Кабина Райха. Записки из шкафа

Потому что танец, в котором мы закружились, во мне так и не остановился. Что вообще есть жизнь, если не танец? Маша вышла замуж. А Мари всё танцует.

Розовое сердце

Первая сильная любовь пришла ко мне с сайта знакомств. И сразу, с первой минуты, как родные. Будто знакомая душа, которую просто наконец нашёл. Но я был ещё молодой и совершенно не чувствовал, что готов к чему-то такому большому.

А мы всё равно стали жить вместе. Знаете, бывает такая точка, когда людям честнее было бы разойтись, потому что непонятно, что дальше, а они вместо этого съезжаются. Вот ровно в этой точке я и был. В полном внутреннем хаосе. У меня даже завёлся какой-то комплекс вины: я её не заслуживаю, она слишком хорошая. Она меня любила, готовила, и было это настоящее чудо семьи, полного доверия. А я к этому чуду оказался не готов. Меня от него, если честно, потряхивало.

И однажды я сказал, что пошёл на работу, а сам уехал в Крым. На месяц. Телефон выкинул в море. Стоял на берегу и думал: с этой тяжестью я новую жизнь не начну, а старую не понимаю. И выкинул.

Возвращаюсь домой. Захожу в спальню, а над кроватью нарисовано огромное розовое сердце. И к нему приклеена вся моя обувь. Все мои ботинки. Чтобы я, значит, фигурально ходил по её сердцу. Вот так она это и выразила, без единого слова.

И тут уже моё сердце разорвалось.

Я кинулся её возвращать. Клялся в вечной любви, писал стихи. Она со мной не разговаривала, вообще. Тогда я стал по утрам встречать её у подъезда, молча отвозить на работу и вручать цветок с открыткой, на которой было стихотворение дня. Потом завёл сайт и стал стихи, написанные ей, туда выкладывать. Потом я рассказал о своей беспощадной любви со знакомой журналистке, и про эту историю начали писать газеты. И в конце концов она вернулась.

Так вот, друзья, теперь я знаю точно: так делать нельзя. Когда ты возвращаешь человека не из любви, а из своего страха потери, из собственной непрожитой боли - это уже не то. Возвращается не любовь, а её китайская копия.

В итоге мы всё равно разъехались. В разные стороны, насовсем. Больше так ни разу и не виделись. Я ведь со всеми на связи, со всеми, а она, наверное, так обиделась, что просто стёрла меня отовсюду. И правильно, наверное.

Но лучик её сердца я всё равно чувствую. До сих пор. И понимаю: да, в этот раз мы не справились. Но какой-то ключ мы друг другу уже передали, из рук в руки, по-тихому. И, может, всё главное уже случилось. Осталось только когда-нибудь, в каком-нибудь баре или на какой-нибудь другой планете поймать взгляд и сказать друг другу спасибо.

Спасибо, что я хоть раз пожил внутри такой тёплой, полной, доверчивой любви. Недолго. Не по заслугам. Но достаточно, чтобы понять, какой она бывает, и чтобы хватило сил идти дальше.

На Титанике

На втором курсе приходит ко мне в гости друг Коля и говорит: Дим, есть у меня классная однокурсница, тебе зайдёт. Мы тогда немного выпивали, и Коля был в ударе. Тут же ей звонит: Кать, привет, тут Дима, он в тебя влюблён, поговори с ним. И суёт мне трубку.

Деваться некуда, договорились о свидании. Катя и правда оказалась красивая.

А тут такое совпадение: мне как раз досталась от друга безлимитная контрамарка в кинотеатр «Россия». А в «России» тогда шёл «Титаник».

И вот с первого же свидания всё и закрутилось. Провожаю я её, а она говорит: ну что, целоваться будем? И мы поцеловались. И началась у нас отличная пора: два раза в неделю мы шли на «Титаник», садились на последний ряд, и там целовались и обнимались весь сеанс. «Титаник», между прочим, я так ни разу и не досмотрел до конца. Длинный он, а у меня на последнем ряду были дела поинтереснее. Такие у нас были отношения, тёплые, тактильные, ламповые, без лишних слов.

