Сезон охоты

Марина Андреева

Сезон охоты

ГЛАВА 1. «ПЕРВЫЙ ЗАПАХ» (25 марта)

Ставни закрыты, и металлический лязг последнего замка звучит как приговор. Квартира превращается в бункер — пахнет герметиком, пылью и моим страхом. Последний аромат самый стойкий, его не выветрить даже за месяц. Проверяю окна: раз, два, три. Всё на месте, ни щели, ни лучика. В марте я живу в гробу, и, кажется, начинаю сходить с ума от этой тишины.

Слышу, как колотится сердце — слишком громко, слишком нервно. Беру с полки банку с успокоительным чаем. Травы шуршат, как мыши. Завариваю: кипяток заливает сморщенные листья, они расправляются, выпуская запах мяты и мелиссы. Вкус детства. Мама поила меня таким перед сном, тогда я ещё не знала, что она прячет меня не от ночных кошмаров, а от настоящих монстров.

Амулет на шее холодит кожу. Мамин подарок — тонкое серебро, камень цвета кошачьего глаза. Никогда не снимаю, даже в душе, даже когда кажется, что он душит. Подношу пальцы к камню, он гладкий и почему-то тёплый. Странно. Металл не должен нагреваться сам по себе.

— Ты справишься, — говорю себе в пустоту. Голос звучит чужо, как у диктора в радиоприёмнике.

Внутри — ни капли уверенности. В прошлом году я едва не выпрыгнула с балкона, когда услышала вой на крыше. Пришлось привязать себя к батарее ремнями. Смешно вспоминать сейчас, но тогда было не до смеха. Хищники выли всю ночь, и моя кровь отзывалась на их зов.

Подхожу к стене, прижимаюсь ухом к холодным обоям. Слышу шаги — тяжёлые, но плавные. Новый сосед. Заселился на прошлой неделе, я тогда ещё подумала: странный тип. Слишком спокойный для этого дома. Слишком опасный. Он ходит по комнате, останавливается. Прямо напротив моей спальни.

Задерживаю дыхание. Сердце колотится так громко, что, кажется, он тоже слышит. Глупо, стены бетонные. Но я чувствую его взгляд сквозь кирпичи. Бред, конечно. Март ещё не начался, а я уже параноик. Шаги возобновляются, уходят в сторону кухни. Выдыхаю.

Сажусь на пол, прислонившись спиной к стене. Внутри всё дрожит — не от страха, от предчувствия. Каждый год одно и то же: сначала дрожь, потом жар, потом потеря контроля. Кладу руку на стену. Бетон холодный, шершавый, но мне кажется, что сквозь него просачивается тепло. Его тепло.

— Прекрати, — шепчу.

Встаю, иду на кухню. Наливаю чай в кружку с треснувшей ручкой. Пью маленькими глотками, горячо, язык обжигает, но боль отрезвляет. В зеркале над раковиной вижу своё отражение: бледная, растрёпанная, круги под глазами — как у панды. Взгляд испуганный, зрачки чуть шире нормы. Начинается.

Телефон пищит. Сообщение от Алисы: «Ты как? Держись. Я за городом, тут тихо. Не высовывайся». Не отвечаю. Что писать? «Я боюсь собственной тени»? «Мне кажется, что новый сосед — хищник»? Она и так знает, она сама из клана «Южных», хоть и скрывает. Но в марте даже друзья становятся врагами.

Засыпаю в кресле, не раздеваясь. Свечу оставляю гореть. Тени пляшут по стенам, как живые. Мне снится поле, полное кошек. Они смотрят на меня жёлтыми глазами, а в центре — пантера. Чёрная, огромная, с золотыми глазами. Его глаза. Просыпаюсь в холодном поту.

— Добро пожаловать в март, Ника, — говорю в тишину.

Никто не отвечает.

Утром решаю: продукты нужны. Запас на две недели — это не шутка. Спускаюсь по лестнице, стараясь ступать бесшумно. В подъезде пахнет сыростью и чьим-то табаком. Новый жилец курит на площадке, что ли? Поворачиваю за угол и буквально врезаюсь в него. Грудью в его спину.

