Попаданка по страховке

Тогда же, за завтраком, я произвела расчёт третьей вещи: суточные манифестировавшей составляли четыре серебряных весты в день. Каша в столовой стоила полвесты, и это была казённая цена для своих. Судя по ценнику пекарни, мимо которой меня вчера конвоировали, четыре весты в городе — это была вежливая форма голодной смерти.

А третья вещь — вернее, третье лицо — ждало меня на выходе из столовой в лице мастера Одвина.

— Хелейна Картер, — сказал он без предисловий, — после позавчерашнего шторма палата получила двести сорок претензий о возмещении. Сорванные крыши, побитые градом теплицы, один унесённый ветром курятник, который, по описанию заявителя, был размером с ратушу и инкрустирован серебром. Мои люди умеют вызывать дождь, но не умеют считать убытки. Вы, по документам, умеете ровно обратное.

— Вы предлагаете мне работу.

— Я предлагаю вам жалованье оценщика, пропуск первой категории и повод перестать жить на четыре весты. Договор подпишем к вечеру, канцелярия как раз подготовит.

Внутренний бланк заполнился сам: «Предложение: подозрительно своевременное. Резолюция: спросить у второй стороны». Вторая сторона стояла в дверях столовой и мрачно изучала мастера Одвина.

— К вечеру, — сказал Терн. — Если доживёт. Мы в нотариальную палату, мастер. По векселю.

* * *

До нотариальной палаты было полчаса ходу через весь Нижний город, и эти полчаса стоили года заочного страноведения.

Мы шли сквозь утренний базар — он растекался от Средних рядов по трём улицам сразу, и торговали там всем, что я ожидала, и половиной того, чего не ожидала. Рыба — ожидала. Зелень, горшки, сукно — ожидала. Клетка со злыми синими огоньками, при виде которых торговка замахала на нас рукой: «Не подходь, казённые, они на мундиры кидаются!» — вот это нет. Лоток «Гроза для сада, четверть наряда, дёшево» — тоже нет; Терн, поймав мой взгляд, пояснил сквозь зубы: «Перекупщики. Дробят палатные наряды и продают излишки. Незаконно, но попробуй докажи». Я вертела головой, как туристка, и напоминала себе, что вообще-то расследую заговор против собственной жизни. Получалось средне: заговор заговором, а когда над рыбным рядом висит персональная тучка-морозилка и с неё свисают сосульки с ценниками, оценщик во мне требует остановиться и переписать всё в планшет.

— Вы всегда так смотрите? — не выдержал наконец Терн.

— Как?

— Как приёмщик на складе. Весь город хотите принять по описи?

— Профессиональное, — призналась я. — Новый мир — это, строго говоря, самый крупный объект осмотра в моей практике. И знаете, что я вам скажу по первым впечатлениям, дознаватель? У вас тут всё держится на том же, на чём у нас: на том, что люди верят бумагам. Просто ваши бумаги умеют в дождь.

Нотариальная палата Стормвельда стояла на границе Нижнего и Верхнего города и занимала здание, похожее на сейф, который выучился архитектуре. А внутри её обнаружилось то, что я узнала бы с закрытыми глазами по одному только звуку — по шороху очереди.

Очередь просителей начиналась от входа и тянулась вдоль стен приёмного зала: наследники с узелками бумаг, купцы с приказчиками, две монахини упразднённого культа с тяжбой о меже, старичок со свёрнутым в трубку прошением, который, судя по его виду, ходил сюда так давно, что прошение успело состариться вместе с ним. Над очередью висела доска: «Третий стол — векселя и вклады. Приём по записи. Запись — по прошению. Прошение — в четвёртый стол». У четвёртого стола очередь была отдельная.

— Полдня, — оценила я наметанным глазом. — Если повезёт.

