Попаданка по страховке

Повисла пауза. Одвин смотрел в окно с видом человека, который очень старается не улыбаться, и у него не получается примерно наполовину.

— Прецедент, — наконец выдавил Хеммель, — сомнителен. Оценка суть суждение, а суждение…

— …есть собственность палаты, я читала. Поэтому и подряд. Моё суждение палата покупает поштучно, по акту, как сено. Не хотите — не покупайте. Другие купят: у города, как я понимаю, тоже бывают убытки.

Это был блеф ровно наполовину: никакие «другие» меня пока не знали. Но Хеммель этого не знал тоже, а в переговорах выигрывает не тот, кто знает больше, а тот, у кого лицо спокойнее. Моё лицо восемь лет тренировали люди, которые при мне плакали, кричали и предлагали взятки — иногда одновременно.

— Мастер Одвин, — Хеммель повернулся к начальству с видом «я умываю руки, но сначала занесу это в протокол», — палата не может…

— Палата может, — мягко сказал Одвин, не отворачиваясь от окна. — Палата, мэтр, может гораздо больше, чем ей кажется. Составьте подряд по форме девятого раздела. Жалованье… — он наконец повернулся, и в глазах у него плясало что-то весёлое и опасное, — тридцать вест в день. И, полагаю, стоит добавить поощрение. Скажем, пять сотых от всякой выплаты, которой оценка убережёт палату. Для сторонних лиц — обычное дело. Как за сено.

Я мысленно присвистнула. Пять процентов от предотвращённых выплат — это, во-первых, деньги. А во-вторых — и Одвин не мог этого не понимать — это официальная бумага, в которой палата признаёт: оценщик ей выгоден. Такую бумагу очень неудобно потом рвать.

— По рукам, — сказала я. — Только уберите «как за сено» из мотивировочной части.

— Ни в коем случае, — сказал Одвин. — Это лучшая мотивировочная часть за всю мою службу.

* * *

Через час я сидела за собственным столом. Стол стоял в углу общей канцелярии, у окна, был хром на одну ножку и, судя по слою пыли, последние лет пять служил подставкой для фикуса — фикус, потеснённый мною, теперь смотрел с подоконника с немым укором. Зато на столе лежала стопка претензий высотой с фикус, а рядом — выданная под расписку грифельная доска, счёты с костяшками из мутного янтаря и стакан грифелей.

— Начните с простых, — посоветовал Пимс, водружая рядом вторую стопку. — Простые — это где заявитель врёт очевидно. Сложные — это где заявитель врёт неочевидно.

— А где не врут?

Пимс задумался.

— Такие тоже иногда попадаются, — признал он с лёгким сожалением, как коллекционер, у которого спросили про экземпляр, отсутствующий в коллекции.

Первой сверху лежала претензия вдовы Тарпи с Сырной улицы: «В день свадьбы дочери заказанное безоблачие не состоялось, напротив, состоялся ливень, чем причинён ущерб платью, настроению и репутации семьи, а также сорван запуск голубей, каковые голуби намокли и летать отказались». Сумма ущерба заявлялась такая, будто голуби были золотые и летать отказались навсегда.

Я подняла журнал погодных нарядов — Пимс, благослови его небо, притащил и его. В день свадьбы над Сырной улицей действительно значилось «безоблачие, наряд оплачен». А строкой ниже, тем же числом, — «внеплановый полив, Ткацкая улица, перенесён с Сырной по ходатайству».

По ходатайству. Кого?

Подпись под ходатайством стояла размашистая: «Тарпи».

Я сходила к Пимсу, уточнила адресную книгу и вернулась к столу с чувством глубокого удовлетворения. Ходатайство подал деверь вдовы, Тарпи-старший, зеленщик с Ткацкой, — у него в тот день пересыхала капуста. Семейное дело: один Тарпи перекинул дождик на свою капусту, намочив свадьбу другого Тарпи, и теперь вся семья дружно взыскивала ущерб с палаты.

«Претензия №1, — вывела я на доске первый в этом мире акт. — Причина ущерба: не аномалия, а деверь. Рекомендация: отказать. Взыскание ущерба потерпевшей стороне производить внутри семьи Тарпи, за праздничным столом, традиционным способом».

Последнюю фразу я стёрла — профессионализм, Хелен, профессионализм, — но настроение она мне подняла на весь день.

