу. Помни: ты дочь воина. Твой настоящий отец погиб в бою. Он был вожаком «Северных». Сильным, добрым, справедливым. Он не хотел войны, но война нашла его». Я не знала. Думала, что отец — тот, кто вырастил меня. Обычный человек, который ушёл в ночь и не вернулся. А оказывается, есть другой. Которого я никогда не видела.

Читаю дальше, и голос становится твёрже. «Демид — хороший человек. Я встретила его случайно, когда он был мальчишкой. Он рос в подвале клана «Южных», как собака. Его били, морили голодом, тренировали на убой. Я вытащила его оттуда. Он поклялся найти тебя и защитить. Доверься ему. Он не предаст». Поднимаю глаза на Демида. Он сидит, сцепив пальцы замком. Лицо спокойное, но желваки играют. Он слушает каждое слово, как приговор.

— Дальше? — спрашивает хрипло.

— Дальше.

Читаю: «Захар — чудовище. Он убил твоего настоящего отца. Он охотился на меня три года. Он не остановится. Но ты сильнее. Ты — моя дочь. А я была сильной. Просто устала бегать. Я решила встретиться с ним лицом к лицу, чтобы дать тебе время. Если ты читаешь это — значит, у меня получилось. Ты жива. Это главное». Слёзы текут ручьём. Я не вытираю, пусть. «В дневнике — всё. Ритуалы, заклинания, имена тех, кому можно верить. Вера поможет. Она знает больше, чем я. Слушайся её. И ещё: не снимай амулет. Никогда. Он хранит мою силу. Пока он на тебе — я с тобой».

Закрываю тетрадь. Руки трясутся, пальцы не слушаются. Кладу её на стол, смотрю на обложку. Мамин почерк, мамин запах, мамина кровь.

— Она знала, — шепчу. — Знала, что умрёт. И всё равно пошла.

— Хотела спасти тебя, — голос Демида низкий, вибрирующий. — И отца. Не получилось.

— Почему ты не остановил её? — вырывается резко, почти зло. Я понимаю, что не в нём дело, но боль ищет выход.

— Я был мальчишкой, — он не отводит взгляд. — Ничего не умел. Только смотрел и плакал. Она заперла меня в чулане, чтобы я не побежал за ней. Я выломал дверь, но было поздно.

Он говорит это без стыда, как факт. Без оправданий. Я смотрю на него и вижу того мальчика — грязного, голодного, с жёлтыми глазами. Который плачет в чулане, потому что единственный добрый человек уходит на смерть.

— Ты поэтому ищешь меня? — спрашиваю тихо. — Из чувства вины?

— Сначала да. Думал, если найду тебя, искуплю. Спасу тебя — значит, спасу её память.

— А теперь?

Он молчит. Долго. Я слышу, как потрескивает лампа, как где-то наверху шуршат крысы.

— Теперь — потому что не могу без тебя. Не хочу.

Внутри — тепло. Оно разливается от груди к животу, к рукам, к кончикам пальцев. Беру его руку, сжимаю. Пальцы горячие, сухие, отвечают на сжатие.

— Спасибо, — говорю. — Что не бросил. Что искал. Что верил.

— Не за что, — он наклоняется, целует меня в лоб. Губы сухие, тёплые. Я закрываю глаза.

Сидим так долго. Потом я открываю дневник снова. Листаю дальше. Там схемы, карты, списки имён. Зашифрованные записи, рисунки ритуальных кругов. И одно имя, обведённое красным фломастером. Жирно, несколько раз. «Захар. Клан "Южные". Убить нельзя — станет сильнее. Только лишить силы через обратный ритуал».

— Мы сделаем это, — говорю. — Убьём не его. Его силу.

— Вместе, — он кивает.

Закрываю дневник, убираю в рюкзак. Прячу на самое дно, под запасные носки и фонарик. Мама смотрит на меня с обложки — с фотографии, что приклеена изнутри. Улыбается. «Давай, дочка. Ты сможешь». Я почти слышу её голос.

После дневника Демид не даёт мне раскиснуть. Встаёт, отодвигает табурет, расстилает на полу карту. Старую, потрёпанную, с пятнами и надрывами по краям. Прижимает углы кружками — моей любимой, с треснувшей ручкой, и своей, армейской, из нержавейки. Я смотрю сверху. Город как на ладони, весь расчерчен красными, синими, зелёными линиями. Похоже на карту военных действий из старых фильмов. Только это не фильм. Это моя жизнь.