Кабина Райха. Записки из шкафа

Дмитрий Брусилов

Кабина Райха. Записки из шкафа

Глава

КАБИНА РАЙХА

Истории из шкафа

Дмитрий Брусилов

«Человек человеку шкаф.»

Глава

Часть первая

ПРЕДЫСТОРИЯ

Высадка на Земле

Не отсюда

Самое первое, что я помню, это как я стою у забора детского сада.

Между двумя садиками тянется дорожка, и по ней идут люди. Взрослые, по своим делам. А я стою, держусь за прутья и смотрю на каждого. Не просто смотрю, а будто сканирую. И каждого прохожего чувствую насквозь: что у него внутри, о чем он сейчас думает.

И первое, что я там понял про мир, что он весь какой-то хмурый. Люди идут мимо, никто не меня не смотрит. Никто не радуется и не улыбается. Куда-то спешат, чего-то боятся, что-то несут на себе. Перевожу взгляд на воспитательниц, а с ними то же самое. Они здесь, рядом, но их как будто нет: всё делают на автомате, не глядя, не присутствуя. Маленький человечек в теле ребёнка, который видит вокруг себя зомби. Но ему не страшно, ведь он за забором.

Потому что, и это второе, что я понял, я-то не спал. Я был в этом теле взрослым, проснувшимся, в полном сознании. И смутно, без подробностей, но твёрдо помнил: я не отсюда.

Дома тоже было атмосферно. Каждое утро в шесть, под советский гимн из радио, родители молча натягивали на меня трое штанов и волокли на трескучий мороз. И они, мои хорошие, любимые родители, двигались как заведённые. Одни и те же движения изо дня в день. Утром гимн и сборы, вечером отец у телевизора, мать у плиты готовит на завтра. Будто бы они просто старательные винтики огромной машины, которая сама не знает, куда едет. Отец, кстати, был поживее мамы, потому что иногда выпивал.

И я, стоя у того забора, задал свой самый первый и самый главный вопрос. Что я вообще тут делаю? Как меня сюда занесло? Зачем меня вообще высадили в этом мире, где не видно и проблеска жизни? Я тянулся куда-то вовне, искал хоть кого-то своего, и не находил.

Вот этот вопрос меня, собственно, и привёл. Через все эти годы, через все эти жизни сюда. На эти страницы. К вам.

Потому что я так и не перестал его задавать. Зачем я здесь? Что я ищу? Какой у меня мотив, какая задача? Всего ответа я не знаю до сих пор. Но, кажется, уже совсем близко. И всё, что будет дальше, это я, шаг за шагом, историю за историей, нащупываю его в темноте. И уже чувствую ваше присутствие, знаю, что не один.

Так что давайте искать вместе.

Землянка

В пионерлагерь я попал классе во втором. Пионером ещё не был, ходил в октябрятах, но лагерь был самый что ни на есть пионерский. По утрам нас будили горном, выстраивали на линейку.

Только время было уже не то. Советский Союз уже тихо осыпался, и держалось всё на честном слове. Вожатые за корпусом курили, выпивали и заводили друг с другом свои взрослые истории, и было видно: в идеалы, которые они нам днём диктовали, они не верят ни на грош. Линейка, горн, галстуки, всё это была просто декорация. Картонные стены, за которыми пусто.

А дети пустоту чуют первыми. И звереют. Слабых травили, по ночам устраивали свои забавы, «потолок падает» и прочее. Жестокость как источник смысла: кидаются на того, кто слабее, потому что больше вообще не на что опереться.

И вот стою я посреди всего этого, восьми лет от роду, и понимаю ясно, как тот же мальчик у забора, только теперь среди врагов: если сейчас испугаюсь и покажу слабину, система меня перемелет. Стану тем, кого травят. Поэтому я, как потом вычитал у Кастанеды, включил управляемую глупость. Где надо держал лицо, проявлял твёрдость, никогда не показывал, что мне больно. И меня не трогали. Свой.

Только я им не был свой.

Я смотрел на этот маленький рушащийся ад и думал: что же мне с ним делать? И решил, что буду строить плот. В прямом смысле. Снял лопату с пожарного щита и пошёл в лес рыть землянку. Выкопал себе настоящую пещеру, накрыл ветками, забросал листвой. И после обеда стал туда сбегать: прихвачу горбушку хлеба, огарок свечи, и в укрытие. Зажигал свечу, грыз сухари и читал книжку. Восьмилетний отшельник при свече, в норе посреди пионерлагеря.