Дальше пошло веселее. Тепличник с Верхнего кольца заявлял град «величиной с гусиное яйцо», побивший стёкла редкостной оранжереи. В приложенной описи значились осколки, собранные «со всей тщательностью». Я вчиталась: осколки заявитель собрал снаружи теплицы. Град, стало быть, у него бил изнутри наружу. Уникальное природное явление, второе за неделю — после молнии изнутри. Только та была настоящей, а этот граду явно помогал молотком: не сошёлся с гильдией стекольщиков в цене за замену и решил обновить остекление за счёт палаты.

Третьим лежал забор. Забор, согласно претензии, «был подхвачен вихрем и перенесён на четыре шага к северу, отчего огород заявителя умалился, а огород соседа его прирос». Я отложила забор в стопку «выездных»: вихри, конечно, разные бывают, но вихрь, аккуратно переставляющий забор со вкапыванием столбов, — это, по моей классификации, вихрь с лопатой и мотивом.

К вечеру доска была исписана с двух сторон, счёты щёлкали, как кастаньеты, а стопка «отказать, с обоснованием» уверенно обгоняла стопку «выплатить». Канцелярия, поначалу смотревшая на меня, как на диковинного зверя, к концу дня начала подходить. Сначала за справками. Потом с вопросами. Потом молодой писарь — имени его я с первого раза не запомнила, а переспрашивать было уже неловко — принёс мне кружку чая из сена с наказанием и остался посмотреть, как я считаю на счётах «в обратную сторону».

— А чему тут удивляться, — сказала я. — Это называется «проверка встречным счётом». Заявленный ущерб минус то, что подтверждено документами, минус то, что противоречит физике… природе вещей. Что осталось — то и есть цена вранья.

— И большая выходит цена? — заинтересованно спросил писарь.

Я посмотрела на дневной итог. По девяти разобранным претензиям заявлено было четыре тысячи вест с хвостиком; подтверждалось — от силы девятьсот.

— Три четверти, — сказала я. — Обычная доля. Люди везде одинаковые: ущерб помнят щедро, а расписки хранят скупо.

— Три четверти! — писарь ушёл потрясённый, и я слышала, как в дальнем углу канцелярии он пересказывает это остальным с интонацией пророка, вернувшегося с горы.

Пять сотых от предотвращённого, кстати, складывались при таком раскладе в сумму, о которой я предпочитала пока не думать, чтобы не сглазить. Но счёты — счёты уже подумали. Счёты у меня всегда были быстрее суеверий.

* * *

Терн явился под конец дня — возник у стола беззвучно, по своей дознавательской привычке, и некоторое время читал мою доску через плечо. Я не обернулась. Пусть не думает, что его беззвучность на кого-то действует.

— Деверь, — сказал он наконец с непонятной интонацией.

— Деверь, — подтвердила я. — А у вас?

— А у меня хуже. Мольда нет ни в городе, ни в пригородах. Лодочники его не перевозили, заставы не пропускали. Старик либо очень хорошо прячется, либо…

— Либо его спрятали. — Я отложила грифель. — Вексель?

— Тупик. Нотариальная палата встала намертво: тайна вклада, ждите решения суда. Ходатайство я подал, но суд у нас… — Терн сделал неопределённый жест, обозначавший, видимо, скорость местного правосудия, — суд у нас основательный.

— То есть небыстрый.

— То есть очень основательный.

Он присел на край моего стола — фикус закачался, — и понизил голос:

— Есть и третье. Я поднял вчерашний протокол осмотра дома Мольда. Пожар изнутри, стены холодные — так вот, наши старики в палате говорят, что уже видели такое. Давно. Больше двадцати лет назад была серия — три или четыре случая, все по одному почерку: выгорает изнутри, окна целы, тел не находят. Дела не сохранились.

— Дайте угадаю. Изъяты в архив короны.

— Нет. — Терн посмотрел на меня, и взгляд у него был нехороший. — Сгорели. При пожаре в старом архиве. Изнутри.

Мы помолчали. В канцелярии щёлкали чужие счёты, скрипели перья, пахло сургучом и чуть-чуть — сеном с наказанием.

— Знаете, дознаватель, — сказала я, — в моей практике было дело: склад, который горел четыре раза за шесть лет. Четыре разные страховые компании. Знаете, что было общего у всех четырёх пожаров?

— Что?

— Опись имущества, составленная накануне. Свежая, подробная, заверенная. — Я побарабанила пальцами по доске. — Перед тем, как что-то сжечь, аккуратный человек всегда проверяет, что именно он сжигает. Если у вас двадцать лет назад горели дома — поищите, кто накануне интересовался их содержимым. Запросы, описи, визиты. Бумага о бумаге живёт дольше, чем бумага.