Он стоит у мусоропровода, перебирает ключи. Высокий. Чёрт, какой высокий — моей макушкой едва достаю до его плеча. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем обычно носят. На левой руке чёрная перчатка, даже в марте, даже в помещении.

— Осторожнее, — его голос низкий, с хрипотцой. Как будто он только проснулся или курит с утра.

Делаю шаг назад. Сердце ухает в пятки. Пытаюсь выдавить из себя «извините», но получается невнятное мычание. Он поворачивается и смотрит в упор. Глаза тёмные, почти чёрные, но в глубине — искра. Золотая. Такая же, как у той пантеры во сне.

— Вы новенькая? — спрашиваю, хотя знаю, что нет. Я живу здесь три года.

— Сосед, — он кивает в сторону потолка. — Демид. Сверху.

Представляться не хочется, но язык предательски выдает:

— Ника.

Он улыбается. Не то чтобы приветливо — скорее насмешливо. Как будто знает про меня что-то, чего я сама не знаю. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на шее. На амулете.

— Красивый камень, — говорит. — Кошачий глаз.

По спине бегут мурашки. Ничего особенного, обычное замечание. Но внутри всё сжимается в тугой ком. Этот камень — не просто украшение. Мама говорила, что он хранит тайну. Какую — не сказала, только велела никогда не снимать.

— Спасибо, — бросаю и пытаюсь пройти мимо.

Он не двигается. Просто стоит, перекрывая проход, и смотрит. Я чувствую запах — кожа, табак и кошка. Пахнет кошкой. Не животным, а чем-то диким, от чего по коже идёт дрожь. Внутренний голос орёт: беги, дура, беги. Но ноги не слушаются.

— Вы не могли бы пропустить? — мой голос звучит резче, чем хотелось бы.

Он делает шаг в сторону. Медленно, нехотя.

— Конечно, — говорит, но интонация такая, будто добавляет: «конечно, я тебя ещё подожду».

Проскальзываю мимо, стараясь не касаться. Плечом чувствую тепло его тела — или мне кажется. На лестничном пролёте слышу его голос:

— Ты тоже чувствуешь? Март близко.

Замираю. Спина каменеет. Не оборачиваюсь.

— Не знаю, о чём вы, — бросаю через плечо и почти бегу вниз.

Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Он точно знает. Но откуда? Я никому не рассказывала, даже Алисе не говорила всего. Мать завещала молчать, и я молчала три года. А этот незнакомец с первого взгляда раскусил меня.

На улице свежий ветер бьёт в лицо. Прислоняюсь к стене дома, пытаюсь отдышаться. В груди тесно, воздуха не хватает.

— Дура, — шепчу себе. — Просто дура. Приняла обычного мужика за хищника.

Но внутри — липкий страх. И ещё что-то. Что-то тёплое, низкое, что просыпается в животе и тянет назад. К нему. Нет, только не это. Не в марте.

Иду в магазин. Список продуктов вылетел из головы, помню только молоко и хлеб. Остальное хватаю наугад: гречку, консервы, печенье. На кассе протягиваю деньги дрожащими руками. Продавщица смотрит с подозрением — видно же, что со мной что-то не так.

Когда возвращаюсь, на лестничной клетке уже пусто. Только запах табака и кофе. Он успел сварить и оставил кружку на подоконнике. Рядом — записка: «Пей. Это не отрава».

Смотрю на кружку. Чёрный кофе, без сахара. Я пью с сахаром. Откуда он знает? Может, видел в магазине, как я покупала? Или просто угадал? Выливаю кофе в раковину, но запах остаётся. Пахнет им. И этот запах въедается в мою кухню, в мою голову, в мою кожу.

Закрываю дверь на все замки. Задвигаю засов. Плевать, что он подумает. Я не впущу его. Никогда.