А потом однажды летом мы просто пошли гулять. Посидели где-то, поговорили, сели в последний троллейбус, доехали до Катиного дома, и разошлись в разные стороны. И больше никогда не виделись. Вот и всё.

Я так и не узнал, чем кончается «Титаник». Но, кажется, и не надо. Потому что про конец большой любви нам с детства рассказывают неправильно. На экране для финала обязательно нужен айсберг: оркестр играет, корабль тонет, все рыдают. А в жизни хорошая, тёплая любовь заканчивается совсем иначе. Вы просто доезжаете на последнем троллейбусе до её дома, выходите, и идёте каждый в свою сторону.

Каждой сказке приходит конец, это правда. Просто не каждой нужно кораблекрушение. Иногда сказка кончается тем, что обоим пора по домам.

Шампанское и апельсины

Эта история чем-то напоминает ошовские практики, только мы дошли до всего сами, а про Ошо тогда ещё не слыхали.

Я тогда близко дружил с одноклассницей Леной. И как-то в разговорах у нас родилась идея: а давай соберём тайный клуб. Маленький, только для своих, для красивых, лёгких, ничего не боящихся людей из самых разных компаний. Я отвечал за парней, Лена за девушек. Набралось нас в итоге шесть человек, три мальчика и три девочки.

Раз в месяц-полтора мы собирались на чьей-нибудь пустой квартире. Правила сложились сами собой, никто их не придумывал. Мы приносили шампанское и апельсины. Ставили музыку. И раздевались. Пили шампанское, ели апельсины, танцевали. Все вместе, без ничего. Такой тайный клуб свободы, можно сказать, нудистский.

И вот что важно: в этом не было ни капли пошлости. Совсем. Никто ни на кого не кидался, ничего такого не происходило. Просто шесть человек, которым друг с другом было настолько легко и хорошо, что отпадала всякая необходимость что-то на себе держать, в том числе и одежду. А днём в универе мы делали вид, что незнакомы, и только украдкой перемигивались. Это была наша общая тайна, и от неё было тепло.

Тогда-то я и нащупал важный ключ. Чтобы чувствовать себя наполненным, чтобы переживать любовь, совершенно не обязательно с кем-то сходиться, заводить пару, кого-то присваивать. Можно просто радоваться себе и окружать себя прекрасными людьми. И этого, оказывается, бывает достаточно с лихвой. Девчонки наши, кстати, после клуба будто расцвели, кто-то вскоре и замуж вышел. Прокачались.

А сломалось всё в один вечер. Один из наших, Вова, вдруг сказал: ребята, я люблю Лену. И теперь она будет только со мной. Больше ни с кем.

И всё. Идиллия рассыпалась на месте. Не от наготы, не от шампанского, а от одной-единственной фразы, от желания удержать, присвоить, обнести высоким забором. Стоило кому-то одному сказать «моё» и общего «нашего» не стало.

Свобода живёт ровно до той минуты, пока кто-нибудь не решит унести её домой. А уносят её всегда из любви. В этом весь фокус: со свободой можно только танцевать. Хранению она не подлежит.

Дядя Коля

В дядю Колю я влюбился с первого взгляда. Сразу оговорюсь, без всякого подтекста. Просто бывает, что встречаешь человека и узнаёшь его энергию, будто знаком сто лет, хотя видишь впервые. Вот так я Колю и узнал.

Это был единственный мужик, которого я в жизни позвал к себе жить. И мы реально жили, вдвоём, в моей однушке. Ходили вместе, знакомились с девчонками, и от нас в те годы, не скромничая скажу, шло какое-то сияние. Люди оборачивались.

Однажды мы пошли на пирс, где девушки загорали топлес. Подошли к самым красивым и сказали ровно то, что чувствовали: пойдёмте с нами, мы вас любим, вы богини. И они пошли. Гуляли вчетвером весь день, а вечером оказались у меня.