— Позор, — ровно сказал Терн, достал свой знак дознания и пошёл вдоль очереди тем особым казённым шагом, от которого очереди расступаются сами. Мне осталось семенить следом и ловить спинами волну народной любви. У самого третьего стола старичок с прошением проводил нас взглядом и сказал беззлобно, в пространство: «Ишь. А небось как у самих сгорит — тоже без очереди побегут». Я чуть не обернулась сказать ему, что у нас уже. Что у нас, дедушка, уже горит, причём изнутри.

Нотариус третьего стола, ведавший предъявительскими векселями, был кругл, розов и непробиваем, как хорошо накачанный мяч.

— Тайна вклада, — сказал он с наслаждением. — Без решения королевского суда — ничего.

— Понимаю, — сказала я смиренно. — Тогда, будьте добры, форму сто семь.

Мяч моргнул:

— Какую форму?

— У вас наверняка есть форма запроса о состоянии векселя без раскрытия сторон. В любой системе с предъявительскими бумагами она есть, иначе держатель не может проверить, не погашена ли бумага. Мне не нужны имена. Мне нужен статус.

Нотариус посмотрел на Терна. Терн посмотрел в потолок с видом человека, который тут вообще случайно. Форма нашлась — сто девятая, но кто считает. Заполняли мы её вдвоём с нотариусом четверть часа: он диктовал мне формулировки с видом жреца, посвящающего профана, а я подсказывала ему, где в его же формулировках дыры, и к концу заполнения мяч смотрел на меня уже не непробиваемо, а задумчиво, как на коллегу из недружественного ведомства.

Ещё через четверть часа я держала выписку: вексель, обеспечивавший заявку №1174 и полис №1174-бис, был выдан двадцать лет назад. Обеспечением значился «предмет гильдейского хранения: астролябия навигационная, грозовая, инвентарный номер 88-Р».

— Ну конечно, — сказал Терн, когда мы вышли. — Восемьдесят восемь-эр. Она в розыске двадцать лет. Украдена из хранилища палаты вместе с ещё дюжиной якорей.

— Якорей?

— Якорь — это предмет, к которому можно привязать вызов. Куда упадёт молния, что притянет шторм… или кого. — Он покосился на меня. — Ваша лавка древностей. Опишите ту астролябию ещё раз.

Я описала. Бронзовый диск, оплавленные кольца, гравировка, которая меняется между фотографиями. И гудит. Как холодильник, только злее.

— Она, — сказал Терн почти с нежностью. — Двадцать лет назад кто-то украл якорь, спрятал его в немагическом мире — лучший тайник из возможных, туда никакой розыск не дотянется. А теперь этим якорем выудили вас. Прицельно. По приметам.

— Осталось выяснить, кому двадцать лет назад понадобилось прятать якорь, а сейчас — страховой оценщик из Бруклина. — Я загнула палец. — И кто подменил билет вашему студенту. Кстати, кто у вас запечатывает билеты?

— Канцелярия палаты. Лично старший архивариус Мольд. — Терн уже разворачивался. — Который сегодня не вышел на службу.

* * *

Дом архивариуса Мольда стоял в тихом переулке за рыбным рынком — из тех переулков, где соседи знают друг о друге всё и гордятся этим. Соседи и сейчас были при деле: у крайнего крыльца сбились в кучку три женщины с вёдрами, поодаль топтался сторож рынка, и все они смотрели в один конец переулка. Туда, где уже с угла было понятно, что мы опоздали.

Пахло грозой и гарью — озоном поверх пепла, как будто здесь не горело, а разрядилось. Стёкла были целы. Дверь была цела. А за целыми стёклами всё было чёрное.

— Ночью полыхнуло, — торопливо доложила нам старшая из соседок, признав в Терне казённого человека. — Только, господин хороший, чудно полыхнуло: ни дыма, ни крику. Свет белый в окнах встал — ровно день, я аж проснулась, — постоял и погас. Мы уж утром глядим — а там… — она перекрестилась на упразднённый манер, обеими руками. — А старика-то самого никто и не видал со вчера. Уж такой человек тихий был, обходительный, сорок лет мимо ходил, завсегда поклонится…

— Выгорело изнутри, — сказал Терн тихо, когда мы остановились у целых окон с чёрной изнанкой. Он тронул стену ладонью. — Камень холодный. Знаете, как это называется?