И вот там, в землянке, ко мне и пришёл мой первый в жизни инсайт. Спокойный, ясный, как пламя свечи.

Я не жертва этого ада. И не его винтик. Я тайный наблюдатель. Засланный. Что-то вроде тайного покупателя, которого система принимает за своего, не догадываясь, что он всё это время составляет отчёт. Я здесь не для того, чтобы выжить или вписаться. Я здесь, чтобы всё это изучить изнутри, своими глазами, ничего не пропуская.

И от этой мысли мне впервые стало по-настоящему интересно.

Тот мальчик у забора спрашивал: зачем я здесь? Так вот, в лесной норе при свече он впервые услышал краешек ответа. Может, я и правда не отсюда. Может, меня сюда и заслали. Но заслали не просто так, зачем-то. С заданием. И всё, что было дальше, оказалось продолжением того самого отчёта.

Заика

Лет в пять я разучился говорить.

Меня очень сильно напугали, как именно, это отдельная история про одержимую няню из соседнего подъезда. А пока скажу одно: после того испуга я стал заикой. И, как я теперь понимаю, это был идеальный, лучше не придумаешь, инструмент для изучения людей.

Потому что заикание превратило меня в живой фильтр. Стоило открыть рот в любом новом дворе, в школе, в незнакомой компании, и мир мгновенно делился надвое. На тех, кто слушал спокойно, дожидался конца слова, понимал, что мне трудно, и не отводил глаз. И на тех, кто радостно кидался дразнить: за-за-заика. Первых было меньшинство. Вторых обычно было больше.

В обычном мире я был лёгкой добычей. Но был и другой мир: меня отдали в специальный садик, для детей с нарушениями речи. И там все были заики. И знаете что? Заики друг над другом не смеялись. Это было место, где мы все были нормальные. Где никому и в голову не приходило, что с тобой что-то не так.

И вот тут, маленьким заикой, я и сделал своё первое настоящее открытие про этот мир. Главное.

Я ведь до этого думал, что попал в сплошной ад. А теперь выходило, что нет. Оказалось, даже среди девяноста процентов, готовых пнуть упавшего, всегда есть десять. Десять процентов с живым, открытым сердцем. Тех, кто подойдёт, поддержит, прикроет. Тех, кто чувствует тебя без слов, потому что им и не нужны слова, чтобы понять: рядом свой.

И это была даже не мысль, а надежда. Значит, не ад. Значит, есть ради чего тут оставаться.

Сейчас мне кажется, что всю эту роль заики я и взял на себя ровно за этим. Чтобы научиться с одного звука отличать своих от чужих. Чтобы найти тех самых, с открытым сердцем, способных чувствовать другого, чувствовать плечо.

Тот мальчик у забора спрашивал, зачем он здесь. Тайный наблюдатель из землянки уже знал, что у него есть задание. А заика впервые нащупал, в чём это задание, кажется, и состоит.

Найти своих.

Спасибо вам за это, мои первые десять процентов. Вы и не догадывались, что на самом деле вручали мне мой первый ключ.

Секта

Расскажу, как нас с другом Илюхой выпилили из секты.

Обычно ведь как бывает: людей из сект вытаскивают. Родственники, психологи, иногда спецназ. А вот нас попросили на выход сами сектанты.

Класс десятый, зима. Гуляем после школы по центру и видим: в подвальчик заходят люди. Ну, мы за ними, вдруг там что-то интересное. А нам навстречу: заходите, ребята, кофе бесплатный, поговорим. Заходим. Стульчики кружочком, все сидят, душевно разбирают Библию.

Ну и мы включились. Вопросы у нас нашлись. Говорим: вот Иисус, Сын Божий. А кто подтвердил? Отца никто не видел. Отец должен выйти и подтвердить, иначе не считается. Нам отвечают: так в Библии же написано. Мы говорим: ребята, Библию написали люди. А люди могут написать что угодно. Вон Рон Хаббард так и сделал: собрался писатель-фантаст, сел и написал, теперь у него своя религия. Строить веру на том, что кто-то что-то записал, ну так себе фундамент, согласитесь.