Терн смотрел на меня секунды три. Потом молча снялся со стола и пошёл к выходу — тем самым шагом, каким он ходил, когда у него появлялась мысль и он не хотел, чтобы мысль заметили посторонние.

— Не за что! — крикнула я вслед.

Он не обернулся, но спина у него было какая-то… благодарная. Ну, мне так показалось. В конце концов, я оценщик, а не дознаватель — могу позволить себе оптимистичные допущения.

* * *

Я уже собирала со стола грифели, когда подошёл Пимс. Вид у него был торжественный и слегка виноватый — сочетание, которое у секретарей всего мироздания означает: «Есть ещё одно дельце».

— Завтра выездной день, — сообщил он. — Мастер Одвин распорядился: раз уж у палаты теперь есть оценщик, пусть оценщик посмотрит… это. — Он положил передо мной претензию, разгладил её ладонью и отступил на шаг, как от заряженного арбалета.

Я начала читать и на втором абзаце поняла, почему отступил.

Фермер Пиб, хутор Косогорье, взыскивал с палаты за курятник, унесённый позавчерашним штормом. Курятник, согласно претензии, был «в два этажа, о сорока восьми породных несушках, крыт железом, а по углам и коньку отделан серебром чистой ковки, ибо предки заявителя серебром отгоняли куриного мора духа». Далее прилагался расчёт стоимости, при виде которого мои счёты крякнули бы и попросили выходной: за такие деньги в Стормвельде можно было купить дом. Хороший. В Верхнем кольце. Возможно, вместе с подпиской на солнце.

— Пимс, — сказала я, — а какой высоты, по-вашему, была ратуша в Косогорье, если бы в Косогорье была ратуша?

— В Косогорье нет ратуши.

— Вот и курятника такого там нет. Но съездить придётся. — Я сложила претензию и сунула в сумку… то есть в выданную мне холщовую папку с тесёмками. — Заявитель, который врёт с таким размахом, — это, конечно, обычное дело. Но заявитель, который врёт с таким размахом про хутор, над которым позавчера действительно прошёл незапланированный шторм, вызванный заявкой с моими приметами, — это уже не претензия, Пимс. Это приглашение.

Пимс поморгал.

— Мастер Одвин сказал почти то же самое, — признался он. — Только короче.

— Что именно?

— «Пусть съездит. Совпадений не бывает».

Глава 6. Курятник

Выездной транспорт палаты оказался двуколкой — рессорной, казённой, с гербом в виде облака над скрещёнными молниями и с характером норовистой бухгалтерии: скрипела она строго на каждой третьей кочке, будто ставила визы. Правил Терн. Дознаватель, как выяснилось, напросился сам, и мотивировку выбрал восхитительную: «Ваш курятник стоит на моём шторме».

— То есть официально вы охраняете вещественную обстановку, — уточнила я, когда город остался позади и дорога пошла между мокрых после позавчерашнего буйства полей.

— Официально я сопровождаю стороннего подрядчика палаты в местность с неустановленной угрозой, — сказал Терн. — У нас и форма для этого есть.

— Дайте угадаю: сто двадцать какая-нибудь.

— Сто восемнадцатая. — Он покосился на меня. — Вы начинаете разбираться.

— Я начинаю привыкать, — вздохнула я. — Это хуже.

Дорога до Косогорья занимала полдня, и первый час мы честно молчали. Молчать с Терном было на удивление удобно — редкое качество в мужчине и бесценное в попутчике. Потом полил дождь — короткий, деловитый, по расписанию: над полями как раз проходила поливная гряда. Терн, не глядя, вытащил из-под облучка вощёный плащ и протянул мне. Плащ был один.

— А вы?

— А я дознаватель, — сказал он с такой скучной интонацией, что стало ясно: это у него вместо «мне не привыкать», «не сахарный» и прочих мужских глупостей сразу.

Я накинула плащ и решила, что молчание себя исчерпало.

— Расскажите про шторм, — попросила я. — Не про мой. Про тот. Двадцать лет назад.

Спина Терна не изменилась, но вожжи в руках шевельнулись — лошадь недоумённо прянула ухом.

— Вам зачем?

— Затем, что все ниточки, за которые я дёргаю, уходят в один клубок двадцатилетней давности. Вексель — двадцать лет. Кража якорей — двадцать лет. Пожары изнутри — двадцать с лишним. Я оценщик, Терн: когда все убытки указывают на одну дату, я хочу знать, что было в эту дату.