— Пока нет. Но уже коллекционирую.

Самого Мольда в доме не оказалось — ни живого, ни какого-либо ещё, и я предпочитала пока считать это хорошей новостью. Внутри всё было ровным углём: мебель, полки, сорок лет чьей-то жизни — один слой чёрного, хрупкого, готового осыпаться от взгляда. Обгоревшее бюро в кабинете осыпалось от прикосновения. И только посреди этого угольного натюрморта, на столешнице, лежал совершенно нетронутый конверт — белый до неприличия, будто его положили после пожара. А может, и положили.

На конверте стояло: «Хелейне Картер, лично в руки».

— Не трогайте, — сказал Терн.

— Разумеется, — сказала я, уже держа конверт. В моё оправдание: восемь лет осмотров, рефлексы. Внутри был один лист, одна строка, ровный почерк:

«Не подписывайте ничего, что предложит вам палата. Особенно договор. Ваш страхователь».

Я стояла посреди сгоревшего кабинета, держала письмо от человека, который застраховал мою жизнь в свою пользу, и думала о том, что к вечеру меня ждёт мастер Одвин. С договором. С жалованьем. С пропуском первой категории.

«Конфликт интересов, — уныло оформил внутренний бланк. — Стороны: все. Пострадавшие: предположительно я».

Глава 4. Вычитка

Обратно в палату мы возвращались молча. Терн переваривал сгоревший изнутри дом, я — письмо от собственного страхователя. Письмо, кстати, у меня отобрали. «Вещественное доказательство, — сказал Терн, упаковывая конверт в вощёную бумагу с ловкостью человека, который проделывает это чаще, чем завязывает шнурки. — Приобщается к делу». Я не спорила. Я даже похвалила процедуру. В моей практике клиенты, которые прячут документы от следствия, заканчивают одинаково плохо, а я планировала закончить хорошо — желательно дома, в Бруклине, с чашкой нормального кофе.

Хотя насчёт «дома» уверенности с каждым часом становилось меньше.

— О чём думаете? — спросил Терн, когда впереди показались шпили Погодной палаты. Над шпилями, как приклеенное, висело идеально круглое облако. Служебное, надо полагать.

— О том, что у меня сегодня к вечеру назначено подписание договора, — сказала я. — А час назад неизвестный доброжелатель, который сжигает дома, не разбивая окон, посоветовал мне этого не делать. И знаете, что меня смущает?

— Что советчик, возможно, преступник?

— Нет. Что совет бесплатный. — Я поправила наручник-переводчик, который начинал натирать. — Восемь лет практики, дознаватель: бесплатных советов не бывает. Бывают вложения в будущую благодарность. Кто-то очень хочет, чтобы через месяц я была ему благодарна.

Терн покосился на меня с выражением, которое я уже научилась читать. Оно означало: «Версия рабочая, но вслух я этого не признаю».

— И что будете делать с договором?

— То, что делаю с любым документом, который мне очень настойчиво предлагают подписать быстро. — Я улыбнулась. — Читать медленно.

* * *

Мастер Одвин ждал меня в кабинете, который выглядел так, будто в нём двести лет подряд проигрывали войну с бумагами и наконец заключили почётную капитуляцию. Стеллажи стояли вдоль стен сомкнутым строем, на столе высились три кургана из папок, а между ними, как парламентёр, лежал он. Договор. Толстый, солидный, перевязанный жёлтой лентой с сургучной печатью.

— Канцелярия подготовила стандартную форму, — сказал Одвин. — Жалованье оценщика, довольствие, пропуск первой категории. Подпишете здесь и здесь, кровь не требуется, это предрассудок.

— Приятно слышать. — Я взяла договор и взвесила его в руке. Страниц шестьдесят, не меньше. — Я его забираю.