Кружочек как-то погрустнел. В перерыве к нам тихонько подходит старший и говорит: ребята, может, вы не хотите постичь Бога?

Мы говорим: очень хотим. Но вы нам не помогаете.

Конфликтовать не стали, кофе допили и ушли. Вежливо выпиленные, в снежную ночь, с непостигнутым Богом под мышкой.

А вывод из того подвальчика я вынес на всю жизнь. Готовых ответов не выдают нигде. Особенно там, где бесплатный кофе. Хочешь разобраться, разбирайся сам: если в тебе живёт здоровая критика, никакой источник за тебя работу не сделает, до всего приходится доходить своим умом.

Тайному наблюдателю, впрочем, так и положено. Всё проверить и составить отчет.

Волшебный шкаф

История шкафа началась с того, что мне позвонил друг Александр.

Друг у меня увлекающийся, всю жизнь ставил на себе психоделические опыты, и каждый раз новые. Сейчас, мне кажется, он уже улетел на край Вселенной на радужном звездолете.

Звонит и говорит: Дима, мы едем в Самару. Там волшебный шкаф.

Я сразу понял, что дело важное.

Оказалось, где-то на Урале одни ребята научились собирать пространство из оргонита, это материал такой, который задерживает эфир, из которого все в этом мире сделано. Не пропускает дальше, держит при себе, аккумулирует. Оргонный аккумулятор. Делали всё строго по заветам Вильгельма Райха.

Про самого Райха я тогда только краем уха слышал, но потом, конечно, почитал. Австрийский психоаналитик из круга Фрейда, который считал, что всё живое пронизано особой энергией жизни, оргоном, и научился её собирать в специальные ящики-аккумуляторы, возвращавшие людям здоровье и силу. Кончилось всё не очень весело: американские власти сочли это надувательством, запретили его ящики, а самого Райха за упрямство отправили в тюрьму, где он в пятьдесят седьмом и умер. Человек, выходит, сел за шкаф. А Википедия аккуратно ставит на всю эту информацию пометку «лженаука». Я прочитал, и сразу проникся к Райху ещё большей симпатией.

Первый образец райховского шкафа заказал один VIP оздоровительный центр в Самаре. Мы с Александром приехали к ним первыми из другого города.

Я готовился к сеансу несколько часов. Медитировал, дышал, настраивался. Потом сел внутрь, закрыл дверцу, и сразу заложило уши. Как в самолёте на снижении. И тут меня просто вынесло.

Я оказался в каком-то мире вроде Атлантиды. Высоченные колонны, до неба. Шёл ритуал, какой, я не понял, но явно важный; меня туда не звали, я оказался там без пропуска, как герой фильма «С широко закрытыми глазами», просто стоял и смотрел. И думал одно: офигеть. Вот это штука, машина перемещения между мирами.

Так я и пришёл к шкафу. Десять лет назад, в начале пути.

Но сейчас я понимаю: дело было не в шкафу. Оргонит, эфир, кабина - это всё антураж. Наверное, можно было с тем же успехом сесть и в обычный шифоньер. Просто мы и так все время переезжаем в новые миры. Сидим где-то, что-то понимаем, встречаем того самого человека, замыкаем контакты, потом у нас закладывает уши, и мы уже в другом мире, осматриваемся, осваиваем другую жизнь. Шкаф был нужен мне только чтобы это заметить.

I. Невидимая служба

Оператор

С Александрой мы познакомились случайно. На площади. Я просто шёл, она просто стояла, и как-то так вышло, что дальше мы пошли вместе.

На полпути она спросила: «А может, ко мне? То есть к тебе?» Я сказал: пойдём.

А дальше начинается то, чего я до сих пор стыжусь и горжусь одновременно. Потому что мы включили какое-то кино и меня почти сразу сморило.

Я засыпаю. Она будит: «А может, ты хочешь меня?» Я говорю: ну да, может быть. И засыпаю снова.

Будит опять. Я уже понимаю, что веду себя не как мужчина мечты, а как человек, которого привезли с ночной смены. Но поделать ничего не могу, глаза закрываются.