К вечеру воздух становится густым, как патока. Даже в квартире с закрытыми ставнями я чувствую, как Март подкрадывается. Тело ломит, как перед простудой — кости ноют, суставы щёлкают при каждом движении, мышцы тянут, будто их скручивают в узлы. Включаю свет — не работает. Опять отключили. Каждый год одно и то же: в марте город экономит на электроэнергии или сеть просто не выдерживает наплыва хищников.

Достаю свечи. Спички чиркают, пахнет серой. Пламя разгорается, отбрасывает тени на стены — они движутся, как живые. Смотрю в окно: на улице ни души. Даже собак не слышно — они чувствуют хищников и прячутся. Город вымирает в последнюю неделю марта. Те, кто может, уезжают. Те, кто остаётся, запираются в квартирах и молятся.

Звонок в дверь.

Замираю. Кто в такое время? Я никого не жду. Алиса за городом, остальные друзья в курсе моих правил — в марте не лезть. Стук повторяется, три коротких удара. Подхожу к двери, смотрю в глазок. Коридор пуст. Ни души.

— Галлюцинации, — шепчу. Первый симптом.

Отхожу от двери, и тут же слышу царапанье в стену. Со стороны его квартиры. Прикладываю ухо к бетону. Тишина. Потом глухой удар — будто он бьёт кулаком по стене. Что он там делает? Тренируется? Или тоже сходит с ума?

Сажусь в угол кухни, поджав ноги. Беру нож — старый, тупой, кухонный. От хищника не защитит, но с ним как-то спокойнее. Свечи горят, воск плавится, стекает по подсвечникам. Пахнет парафином и моим потом. Руки дрожат крупной дрожью, пытаюсь унять — не получается. Тело не слушается.

Вспоминаю отца. Его глаза в последнюю мартовскую ночь. Зрачки вертикальные, как у змеи. Он смотрел на меня, но не видел — там была пустота, тьма, чужой разум. Потом встал и вышел в темноту. Я кричала, но он не обернулся. Мать ушла через год. Сказала: «Я должна найти его или убить». Не нашла, не убила. Просто исчезла.

Амулет на шее холодит кожу. Сжимаю его в кулаке — камень впивается в ладонь, оставляет след.

— Ты обещала, что защитит, — шепчу. — Ты обещала.

Камень молчит. Как и всегда.

Слышу шаги на лестнице. Кто-то поднимается медленно, тяжело. Останавливается у моей двери. Задерживаю дыхание, сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит. Тишина. Долгая, вязкая. Считаю до ста. До двухсот. Стук в дверь — три коротких удара. Вздрагиваю, нож выпадает из руки, с грохотом бьётся об пол.

Молчу. Не дышу. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выдать себя случайным всхлипом.

Через минуту шаги удаляются. Наверх. К нему.

Прижимаюсь спиной к стене, обнимаю колени. Внутри всё кипит: страх, злость, бессилие. И ещё что-то — чужое, звериное, что просыпается в груди и требует выпустить его наружу. Не сейчас. Ещё рано. Я должна продержаться хотя бы до первого апреля.

— Всё нормально, — говорю себе. — Просто игры разума.

Но знаю, что нет. В марте игры разума становятся реальностью. Самые страшные монстры — не те, что приходят извне. Те, что живут внутри и ждут своего часа.

Не смыкаю глаз до утра. Сижу в углу, обняв колени. Свечи догорают одна за другой, погружая комнату в темноту. В полной темноте слышу, как бьётся моё сердце — и ещё что-то. Ритмичное, низкое, как чужое дыхание за стеной. Он тоже не спит. Он тоже ждёт.

Утром нахожу под дверью сухой кленовый лист. В марте. Он издевается. Поднимаю лист, он хрустит в пальцах, рассыпается в пыль.

— Идиот, — шепчу.

Но губы предательски тянутся в улыбку.

Ночь становится бесконечной. Свечи давно догорели, я сижу в темноте, и каждый шорох кажется шагом хищника. Телефон показывает 2:34. Через три часа рассвет, но в марте рассвет не приносит облегчения — он просто сменяет тьму на серость. Встаю, иду на кухню, наливаю воду из-под крана. Пью маленькими глотками, вкус хлора и ржавчины — противно, но это единственное, что напоминает: я ещё в реальности, ещё не сошла с ума.