— Куда? — впервые за наше знакомство Одвин выглядел озадаченным.

— На вычитку. Вернём завтра с замечаниями.

— С… замечаниями.

— Мастер Одвин, — сказала я терпеливо, — вы когда-нибудь подписывали документ на шестидесяти страницах, не читая?

— Разумеется, — сказал он. — Все подписывают. Форма-то стандартная. Её ещё при моём предшественнике…

— Вот. — Я подняла палец. — «Все подписывают» и «форма стандартная» — это два из трёх волшебных заклинаний моей профессии. Услышав их, я обязана насторожиться.

— А третье? — с интересом спросил Одвин.

— «Это чистая формальность». Если завтра кто-нибудь скажет мне про этот договор, что это чистая формальность, я его не подпишу вообще.

Одвин посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — умных и нехороших, как я уже отмечала, — что-то медленно происходило. Так выглядит человек, который двадцать лет ждал трамвая, и вот вдалеке что-то показалось.

— Знаете, Хелейна Картер, — сказал он наконец, — за сорок лет службы я впервые вижу, чтобы договор палаты попросили на вычитку. Берите. Завтра к полудню жду с замечаниями. — Он помолчал и добавил с непонятным удовольствием: — Очень жду.

* * *

До вечера оставалось часа четыре, и я решила потратить их с пользой: посмотреть, наконец, на город, в котором мне предстояло провести минимум месяц. Или всю жизнь. Нет, об этом варианте мы пока не думаем, он не прошёл предварительное согласование.

Стормвельд при вечернем солнце был хорош до неприличия. Улицы шли уступами вниз, к гавани, и над каждым кварталом висела своя погода. Над богатыми особняками у Верхнего кольца — лёгкая кружевная облачность, дозированное солнце, ни ветерка. Над ремесленными кварталами — честная синева с редкими рабочими тучками, которые по расписанию поливали огороды. А над портом клубилось что-то серое и мятое: как объяснил встречный мальчишка-посыльный, портовые на погоду скидывались в складчину и брали самый дешёвый тариф, «какая останется».

Погода по подписке. Небо, нарезанное на тарифные планы. Мой внутренний бланк открылся сам собой: «Осмотр территории. Общее состояние: процветание. Примечание оценщика: если у неба есть прейскурант, значит, у неба есть и должники».

На рынке у Средних рядов я провела ревизию своих финансов. Ревизия заняла четыре секунды — по секунде на весту. Лепёшка с сыром стоила полвесты, миска похлёбки в харчевне — весту, комната на постоялом дворе — три весты за ночь. Иными словами, моих суточных хватало на то, чтобы есть или спать, но не одновременно. Хорошо, что комнату мне давала палата: бюрократия, как всегда, сначала загоняет тебя в нищету, а потом великодушно спасает от неё же.

Я купила лепёшку — надо было наконец поесть что-то, не выданное под протокол, — и села на парапет фонтана. Фонтан, кстати, не бил: на бронзовой табличке значилось «Приостановлено за неуплату. Гильдия водных работ». Я почувствовала к этому городу что-то вроде нежности. Другой мир, магия, эльфов, правда, пока не видела — а неплательщиков отключают точно так же, как у нас.

Рядом со мной на парапет присела женщина средних лет с корзиной мокрого белья и лицом человека, которому есть что сказать мирозданию.

— Опять на Ткацкой полило без объявления, — сообщила она мне, как старой знакомой. — Третий раз за декаду! А в подписке что писано? «Осадки по расписанию, вывешенному на приходской доске». А на доске что? А на доске дождь на завтра! Я бельё, между прочим, по расписанию вешала!

— Сохраните расписание с доски, — сказала я машинально. — Снимите копию при свидетелях, лучше с приходским писарем. Бельё не перестирывайте до осмотра, ущерб фиксируется в текущем состоянии. И подавайте не жалобу, а претензию по несоответствию услуги описанию — по жалобам у них сроки «по возможности», а по претензиям регламентные, десять дней.

