Тайны Каменного Цветка

Тайны Каменного Цветка

Тая Гриш

© Тая Гриш, 2026

ISBN 978-5-0070-7910-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Ночь над «Каменным цветком» стояла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.

Луна, словно предчувствуя недоброе, спряталась за тяжёлыми тучами, набитыми влагой, и только редкие просветы позволяли звездам на секунду выглянуть и тут же спрятаться снова, будто в испуге, будто не желая становиться свидетелями того, что должно свершиться. Море внизу дышало тяжело и неспокойно — волны накатывали на скалы с глухим рокотом, разбивались в белую пену и с шипением отступали, чтобы через мгновение ударить снова. Этот ритмичный гул был здесь вечным, проникал повсюду — в стены старого отеля, в древесные поры балконных перил, в тревожные, зыбкие сны постояльцев, делая их глубокими, как омут, и неспокойными, как совесть убийцы.

Ветер — солёный, пахнущий дальними штормами — гнал по пустынной террасе сухие листья плюща, что цепко, почти хищно, оплетал кованые решётки. Где-то вдалеке, за мысом, где море сходится с небом в чёрной неровной линии, мигнул и погас огонёк рыбацкой лодки — а может, то был блуждающий огонёк воображения, обманутого тьмой. Воздух был наполнен солью и прелой морской травой, выброшенной на берег. Пахло свободой. И опасностью.

На краю обрыва, там, где старая каменная ограда давно обвалилась в море, оставив лишь неровный, крошащийся край, стояла женская фигура. Она была одета в лёгкое светлое платье, которое ветер надувал, облепляя ноги, трепал волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Девушка смотрела вниз, в чёрную бездну, где вода с маслянистым блеском перекатывала обломки скал. Она ждала. Или, может, просто собиралась с духом.

Тени вокруг жили своей жизнью: кусты раскачивались, как пьяные, бросая на землю причудливые очертания, похожие на скрюченные пальцы. Казалось, сама природа здесь была против того, чтобы подслушивать и подсматривать: слишком темно, слишком ветрено, слишком громко шумит прибой.

Девушка медленно обернулась. Тропинка, ведущая от отеля к обрыву, была пуста. Только свет горел в одном окне — на втором этаже, где, судя по всему, кто-то не спал или забыл погасить лампу. Жёлтый прямоугольник дрожал и расплывался в слезящихся от ветра глазах.

Она сделала шаг назад, ближе к краю. Гравий посыпался из-под босых ног, мелкие камешки устремились вниз, бесшумно исчезая в ревущей пустоте. Девушка замерла, балансируя на грани. Её силуэт на фоне чёрного неба казался неестественно хрупким, готовым раствориться, исчезнуть, стать частью этой ночи.

Ветер донёс чей-то голос. Приглушённый расстоянием и шумом волн. Мужской. Он звал. Или ругался. Слова разбивались о скалы раньше, чем долетали до цели. Девушка вздрогнула. Рванулась было обратно, к тропе, но замерла. Кто-то шёл. Тяжёлые шаги по гравию, хруст, прерывистое дыхание. Тень отделилась от ограды, выросла рядом, заслонила собой слабый свет далёкого окна.

— Ты не должна была приходить, — голос скрежетал, как камни в прибое.

— Я должна, — ответила она. Голос сорвался, утонул в ветре. — Я так больше не могу.

— А я говорил тебе. Я предупреждал.

Разговор шёл на грани слышимости, слова вырывались и тут же уносились прочь, к морю. Они стояли друг напротив друга — две тени на фоне бездны. Напряжение между ними наэлектризовало воздух сильнее, чем приближающаяся гроза.

— Отпусти, — выдохнула она. — Просто отпусти.

— Поздно, — ответил он, и в голосе его послышалось что-то похожее на отчаяние.