Он молчал так долго, что я успела досчитать до тридцати и решить, что переборщила.

— Мне было одиннадцать, — сказал он наконец. — Я мало что помню сам, больше по рассказам. Гавенрок был портом-соперником: наш Стормвельд держал северную торговлю, они — западную. Осенью пришёл шторм. Не наряд, не подписной — дикий, так тогда объявили. Трое суток. Порт смыло вместе с молами, склады, нижний город… Погодная палата дала заключение: естественная аномалия, вызовов не зафиксировано. А раз аномалия — договоры страхования недействительны, там у всех стоял пункт про «дикую погоду». Гавенрок не получил ни весты. Кто мог — разъехался. Кто не мог…

Он не договорил. Дождь кончился, как отрезало — мы выехали из-под поливной гряды.

— А дознание? — спросила я тихо.

— Было дознание. — Голос у Терна стал ровный-ровный, как его любимые протоколы. — Проверяли, не было ли вызова. Не нашли. Дело закрыли за отсутствием состава.

— Кто вёл?

Пауза была короткой, но я её услышала. В моей профессии паузы — тоже документы.

— Хороший дознаватель вёл, — сказал Терн. — Лучший в палате.

И по тому, как он это сказал, я поняла две вещи. Первое: он знал, чью визу я видела на изъятии архива, — знал раньше меня. Второе: тему я сейчас закрою, если не хочу до самого Косогорья ехать рядом с каменной статуей дознавателя.

— Понятно, — сказала я. — Спасибо.

И, честное слово, у меня хватило выдержки не задать следующий вопрос. Восемь лет переговоров: главный навык — вовремя перестать спрашивать. Ответы, которых не хватает, человек рано или поздно приносит сам. Если, конечно, вы ему не испортили желание приносить.

* * *

Косогорье оправдывало название: хутор врастал в склон холма, как будто съезжал с него и передумал на полпути. Позавчерашний шторм здесь действительно погулял — это было видно ещё с дороги: у рощи стояли деревья с выкрученными макушками, по полю тянулась полоса полегшего ячменя, а у самого хутора валялся на боку стог, похожий на прилёгшего отдохнуть мамонта.

Фермер Пиб встречал нас у ворот. Это был мужчина необъятной ширины и такой же необъятной скорби: лицо его при виде казённой двуколки приняло выражение вселенского траура с точно отмеренной примесью надежды на компенсацию.

— Ваша милость! — загудел он, прижимая шапку к груди. — Сами приехали! А я уж думал, сирота я при своём разорении…

— Господин Пиб, — сказала я, слезая с двуколки и разворачивая папку. — Оценщик палаты. Покажите, пожалуйста, место, где стоял курятник.

— Курятник! — Пиб воздел руки, и в голосе его зазвенела такая мука, что где-то в роще замолчали птицы. — Не курятник — дворец был! Дед строил, отец достраивал! В два этажа! Несушки породные, сорок восемь голов, каждая с гусыню! А по коньку — серебро, ваша милость, чистое серебро кованое, от куриного мора духа, так деды заповедали…

— Угу, — сказала я. — Сорок восемь. А это кто?

По двору, деловито разгребая грязь, бродили куры. Я, конечно, не специалист по сельскому хозяйству — моя специализация начинается там, где сельское хозяйство заявляет убытки, — но на первый взгляд кур было заметно больше сорока восьми, и выглядели они для покойниц подозрительно бодро.

— Это… — Пиб на мгновение сбился с ноты. — Это соседские! Прибились! После шторма — сущее переселение народов, ваша милость, чья скотина где — сам леший не разберёт…

— Прекрасно. Значит, соседи подтвердят. Пимс! — Я обернулась к двуколке, вспомнила, что Пимс остался в городе, и сделала пометку сама: «Опрос соседей: чьи куры». — Ведите к месту, господин Пиб.

Место впечатляло. На краю двора, над обрывчиком, красовалось пепелище… то есть не пепелище — руины. Груда досок, жердей и щепы, живописно раскиданная по склону. Именно раскиданная: я стояла над этим натюрмортом минуты три, и с каждой секундой мне становилось веселее.

— Значит, курятник унесло штормом, — уточнила я.

— Вихрем! Поднял, закружил и обрушил, ироды небесные! — Пиб покосился на Терна и уточнил: — Это я не про палату, ваша милость, это я про стихию.

— Понятно. А скажите, господин Пиб… — я присела на корточки и вытащила из груды доску, — вихрь у вас в Косогорье всегда пилит?