Женщина замолчала и посмотрела на меня так, как, наверное, в этом мире смотрят на говорящих лягушек.

— А ты откуда такая грамотная?

— Из Бруклина, — честно сказала я.

— Это где ж такое?

— Далеко. За морем. У нас все такие.

— Свезло ж людям, — с чувством сказала женщина, подхватила корзину и отбыла — судя по решительности походки, прямиком за приходским писарем.

Я доела лепёшку и подумала, что только что, кажется, дала первую в этом мире бесплатную юридическую консультацию. Бесплатную. Ну да, ну да. Сама же час назад говорила Терну: бесплатных советов не бывает, бывают вложения в будущую благодарность. Будем считать, я открыла инвестиционный счёт.

* * *

Вечером, запершись в своей комнате под крышей, я разложила договор на кровати, придавила углы сапогами — окно пришлось открыть, подписное облако палаты к ночи нагоняло духоту — и приступила.

Читать чужие договоры — это как есть рыбу: удовольствие сомнительное, но если делать это внимательно, не подавишься. Первые страниц десять шли предсказуемо: стороны, определения, предмет. Язык у местной канцелярии был роскошный, выдержанный, как уксус: «Оценщик, поступая под сень Палаты, приемлет её устав всею своею волей, не деля оной». Я делала пометки грифелем на полях — Пимс выдал мне грифель со словами «только, умоляю, не чернилами, форма не для чернил».

Страница восемнадцатая: жалованье. Тридцать вест в день, довольствие, наградные «по усмотрению». Усмотрение — моё любимое слово в чужих договорах. Оно означает «никогда», но звучит как «возможно».

Страница двадцать девятая: рабочее время. «Оценщик прибывает по вызову Палаты во всякий час дня и ночи, в любую погоду, каковую Палата сочтёт нужным учинить». Прелестно. Они даже не скрывали, что погода на месте осмотра будет такой, какой её сочтут нужным учинить. Пометка на полях: «уточнить: кто оплачивает зонт».

Страница сорок первая, и вот тут я перестала улыбаться.

Пункт сорок четыре. Спрятан он был грамотно — в разделе «О сохранении тайны ремесла», между запретом разглашать расценки и запретом выносить бланки за пределы палаты. Три строчки, канцелярский шёлк, ни одного громкого слова:

«Оценщик, приемля устав, отчуждает в пользу Палаты право свидетельства во всяком разбирательстве, где Палата является стороной, и признаёт всякое своё суждение о делах Палаты собственностью Палаты, каковая одна вольна давать ему ход либо не давать».

Я перечитала это трижды, как в своё время полис на собственную жизнь. Потом ещё раз, медленно, водя пальцем.

Отчуждает право свидетельства. Всякое суждение — собственность палаты.

Переводя с канцелярского на человеческий: подписав это, я не смогу выступить против палаты ни в одном суде. Никогда. Моё профессиональное мнение будет принадлежать не мне — им. Захотят — дадут ему ход. Не захотят — оно ляжет в архив, к документам Штормового года, или что у них там лежит в архиве короны под визой отца Терна.

«Не подписывайте ничего, что предложит вам палата. Особенно договор».

Я села на кровать между страницами. За окном над городом висели чужие созвездия и арендованные облака.

Значит, так. Некто анонимный, назвавшийся моим страхователем, знал содержание договора раньше меня. Некто заплатил двадцать лет назад векселем за мой перенос. Некто пишет письма, которые не горят в сгоревших изнутри домах. И этот некто предупреждает меня ровно о том пункте, который делает свидетеля… не свидетелем.

Свидетеля чего?

Восемь лет работы с мошенничеством учат простому правилу: если тебя старательно лишают возможности говорить — значит, предполагается, что тебе будет что сказать.