И тут девочки говорят: парни, мы прекрасно понимаем, к чему всё идёт. Но давайте сделаем это волшебно. Мы вас сейчас накрасим, оденем в своё, и вы будете как две девушки. Потанцуете, поцелуетесь, а мы потом к вам присоединимся.

Так и вышло. Только у дяди Коли была борода. И он стал прекрасной бородатой женщиной. Мы переглянулись поверх помады и поняли одну важную вещь: назад дороги нет, а вперёд почему-то можно. И это было волшебно. Не пошло и не стыдно, а именно волшебно. Объяснить не берусь.

Прошло много лет. Мы встретились в Москве, накануне его свадьбы. С нами опять были две девушки, и мы ехали в ночном такси, вчетвером, на заднем сиденье. И Коля вдруг говорит: Дима, а я ведь послезавтра женюсь.

Тишина, ночная Москва, мы держимся за руки на заднем сиденье.

Была у Коли особенность. Он врал. Не ради выгоды, просто не мог иначе, как другие не могут не дышать. Однажды на сходке байкеров он заявил, что у него есть мотоцикл BMW. Байкеры, которые его не знали, заинтересовались и быстро поймали его на мелочах. Мне стало невыносимо стыдно, за него, перед чужими людьми. И тогда Коля поднялся, я встал и громко сказал: ребят, извините, это я соврал. Повисла пауза. А потом всё просто продолжилось, будто так и надо.

Как-то я спросил: Коля, ну зачем? Мы же лучшие друзья, мне-то зачем врать? Он опустил глаза и сказал тихо: Дима, я не могу по-другому.

И знаете, я понял. Он не врал. Он просто жил в чуть более красивой версии всего, и звал меня туда. А я шёл. Иногда даже вставал и брал его выдумку на себя, как берут в гардеробе чужое пальто, чтобы человеку было теплее.

Так он и живёт в сердце, бородатый, с несуществующим мотоциклом, в размазанной по щекам помаде. В танце жизни, друзья, иногда вообще не разобрать, что происходит на танцполе.

II. Пелевинщина

Татьяна Аркадьевна

Кем быть, я не знал совершенно. Настолько не знал, что поступил сразу на два факультета, на международные отношения и на юридический. И учился на обоих параллельно: бегал из корпуса в корпус, путал лекции, ничего не успевал и постоянно был на нервах.

А тут как раз приезжает из Москвы мой друг Илья, у него брат работал в рекламном агентстве. На дворе девяносто девятый. И Илья привозит мне почитать Пелевина, «Generation „П“».

Я прочитал, и всё понял. Вот она, работа мечты. Ездить в клубном пиджаке с блокнотиком к серьезным дядькам и снимать рекламные ролики.

Мы с Илюхой увидели по телевизору объявление: требуются творческие люди. Пришли, написали творческое задание, сценарий ролика, и нас тут же взяли. Илюха, правда, потом слился, а я остался.

Но мне показалось мало, и я заодно подрабатывал рекламным агентом. Решил: надо побыть на передовой, понюхать рынок. И вот была одна заказчица, директор крупной фирмы, сеть столовых и кафе. Татьяна Аркадьевна.

Она всё намекала, что заказ реальный, вот-вот. Я приезжал к ней в офис уже два раза, и оба раза без контракта. Зовёт в третий. Я еду уже злой как чёрт и ставлю себе ультиматум: если и сейчас сорвётся, всё, не судьба мне быть рекламным агентом.

А она, оказывается, незадолго до этого вернулась из Индии. Ездила к Саи Бабе. Была вся такая просветлённая и, видимо, что-то такое во мне разглядела.

И вместо контракта предложила возглавить ее рекламный отдел. Так вот сходу стремительно разогналась моя карьера. Но с моими двумя факультетами и общей запаркой я всё это попросту не потянул. Не справился. И пришёл к ней честно сознаваться: Татьяна Аркадьевна, простите, не вышло.

А она посмотрела на меня и говорит спокойно: ну, Дмитрий, хорошо. Главное, пусть у вас всё будет хорошо.