Шаги сверху. Он не спит. Ходит по комнате, останавливается, снова ходит. Как зверь в клетке. Интересно, он тоже боится Марта? Или ему всё равно? Может, он из тех, кто не теряет контроль, а наоборот — обретает силу. Такие опаснее всего. С ними нельзя встречаться взглядом, нельзя дышать в их сторону. Они чувствуют страх за километр.

Прикладываю ладонь к потолку. Бетон холодный, шершавый, но мне снова кажется, что я чувствую тепло. Его тепло. Или это у меня жар? Проверяю лоб — горячий. Температура. Организм реагирует на приближение Марта как на болезнь. Так всегда, но в этом году сильнее.

— Кто ты? — шепчу в пустоту.

В ответ — тишина. Только его шаги. И моё сердце. Ложусь на диван, накрываюсь пледом. Пахнет стиральным порошком и моей же паникой. Закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Тёмные глаза, насмешливая улыбка. «Ты тоже чувствуешь?» Чувствую. Чёрт возьми, чувствую. И ненавижу себя за это.

Мысленно возвращаюсь к правилу: не доверять, не приближаться, не впускать. Мать повторяла это каждый год, когда я была маленькой. «Ника, в марте все мужчины — хищники. Даже те, кто кажется добрым. Особенно те, кто кажется добрым». Она была права. Но она же выбрала отца — обычного человека, не хищника. И что с того? Он всё равно ушёл в ночь. Она всё равно погибла.

Поворачиваюсь на бок, смотрю в стену. За ней — его квартира, его запах, его дыхание. Интересно, он спит голым? Представляю — и тут же себя одёргиваю. О чём я думаю? Это Март играет с моими гормонами. Просто химия, просто инстинкты. Ничего личного.

— Спокойной ночи, — шепчу.

Не знаю, зачем. Может, он слышит. Может, нет.

В 4:30 засыпаю. Снится поле, но на этот раз без кошек. Только чёрная пантера. Она лежит у моих ног и мурлычет, низко, раскатисто, как двигатель. Я глажу её по спине — шерсть мягкая, тёплая, переливается в лунном свете. Она смотрит на меня золотыми глазами и не отводит взгляда.

— Не бойся, — слышу его голос. — Я не трону.

Просыпаюсь от будильника. 7:00. Солнце ещё не встало, но за окном сереет. Встаю, иду в душ. Ледяная вода отрезвляет, стоит под струёй, пока зубы не начинают стучать. В зеркале — осунувшееся лицо, синяки под глазами, растрёпанные волосы. И зрачки. Они уже не круглые. Они вытягиваются, становятся вертикальными. Начинается.

Надеваю свитер с высоким горлом — скрыть амулет. Джинсы, носки. Сегодня я не выйду на улицу. Сегодня я запрусь и буду сидеть тихо, как мышь. Никаких магазинов, никаких встреч. Только я, стены и моя паранойя.

Стук в дверь.

Замираю. Не двигаюсь.

Стук повторяется, громче, настойчивее.

— Ника, открой, — его голос. Низкий, спокойный, как ни в чём не бывало.

Молчу. Прижимаюсь к стене, задерживаю дыхание.

— Я знаю, что ты дома. Я слышу твоё сердце.

Чёрт. Он слышит сердце? Это значит, что он хищник. И сильный. Очень сильный.

— Что тебе нужно? — кричу через дверь, голос срывается на фальцет.

— Поговорить. Всего пять минут.

— Не открываю незнакомцам.

Он смеётся — недобро или насмешливо? Сквозь дверь не разобрать.

— Мы уже знакомы. Вчера на лестнице. Я Демид. Сверху.

— Я помню.

— Тогда открой. Или я открою сам.

Угроза? Проверка? Не знаю. Но внутри всё холодеет, кровь отливает от лица.

— Попробуй, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сигнализация на замке.

Он молчит долго, очень долго. Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Уверенное. Потом:

— Хорошо. Я подожду. Но ты придёшь сама. Рано или поздно.