Я взяла грифель и на полях против пункта сорок четыре написала первое замечание к договору. Замечание было коротким и непечатным, поэтому ниже я добавила редакцию для протокола: «Пункт исключить полностью. Не обсуждается».

А потом меня зацепила мелочь. Мелочи — моя профессия.

Шрифт.

Весь договор был писан одной рукой — ровным писарским полууставом, чуть выцветшим: типовую форму явно размножали давно и помногу. А пункт сорок четыре — той же рукой, тем же почерком… но чернила были свежее. Едва заметно, на полтона. Так выглядит страховой полис, в который агент «аккуратно» вписал исключение уже после того, как клиент прочитал черновик. Я видела таких полисов десятки. Я прикладывала их к искам.

Внизу последней страницы, как положено, стояла отметка канцелярии о редакции документа. Я поднесла свечу.

«Форма пересмотрена и одобрена правлением Палаты. Дата пересмотра…»

Дата пересмотра была четырёхдневной давности.

Я аккуратно поставила свечу, легла поверх договора и уставилась в потолок. Четыре дня назад я стояла в лавке мистера Долана и не подозревала о существовании Стормвельда, Погодной палаты и пункта сорок четыре. Четыре дня назад здесь ещё не было никакой Хелейны Картер.

Но кто-то уже правил под неё договор.

Глава 5. Подряд без клятвы

Ночь я провела продуктивно: спала часа четыре, а остальное время писала. К рассвету на обороте семи испорченных бланков — Пимс, прости — лежал документ, который я скромно озаглавила «Договор разового подряда на производство оценки, без поступления под сень, присяги и отчуждения чего бы то ни было».

Получилось полторы страницы. Я перечитала и удовлетворённо кивнула. В моём мире за полторы страницы вместо шестидесяти юристов увольняют. Именно поэтому я не юрист, а оценщик: мне платят за то, чтобы было понятно, а не за то, чтобы было длинно.

К полудню я вошла в кабинет Одвина. Кроме хозяина, там обнаружился незнакомый господин — узкий, серый и застёгнутый на все крючки, с лицом, на котором природа сэкономила всё, кроме подбородка. Подбородков было полтора.

— Мэтр Хеммель, правовед палаты, — представил Одвин. — Мне показалось разумным пригласить его, раз уж у нас сегодня… замечания.

— Замечание одно, — сказала я и положила на стол их договор, раскрытый на странице сорок один. — Вот это. Пункт исключить.

Хеммель взял документ двумя пальцами, прочитал, и полтора подбородка сложились в скорбную гармошку.

— Исключить пункт устава невозможно, — сообщил он с удовольствием, с каким люди его породы произносят слово «невозможно». — Форма едина для всех служащих. Одобрена правлением.

— Прекрасно. Тогда я не буду служащей. — Я положила рядом свои полторы страницы. — Разовый подряд. Палата заказывает, я оцениваю, палата платит по акту. Присяги нет, сени нет, моё мнение остаётся моим.

Хеммель прочитал. Потом перечитал. Потом посмотрел на меня так, будто я предложила ему станцевать на алтаре.

— Палата не заключает подрядов с частными лицами на производство оценки. Оценка есть таинство палаты…

— Палата, — перебила я, — заключает подряды с частными лицами постоянно. Вчера я видела во дворе шесть телег с сеном для служебных пегасов… простите, сильфов. Возчики приносили присягу? Отчуждали право свидетельства? Или просто привезли сено и получили деньги по накладной?

— Сено, — сказал Хеммель с ледяным достоинством, — не есть таинство.

— Согласна. Сено честнее. — Я вытащила из его же договора страницу с перечнем допустимых расходов. — Раздел девятый, «О наёмных работах»: палата вправе нанимать сторонних лиц для работ, требующих особых умений, буде таковых умений в палате не имеется. Подпись, печать, одобрено правлением. Мэтр, у вас в палате имеются умения считать убытки? Двести сорок претензий лежат с прошлой декады, я видела стопку. Если имеются — зовите вашего человека, и я с извинениями откланяюсь.