Что произошло дальше — осталось тайной даже для ветра. Кто сделал первый шаг? Ветер ли толкнул, земля ли ушла из-под ног, или чья-то рука легла на плечо жёстче, чем следовало? Тишина длилась одно мгновение. А потом воздух разорвал крик. Он был страшен своей внезапностью и краткостью — не дольше двух ударов сердца. Резкий, высокий, полный животного ужаса и неверия, что это происходит на самом деле. Крик ударился о скалы, отразился эхом, заметался между утёсами и оборвался так же внезапно, как начался. Словно его отрезали.

Внизу, в сотне метров под обрывом, море приняло свою добычу. Оно даже не изменило ритма — волны продолжали бить в скалы с той же силой, тот же ветер трепал кусты, та же луна пряталась за тучами. Только белая пена на мгновение стала чуть гуще.

Человек, оставшийся на краю, постоял ещё немного. Смотрел вниз. Потом, словно очнувшись, медленно отступил в тень, слился с кустами и исчез, растворился в ночи. Тропинка опустела. Окно на втором этаже погасло — или это только показалось усталому, обманутому тьмой взгляду.

Море продолжало дышать. Оно приняло тайну и обещало хранить её вечно, перекатывая в своих глубинах, как гальку, обтачивая острые углы, стирая улики, оставляя только глухой, утробный рокот, под который так хорошо спится ничего не подозревающим людям.

Где-то в отеле скрипнула дверь на террасу. Сонный постоялец вышел покурить перед сном, зевнул, посмотрел на чёрное небо, зябко повёл плечами и ушёл обратно в тёплый номер. Он ничего не слышал. Или не захотел услышать. Ночь продолжалась. Тяжёлая, влажная, полная невысказанных слов и грехов. До рассвета оставалось пять часов. Пять часов тьмы, которая умеет хранить тайны..

Глава 1

В этом доме пахло вечностью.

Этот запах въелся в стены, в шторы, в деревянные перила лестницы за двадцать лет брака так же глубоко, как масло впитывается в старую разделочную доску. Смесь полироли для мебели, которой каждую субботу обрабатывали гостиную, лавандового саше в бельевом шкафу и лёгкой затхлости от книг в кабинете мужа, которые никто не открывал, но которые должны были создавать интеллектуальный фон.

Натали стояла посреди комнаты дочери и пыталась запечатлеть этот момент в памяти с отчаянной жадностью человека, который знает, что скоро потеряет нечто бесконечно дорогое. Она ловила взглядом каждую мелочь, каждый солнечный зайчик, каждую пылинку. Солнце уже клонилось к закату, и косые медовые лучи золотили пылинки, танцующие в воздухе. Комната Оливии за восемнадцать лет её жизни превратилась в идеальный слепок её личности: постеры инди-групп на стенах — незнакомые чужие лица, глядящие с вызовом и юношеским максимализмом. Натали находила их шумными, почти агрессивными, но молчала, потому что чувствовала: это не её территория. Стопка книг на тумбочке — от классиков, входящих в школьную программу, до современных романов, которые дочь читала тайком, думая, что мать не замечает. На подоконнике — засохший кактус, который Оливия забывала поливать, но он, назло всем законам природы, упрямо цеплялся за жизнь, словно подавая пример.

Но сейчас всё это казалось декорацией. Настоящей была только пустота.

Огромный раскрытый чемодан лежал на кровати, как разинутая пасть голодного зверя, готового проглотить куски жизни Оливии и утащить их в неизвестность. Натали смотрела на него и чувствовала, как внутри неё самой раскрывается такая же чёрная дыра.

— Мам, ты чего застыла? — голос Оливии вырвал её из оцепенения.

Натали моргнула, возвращаясь в реальность. Дочь стояла в дверях, скрестив руки на груди — классический оборонительный жест, который Натали выучила наизусть за последние бунтарские годы. На Оливии были её любимые джинсы, протёртые на коленях до дыр, и футболка с принтом, который Натали не понимала, но уже научилась не спрашивать, что он значит. Оливия была прекрасна той юной, ещё не осознанной красотой, которая не нуждается в подтверждении косметикой или модной одеждой. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, большие серые глаза — отцовские, но с теплотой.

— Собираю, — ответила Натали и решительно шагнула к шкафу.