Шаги удаляются, вниз по лестнице. Выдыхаю, прислоняюсь лбом к двери. Металл холодный, пахнет краской и его запахом — он всё ещё здесь, он никуда не ушёл. Просто затаился.

— Дурак, — шепчу. — Самонадеянный дурак.

Но внутри — странное облегчение. Он не ломился, не угрожал, не пытался запугать. Просто сказал: «Я подожду». И это страшит больше, чем если бы он выбил дверь.

Утро 26 марта, восемь часов. Я не спала почти двое суток, но чувство тревоги не уходит — оно нарастает, как давление перед грозой. Завариваю кофе, пью чёрный, без сахара. Горько, обжигает язык, но боль отрезвляет. Смотрю в окно — на улице ни души, только ветер гоняет мусор по асфальту. Обычный мартовский ветер. Но в этом году он пахнет иначе. Пахнет зверем.

Достаю чемодан. Складываю вещи: джинсы, футболки, аптечка, запасные батарейки для фонарика. Нож — настоящий, охотничий, мамин подарок. Тогда я смеялась: зачем мне? Теперь ношу с собой, даже в душ. Пишу Алисе: «Я уезжаю за город. Не ищи». Ответ приходит через минуту: «Одна? Ты с ума сошла. Там стаи». «Я не одна. Со мной нож». «Ты идиотка. Приезжай ко мне». «Нет. Мне нужно побыть одной».

Нажимаю «отправить» и выключаю телефон. Знаю, что поступаю глупо. Но оставаться здесь, в этой клетке, с ним за стеной — ещё глупее. Он знает мой секрет. Он сказал «Истинная». Откуда? Мать говорила, что это слово знают только старейшины кланов. Значит, он из клана. Значит, он опасен.

Выхожу на лестничную клетку. Он стоит у окна, спиной ко мне, смотрит на улицу. В чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, без перчатки. Пальцы длинные, с выступающими венами — руки музыканта или убийцы.

— Уезжаешь? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Не твоё дело.

— За городом хуже. Там их стая. Они только и ждут, чтобы наброситься на одинокую самку.

— Я не самка. Я человек.

Он поворачивается, смотрит в упор. Глаза тёмные, но в глубине золото — как у той пантеры во сне. Я не могу отвести взгляд, хотя всё внутри кричит: беги.

— Ты не человек, Ника. Ты Истинная. И тебя ищут.

Смеюсь — нервно, истерично, на грани.

— Ты бредишь. Я никто. Простая девушка, которая боится мартовских котов.

Он делает шаг ко мне, я отступаю, спиной упираюсь в стену. Он приближается, медленно, как к дикой кошке — боясь спугнуть. Останавливается в шаге, смотрит сверху вниз.

— Твоя мать была Истинной. Твой отец — обычным человеком. Она выбрала его, чтобы сломать систему. И это стоило ей жизни.

Мир останавливается. Как он знает? Я никому не рассказывала. Даже Алисе. Только мамин дневник, который я храню под подушкой.

— Откуда… — голос прерывается, шепчу.

— Она спасла меня, когда я был мальчишкой. Я поклялся найти тебя и защитить.

Смотрю в его глаза, ищу ложь. Не нахожу. Там только правда — и что-то ещё, тёплое, пугающее.

— Зачем тебе это?

— Потому что Март выбрал тебя для меня. А я не хочу быть как другие. Я хочу, чтобы ты сама сделала выбор.

Внутри всё дрожит. Не от страха. От того, что я не могу назвать. От того, что просыпается в животе и тянет к нему.

— Дай мне пройти, — говорю тихо.

Он отступает, пропускает. Я прохожу мимо, чувствуя его взгляд на затылке.

— Я буду ждать, — говорит в спину. — Ты вернёшься. Потому что тебе некуда больше идти.

Выхожу на улицу, ветер бьёт в лицо. Сажусь в такси, называю адрес загородного дома Алисы. Водитель кивает, машина трогается. Но через пять минут двигатель чихает и глохнет. Водитель ругается, лезет под капот. Из леса выходят двое. Глаза светятся жёлтым в утренних сумерках.