И тут она наклоняется и говорит очень уверенно, как диктор по громкой связи: «Я обожаю оральный секс. И сейчас сделаю тебе лучший в твоей жизни».

Вот тут я сразу проснулся.

Подробности опущу. Скажу одно: она не соврала. Это было лучшее в моей жизни, ровно так, как обещала.

А дальше случилось странное. Распробовав новый кайф, мы часто начинаем это искать. Гоняться. А со мной вышло наоборот. Александра задала такую планку, что искать стало нечего. Вершину показали один раз, целиком, и больше я не лез. Не из лени. Просто понял: выше не бывает, а повторять одно и то же, это уже не опыт, это привычка.

Я перестал быть в этом деле наркоманом и стал исследователем. Наркоман гоняется за дозой. Исследователь увидел, и пошёл дальше налегке. Земные удовольствия исчерпаемы, мне было достаточно одного раза. После того случая телесное вообще как-то отпустило, перестало быть главным.

А для закрепления Вселенная сделала вот что. Она оказалась оператором службы такси, которым я пользовался.

Каждый вызов стал рулеткой. Я часто попадал именно на нее. И каждый раз она узнавала меня по голосу: «Дмитрий, это вы?» И каждый раз я на секунду перемещался в то состояние. Вот так я освоил перемещение во времени и пространстве.

Сейчас я понимаю: это и есть та самая магия. И никакого мистицизма, чистая математика. Где-то наверху небесный калькулятор рассчитывает для нас ситуации и начисляет баллы. Прошел урок и поднялся на уровень выше, туда, где уже другие задачи.

За этот ключ, Александра, тебе, огромное спасибо.

Я даже стихотворение тогда по горячим следам написал об этом:

Лучший минет в твоей жизни

Может быть только один

Будь ты кудрявый иль лысый

Или печальный блондин

Когда я умер

Умер я в свою первую командировку. Поехал в Саратов запускать рекламу для филиала Uz Daewoo, они торговали узбекскими машинами. Поставил ролики в эфир, выдохнул, обрадовался, и пошёл праздновать в клуб.

А там вечеринка вся в белом. Девушек тьма, и все красивые: в Саратове, надо сказать, девушки вообще невероятные. И тут ещё все в белом. И я понимаю, что выбирать бессмысленно, мне нравятся вообще все. Поэтому иду напрямик через танцпол, беру за руку первую попавшуюся, смотрю в глаза и говорю: пойдём поговорим. Мы поговорили. На следующий день погуляли. Потом я проводил её до дома, а сам пошёл домой пешком.

Вот это и было ошибкой.

Просыпаюсь я под кустом. Без ботинок, в одних носках, голова раскалывается. Думаю: ну и погулял же я. Только вот что именно было, не помню. Вообще ничего. Ни вечеринки, ни девушки, ни как меня зовут. Держусь за голову, списываю на похмелье. Смотрю в витрину соседнего магазина, а голова-то в крови.

В кармане ключ. От чего - загадка. Голова при этом соображает, говорить я могу, просто память стёрта начисто. Подхожу к прохожему: а что это за место? Он: Саратов. Я: отличные новости. Но раз все по-русски, значит, Россия, уже легче.

В общем, полный «Memento» Нолана, только я без татуировок с подсказками.

И тут в кармане нащупал мятую визитку. Имя, телефон. Звоню. Здравствуйте, говорю, у меня тут ваша визитка, но я, понимаете, не помню ни как меня зовут, ни как мы с вами знакомы. Но я блондин.

Настя, так её звали, не растерялась. Говорит: стой на месте, диктуй номер дома, сейчас приеду. Приезжает. Тебя, говорит, зовут Дима, познакомились позавчера, гуляли, а до дома ты, похоже, не дошёл. Так, говорит, звоню папе. Папа у неё, кстати, оказался большим человеком в городе по медицинской части.

Папа сразу сказал одно слово: к нейрохирургу, срочно.

Везут меня на такси к главному нейрохирургу. Тот глянул: на стол немедленно, у него кровь в мозгу, тромб, может в любой момент умереть. Только, говорит, дай согласие. Предупреждаю: шанс не стопроцентный, один к четырём, что после операции тебя парализует навсегда. Иглу в мозг вводим, можем попасть не туда.