— Чего?

— Пилит. Доски. — Я повернула доску торцом к заявителю. Торец был ровный, белый, со свежими следами зубьев. — Смотрите, какой аккуратный вихрь: восемь досок из десяти у вас с распилом, причём пила шла с упором, по разметке. А вот гвозди. — Я поворошила щепу. — Гвозди, заметьте, не вырваны с мясом, как бывает, когда постройку рвёт ветром, а вытащены и сложены вон в том ведёрке. Бережливый вихрь. Хозяйственный.

Пиб посмотрел на ведёрко с гвоздями так, будто видел его впервые в жизни и оно его предало.

— А серебро с конька, — продолжала я, поднимаясь, — вихрь, надо полагать, унёс с собой. Целиком. Потому что в претензии оно есть, а в обломках нет ни грамма. Зато вот тут, — я подцепила ногтем длинную жердь с остатками краски, — прекрасная серая краска. Свежая. Под дождём ещё не облезла. Это и был ваш конёк «серебра чистой ковки»?

Повисла тишина. Куры — все сорок восемь соседских и ещё десятка три ничьих — безучастно разгребали грязь. Терн стоял чуть поодаль с лицом человека, который смотрит любимую пьесу с хорошего места.

— Ваша милость, — сказал наконец Пиб совсем другим голосом — ниже и человечнее. — А что ж мне было делать-то? Ячмень — вон он, лежит весь. Стог разметало. Крышу на овине задрало. А в претензионном листе что писано? «Ущерб строениям и имуществу, засвидетельствованный». Ячмень мой кто засвидетельствует? Он же лежит, а не строение… Мне писарь в приходе так и сказал: за поле не платят, пиши за постройку. Ну я и… дописал.

Я вздохнула. Вот за это я и не люблю свою профессию, а вовсе не за враньё. Враньё — это скучно. А вот это — когда человек с настоящим убытком вынужден врать, потому что форма не предусматривает его правды, — это уже не про Пиба. Это про форму.

— Значит, так, — сказала я. — Курятник ваш я в акте похороню: разобран владельцем, следы прилагаются, по этой позиции — отказ, и скажите спасибо, что без встречного иска за попытку. А теперь берите шапку, пойдём мерить ячмень. Полёглое поле — это прямой ущерб от незапланированного шторма, и он у вас настоящий. Оформим по несоответствию: шторм был внеплановый? Внеплановый. Наряда не было? Не было. Значит, палата отвечает за последствия неучтённого вызова. Заодно стог и овин.

Пиб смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Так… а разве ж так можно?

— Нельзя, — сказала я. — Пока я не напишу, что можно. На то и оценщик.

* * *

Следующие два часа мы честно мерили: шагами, верёвкой с узлами и Пибовой божбой, которую я принимала к учёту с коэффициентом ноль три. Терн ходил следом, носил за мной верёвку и вёл себя подозрительно смирно. Ячменя полегло больше трёх десятин; овину действительно задрало крышу; стог я оценила по рыночной цене сена — спасибо шести телегам во дворе палаты, прейскурант я успела запомнить.

А потом, когда мы возвращались через двор мимо руин курятника, я увидела то, чего не должна была увидеть. Потому что смотрела уже не как оценщик, а просто под ноги.

Под раскиданными досками, там, где у курятника был пол, темнел ровный прямоугольник. Слишком ровный.

— Господин Пиб, — сказала я, останавливаясь. — А что у вас под курятником?

— Под курятником? — Пиб подошёл, глянул и пожал плечами. — Ничего. Земля.

— Земля, — согласилась я, присела и смахнула ладонью щепу и мусор.

Под щепой был люк. Старый, из потемневшего дуба, с утопленным кольцом, — и с чистыми, свежими царапинами вокруг кольца.

— Терн, — позвала я, не оборачиваясь. Он уже был рядом.

Люк поддался со второго рывка. Вниз уходили ступени — не погребные, кое-как рубленные, а настоящие, тёсаные, старше самого курятника на вид. Терн зажёг фонарь — казённый, масляный, из ящика двуколки — и полез первым, потому что «форма сто восемнадцатая», а я второй, потому что попробовал бы он меня не пустить.

Внизу был подвал. Маленький, сухой, каменный — три шага на четыре. Пустой.

Почти.

Посередине, на каменном постаменте высотой по колено, стоял ящик. Серый, тусклый, с прозеленью по швам — свинец. Размером с хороший дорожный сундук. Крышка была откинута и лежала рядом, на полу.