— Выходи, девочка, — говорит один. — Не заставляй нас ломать дверь.

Таксист бледнеет, трясётся, бормочет что-то про нечистую силу. Я выскакиваю и бегу. В сторону города, в сторону дома, в сторону него. Слышу за спиной смех — они не догоняют, они гонят меня назад, как овцу в загон.

Влетаю в подъезд, взбегаю по лестнице, спотыкаясь на каждом шагу. Он стоит у моей двери. Ждёт. Сложив руки на груди, спокойный, как удав.

— Я же говорил, — улыбается.

— Заткнись, — бросаю, вхожу в квартиру, задвигаю засовы.

Падаю на пол и плачу. От страха, от бессилия, от того, что он оказался прав. Мне некуда идти. Кроме как к нему.

Слышу, как он стучит в стену. Три удара, потом два. Мир. Перемирие. Или начало конца. Не знаю. Но впервые за много лет я не хочу убегать. Я хочу остаться. И это страшнее всего.

ГЛАВА 2. «ПРАВИЛА ИГРЫ» (26 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то скребётся в дверь. Нет, не в мою — в подъездную. Металлический звук, от которого по спине бегут мурашки. Смотрю на часы: половина девятого утра. Я проспала всего час, но чувствую себя разбитой, как после марафона. Встаю, натягиваю джинсы, иду к двери, смотрю в глазок. Коридор пуст. Но скрежет продолжается, теперь с нижней площадки.

Мне нужно в прачечную. Бельё накопилось за неделю, и если я не постираю сегодня, то к концу марта буду ходить в грязном. Глупая причина рисковать жизнью, но что поделать. Беру корзину, выхожу на лестницу. Запах сырости и табака — он курил здесь ночью. Интересно, он действительно сидел на лестнице? Или просто сказал, чтобы я спала спокойно?

Спускаюсь вниз, в подвал. Лампочка перегорела ещё в прошлом году, и никто не спешил её менять. Иду на ощупь, считаю ступеньки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. В тамбуре темно, хоть глаз выколи. Пахнет плесенью, мочой и чем-то ещё. Чем-то живым, диким. Звериным.

Я делаю шаг, второй, третий. И тут меня хватают.

С двух сторон одновременно. Чьи-то пальцы впиваются в плечи, третья рука зажимает рот. Грубо, больно, неожиданно. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но они сильнее. Намного сильнее. Пахнет потом, дешёвым табаком и кошкой. Тот же запах, что и вчера на улице, когда меня преследовали двое из леса.

— Тихо, девочка, — шипит один мне в ухо. Голос противный, склизкий. — Не шуми. Быстро придём к согласию.

Сердце колотится где-то в горле, кровь стучит в висках. Я не слушаю. Бью его корзиной по ногам, пяткой — по голени. Он ругается, хватка ослабевает на секунду. Этого достаточно, чтобы я вывернулась и закричала. Громко, на весь подъезд, на весь дом. Крик разрывает горло, эхо летит по лестничной клетке.

— Беги, — шепчет кто-то сзади. Я не понимаю, кто. Может, третий? Но времени нет.

Свет зажигается. Яркий, режущий глаза. Я щурюсь и вижу его — Демида. Он стоит на лестнице, на две ступеньки выше, в той же чёрной рубашке, расстёгнутой на груди. Волосы растрёпаны, глаза тёмные, но в глубине золото. Смотрит на моих обидчиков с ленивой усмешкой, как кот на мышей, которые заигрались.

— Отпустите, — говорит спокойно. Не просит. Констатирует факт, который не обсуждается.

— Не твоё дело, — огрызается тот, что держал меня. — Она наша. Захар сказал — привести любую ценой.

Демид делает шаг вниз. Один шаг. Медленный, плавный, как у хищника перед прыжком. И этого достаточно, чтобы нападавшие попятились. Я чувствую их страх — он пахнет уксусом и кислым потом. В воздухе что-то меняется, становится тяжело дышать. Давление, как перед грозой.