А я лежу и думаю: ну, окей. Умру так умру. И, что удивительно, совсем не страшно. Спокойно. Дал согласие на всё.

Не парализовало. Месяц в больнице, и я живой.

Возвращаюсь домой в Ижевск, там на меня смотрят как на привидение. Слух по городу прошёл, что я погиб. Все уже мысленно простились. Ребята, говорю, спокойно, я тут.

Спасибо, Настя. Без тебя я так и остался бы лежать под тем кустом насовсем.

И вот после таких историй начинаешь верить ещё больше во что-то такое. Потому что ну невозможно же так случайно. Выходишь из той ночи со стертой памятью, ключом и одной визиткой в кармане, и все делаешь правильно. Используешь свой единственный шанс. Главное, я теперь это точно знаю - без паники. Мы в игре. В случае чего, можно и дежурному оператору позвонить. Такой вот квест. В Саратов я теперь часто заезжаю, как на вторую родину.

Один-один

У меня была дикая влюблённость. Из тех, про которые неловко рассказывать, потому что слова всё портят.

Ксюша танцевала в варьете. Лучший секс в моей жизни, хотя, как вы уже заметили, лучшего в моей жизни было подозрительно много, и каждый раз я был совершенно искренен.

И вот на самом пике, когда всё было хорошо как никогда, я вдруг получил команду. Не знаю, от кого. Просто внутри что-то сказало: брось её. И я бросил.

Причём некрасиво. Продолжал гулять с ее подругами, мелькать в той же тесной компании, попадаться на глаза. Зачем, я не понимал ни тогда, ни потом. Она страдала. Я на это смотрел и страдал тоже, но остановиться не мог, будто выполнял чужой приказ и даже не имел права спросить, чей.

Прошли годы. Мы, что удивительно, продолжали общаться. А вопрос остался и тихо меня грыз: почему я тогда так поступил?

И вот я занялся регрессивными медитациями. Специально сел и поставил задачу: покажите, что это было.

Показали. Париж, девятнадцатый век. Она снова в кабаре, представьте себе. Я влюблён, дарю цветы, безумный роман, всё как положено. А в одно утро на столе письмо: прощай, мы больше никогда не увидимся. Просто ушла. И я в том Париже страдал об этом до конца своих дней.

И тут до меня дошло. Никакой я не злодей. И она тогда не злодейка. Просто где-то наверху стоит тот самый небесный калькулятор, и у нас с ней по строчке: она ушла, потом я ушёл. Один-один. Нужен был баланс. Долг закрылся, проводка сошлась, можно дышать.

С тех пор мы общаемся легко, без тяжести. Она работает барменом в Майами. Стоит за стойкой, наливает, слушает. Отражает их же самих такими, какими они ещё сами себя не видят. Люди заходят в один бар, а выходят из другого.

Бармен, диспетчер, танцовщица - это всё одна и та же профессия.

Сонечка

Я встретил её в клубе. Она стояла вся в белом и в том свете казалась не девушкой, а тем, что иногда бывает вместо девушки, когда очень повезёт. Ангел, не ангел, но точно в этом мрачном подземелье ей было не место.

Мы сошлись сразу и накрепко, только без того, на что все вокруг немедленно поставили. Все были уверены, что мы пара. А у нас было что-то другое, чему я до сих пор не подобрал слова. Я просто был счастлив рядом. Ничего не хотел, ничего не доказывал, никуда её не тянул. Редкое, между прочим, состояние для мужчины, быть рядом с красивой женщиной и при этом ничего от нее не хотеть.

Она раздавала любовь, как раздают воздух, не глядя, кому и сколько. У неё этой любви было бесконечно, и она искренне не понимала, зачем бесконечное экономить.

Я долго думал, что она просто такой светлый человек. А потом, спустя годы, один мой приятель ни с того ни с сего говорит: слушай, спасибо тебе. За что, спрашиваю. За то, отвечает, что ты нас когда-то познакомил. Та встреча мне изменила жизнь.

И таких измененных, как выяснилось, было очень много.

Вот тогда я и понял, кто она. Не подруга и не любовь моя. Она была на службе. Есть, оказывается, такая служба, тихая, без вывески: люди, через которых проходит любовь и идёт дальше, к тем, кому её сейчас не хватает. Они не лечат и не учат. Они просто отдают, даром, потому что иначе не умеют, и человек в этот миг незаметно переезжает на другую ветку. Туда, где его наконец любят, и ему самому ничего не остается, кроме как тоже себя полюбить.