Просто отпустила меня с напутствием.

Вот такие, друзья, бывают чудеса. Я ехал за контрактом, а получил благословение. И, между прочим, за то время прокачался так, что мама не горюй, и окончательно понял: реклама - это точно моё.

Один факультет я потом дотянул до красного диплома. Второй бросил по академу на четвёртом курсе. Так что высшее образование у меня в итоге полуторное. Для человека, живущего сразу в нескольких мирах, согласитесь, самое то.

Мир фото

И вот что ещё невероятно. «Generation „П“» вышел как раз тогда, когда сам Пелевин, видимо, уже отработал копирайтером на самой заре нашей рекламы. Только заря эта занималась в Москве. А я то был в Ижевске, в провинции. И весь тот рекламный бум докатился до нас с задержкой, мы успели застать золотые годы первых напуганных рекламодателей, когда я ходил в клубном пиджаке, с кожаным портфелем и тиснёным ежедневником, и на полном серьёзе записывал туда что-то на встречах с заказчиками.

А заказчики снимали рекламу для чего угодно. Чтобы заснять новую жену. Чтобы понтануться перед партнёрами. Чтобы просто было. Для чего угодно, только не для того, чтобы что-то продать.

Помните тот ролик из Пелевина, про спокойный среди бурь Лефортовский кондитерский комбинат? Такой мрачный, под нарезку апокалиптических кадров из разных фильмов. И я сделал по этому референсу свой. Как и в книге, заказчику сценарий зашёл сходу. Текст я помню дословно до сих пор:

«В детстве человек совершенно свободен. Свобода длится недолго. Всевозможные рамки ограничивают человека. Он приспосабливается. Достигает совершенства. Приходит время диктовать свои условия. Заключи мир в свои рамки. Рамки от магазина „Мир Фото“».

И всё это под нарезку из “Pink Floyd. The Wall”, обломки цивилизаций и крупные планы тревожных лиц. Реклама фоторамок. И вот это реально шло в эфире. Я смотрел на экран и думал: ёлки-палки. Как? Как это вообще получилось и почему мне за это ещё и заплатили?

Бывало, правда, и наоборот: за такой креатив заказчик мог послать прямым текстом. Пережил и это.

Но в целом - это было чудо. Потому что я, провинциальный парень с тиснёным ежедневником, в те годы буквально жил внутри книги. Внутри того самого романа. Я был персонажем «Generation „П“», только с поправкой на часовой пояс.

Пар костей не ламент. И дым Отечества, как ни крути, нам сладок и приятен.

Не цепляет

В продолжение всей этой пелевинской темы расскажу ещё про одно место. Работал я тогда в видеостудии Polygon TV, первой независимой продакшн-студии в Ижевске.

Директором там был Влад. Весь в чёрном, печальный, в больших роговых очках, вылитый уставший вампир, проживший лет двести и слегка от этого заскучавший. Я приходил к нему с очередным сценарием, написанным от руки на каком-нибудь листочке. Мы садились за стол вдвоём. Влад молча, долго читал, шуршал бумажкой со сценарием. А потом поднимал глаза.

И всё решалось в этом взгляде. Если в глазах был свет, значит, оно. Тогда он вообще ничего не говорил, просто кивал: берём. А если света не было, он смотрел на меня устало и ронял одно-единственное слово: «не цепляет». Никаких разборов. Свет в глазах или его отсутствие, вот и вся редактура.

Работал я неровно, но меня терпели, потому что иногда я выдавал ценный креатив. Мог пропасть на неделю. В те годы у меня был такой метод: сажусь с блокнотиком в троллейбус и катаюсь от конечной до конечной, и вот в этом мерном покачивании всё само и пишется. А если не шло совсем, студия была на десятом этаже, я не спеша медитативно плёлся наверх пешком с тем же блокнотиком, и где-то между пятым и шестым этажом меня накрывало. Я влетал в зал, плюхался за компьютер и отстукивал сценарий на одном дыхании.