— Я сказал — отпустите.

Его голос низкий, с вибрацией, от которой мурашки бегут по коже. Он не повышает тона, но в подвале становится тихо, как в могиле. Мои пальцы немеют, я сжимаю корзину, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются, но я держусь. Не при них.

Первый хищник бросается на него. Я вижу только тень, рывок, хруст. Демид даже не напрягается — просто перехватывает руку, выворачивает, бьёт коленом в живот. Тот падает, не встаёт. Второй пытается бежать, но Демид настигает его в два прыжка, припечатывает к стене, заламывает руку за спину.

— Кто вас послал? — рычит. — Кроме Захара?

— Никто, — скулит тот. — Только он. Сказал, что Истинная здесь. Что мы первые найдём — получим награду.

— Передай Захару, — Демид наклоняется к его уху, — что если он ещё раз тронет её, я приду за ним. И тогда никакой ритуал не спасёт.

Он отпускает его. Тот падает, поднимается и вылетает на улицу. Первый уже уполз. Я стою, прижавшись к стене, и трясусь. Корзина валяется на полу, бельё рассыпалось.

— Ты как? — Демид подходит, протягивает руку.

Не беру. Смотрю на него снизу вверх. Он кажется огромным в этом полумраке. И страшным. И почему-то единственным безопасным местом во всём мире.

— Нормально, — вру. Голос дрожит.

— Идём ко мне. Там тепло и чай. И ответы, которые ты хотела.

— А если я откажусь?

— Тогда они вернутся. С подкреплением. А я не смогу быть в двух местах сразу. Выбирай.

Выбираю его. Потому что идти некуда. Потому что в моей квартире пахнет страхом, а здесь — дымом и кофе. Потому что я устала бояться одна.

— Ладно, — сдаюсь. — Но нож я возьму с собой.

— Бери, — улыбается. Уголки губ поднимаются, и он становится почти красивым. — Он тебе не пригодится.

Поднимаю корзину, собираю бельё. Пальцы дрожат, пуговица от рубашки катится по полу. Он наклоняется, поднимает, протягивает мне.

— Твоя.

— Спасибо.

Мы поднимаемся наверх. Я — первая, он — за мной. Чувствую его взгляд на своей спине. Тёплый, тяжёлый. И внутри отзывается что-то тёплое в ответ. Март. Или не только Март. Не хочу думать.

Вхожу в его квартиру впервые. Темно, шторы задернуты, свет только от свечей на подоконнике. Три штуки, длинные, восковые. Пахнет дымом, кофе и кошкой — тем самым диким запахом, который я чувствовала на лестнице. Но здесь он не пугает. Здесь он кажется уютным, домашним. Как будто этот запах — часть хозяина, и он просто живёт здесь.

В углу диван, на стене карта города с красными отметками. Клановые территории, помеченные флажками. На столе ноутбук, несколько книг по истории, блокнот с карандашом. И фотографии. Много фотографий. Люди, лица, некоторые перечёркнуты красным.

— Проходи, садись, — он кивает на диван.

Не сажусь. Стою у двери, сжимая нож в кармане джинсов. Он не обращает внимания, идёт на кухню, гремит посудой. Я оглядываюсь. На стене, в рамке, — мамина фотография. Та самая, с которой она смотрит на меня, улыбается. Сердце пропускает удар.

— Откуда у тебя это? — голос срывается на шёпот.

Он выходит с двумя кружками, ставит на стол. Пар идёт, пахнет мятой.

— Садись, Ника. Разговор долгий.

— Отвечай.

— Сядь, — повторяет, и в голосе появляются стальные нотки. Не угроза — просьба, за которой сила.

Сажусь. Не потому, что испугалась. Потому что ноги подкашиваются, и если не сесть, упаду. Он садится напротив, на пуфик. Смотрит на меня долго, изучающе. Потом снимает перчатку с левой руки. Медленно, палец за пальцем. Под ней — шрамы. Старые, белые, похожие на следы от когтей. Много шрамов, вся ладонь в рубцах.