Сонечка работала без прикрытия какой-то профессией. Напрямую.

А с годами я заметил странность. Она не менялась. Люди вокруг лысели, клубы закрывались и открывались под новыми именами, а она оставалась ровно такой, как в тот первый вечер в белом.

Время идёт для всех. Но любовь - это не событие во времени. Это состояние, из которого многие выходят. А тот, кто никогда не выходит, останавливает время.

Взгляд

Однажды в раздевалке фитнес-центра на меня пялился мужик.

Я вышел из сауны. Голый, распаренный, довольный жизнью. А он стоит и смотрит. Прямо смотрит, в упор, не моргая. Я подумал: ну, бывают геи. Интересно, конечно, что именно он такого увидел во мне. Но в сауну теперь так просто не походишь.

Вечером мне пишет Вероника. Дима, ты сегодня был в тренажёрке? Был, говорю. Она пишет: мой муж тебя узнал.

И тут надо отмотать на несколько лет назад.

Клуб. Музыка. Я вижу девушку и в первую же минуту понимаю - мы знакомы. Не в этой жизни, но знакомы. И она понимает то же самое. Мы не сказали друг другу ни слова. Я взял её за руку, мы отошли в сторону и начали целоваться. Так встречаются люди, которые просто вспомнили друг друга.

Потом выяснилось, что она пришла с мужем.

Муж, надо отдать ему должное, подошёл не сразу. Видимо, тоже что-то вспоминал. Потом всё-таки взял её за руку и увёл. Но мы успели: я записал телефон, и мы с Вероникой потом иногда встречались.

Про этику меня тогда никто не спросил. Спросили через несколько лет. Взглядом. В сауне.

Какая здесь мораль, я не знаю. Знаю только, что с тех пор в раздевалке я всегда оборачиваюсь.

Ту минуту в клубе запомнили трое. Вероника вспомнила любовь. Я вспомнил Веронику. А её муж вспомнил моё лицо. У каждого своя духовная практика.

Танец

С Машей я познакомился в стриптизе. Хотя там её звали Мари.

Маша - это для мамы и для дневного света. Мари - для сцены. Я давно заметил: у настоящих людей всегда два имени, одно рабочее, одно для души.

Танцевала она как богиня. Я не подбираю слово, я именно это и имею в виду. Бывает танец, на который просто смотришь, а бывает такой, после которого ты выходишь чуть другим человеком. Я поймал её взгляд и понял, что попал.

Пригласил за столик. Потом, уже не вполне себя контролируя, назначил свидание. И всю дорогу домой был уверен, что она не придёт. Такие не приходят к фонтану в одиннадцать утра.

Она пришла. В кроссовочках, одетая как хиппи, без всякой ночной позолоты. Мы гуляли до утра и целовались, и рядом с ней стояло такое состояние, которому я за все годы так и не нашёл названия. В литературе, которую я знаю, аналога нет. А я, поверьте, искал.

Раз в месяц по понедельникам была вечеринка для сотрудников развлекательной сферы. Там Мари танцевала почти без всего. И вот что странно: пошлости не было ни грамма. Ни черноты, ни той липкости, что обычно к такому прилагается. Было ровно то же волшебство, что и в первый вечер. Будто раздевалась не она, а воздух вокруг становился чище.

Маме она говорила, что работает ночной официанткой. Днём училась на художницу, рисовала. А про остальное говорила просто: мне нравится дарить людям этот кайф. Нравится делать мир красивее. И, что характерно, делала.

Однажды она спросила: а куда идут наши отношения?

И я завис. Потому что они никуда не шли. Они с самого начала стояли на пике, а с пика дорога одна, и мне по ней не хотелось. Что ответить человеку, с которым уже и так всё хорошо ровно настолько, насколько бывает? Развивать тут было нечего. Можно было только испортить.

Она подождала ответа, не дождалась и в конце концов вышла замуж. Пошла по нормальному, человеческому сценарию, туда, где у отношений есть «куда».

А я остался на пике. Один. Но не в обиде.