Она распахнула дверцы, и знакомый запах — духов Оливии с нотками ванили и грейпфрута, и чистой выстиранной ткани — ударил в нос. Руки сами потянулись на верхнюю полку, туда, где аккуратными стопками лежало то, что уже не носили, но не могли выбросить. Старые свитера, вязаные шапки, которые вышли из моды, и… пижама.

Натали достала её и на секунду замерла. Мягкая, когда-то розовая, а теперь выцветшая до нежного персикового оттенка. На груди — смешной плюшевый единорог, который когда-то был белым, а теперь казался слегка сероватым, несмотря на все стирки. Пижама хранила тепло тех вечеров, когда Оливия была маленькой, когда они вместе смотрели мультики, когда дочь засыпала у неё на руках и пахла детским шампунем.

— Вот, — Натали повернулась к чемодану и аккуратно, почти торжественно, положила пижаму поверх сложенных джинсов и свитеров. — Обязательно возьми.

Оливия подошла ближе. Посмотрела на пижаму, потом на мать. В её взгляде мелькнуло что-то сложное — смесь раздражения, нежности и снисходительности, на которую способны только дети.

— Мам, — сказала она мягко, но твёрдо. — Это мне точно не нужно брать в колледж.

Натали почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она знала, что дочь права, но признавать это было всё равно что перерезать последнюю ниточку.

— Но почему? — в её голосе проскользнула почти детская обида. — Ты так любила эту пижаму. Помнишь? Мы купили её в том торговом центре, где ещё был фонтан с монетками. Ты тогда загадала желание…

— Мам, — перебила Оливия, но без злости. Она взяла пижаму в руки, провела пальцем по единорогу. — Это было десять лет назад. Мне было восемь. В колледж такое не берут.

Натали растерянно моргнула. Десять дет. Всего десять лет, а кажется — целая вечность. Или наоборот — одно мгновение.

— А что тогда берут? — спросила она, и в её голосе неожиданно для неё самой проскользнули игривые нотки. — Кружевное бельё?

— МАМ! — Оливия вспыхнула ярко. Щёки залились румянцем до самых ушей.

Натали подняла руки в притворном испуге, но глаза её смеялись — впервые за последние несколько дней.

— Я ничего не видела, — сказала она театральным шёпотом. — Я вообще слепа и глуха.

Оливия фыркнула, пытаясь сдержать улыбку, но не смогла. Она закатила глаза — классический подростковый жест, — но в этом закатывании не было настоящего раздражения. Была любовь. Та самая, которая никуда не девается, даже когда дети вырастают.

— Ты невозможная, — сказала Оливия, всё-таки улыбнувшись.

— Я твоя мать, — поправила Натали с притворной важностью. — Я

обязана быть невозможной. Это входит в должностные обязанности.

Она шагнула к дочери и обняла её. Оливия на секунду напряглась — тоже привычная реакция, возраст, когда объятия матери кажутся чем-то постыдным, — но потом расслабилась и уткнулась носом в мамино плечо. Так, как делала только в редкие минуты откровенности.

— Я буду скучать, — прошептала Натали в пахнущие яблочным шампунем волосы.

— Я ещё не уехала, — пробормотала Оливия.

— Уже почти.

Они стояли так несколько секунд, и Натали позволяла себе верить, что время остановилось. Но время не останавливалось никогда. За окном садилось солнце, внизу, в столовой, уже накрывали на ужин, а огромный чемодан всё ещё ждал, разинув пасть.

Натали отстранилась первой.

— Ладно, — сказала она, смахивая несуществующую слезу. — Собирайся. Тебе нужно поторопиться. Скоро ужин.

Она вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь, но не плотно — чтобы слышать, как Оливия ходит, как открывает ящики, как бормочет что-то под нос. Эти звуки были музыкой, которую она будет вспоминать.

В коридоре было темно. Натали прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Двадцать лет. Двадцать лет назад она вошла в этот дом невестой. Молодой, наивной, уверенной, что впереди только счастье. Чарльз тогда был другим — или ей только казалось. Внимательный, уверенный в себе, он казался скалой, о которую можно разбить любые бури. Она и не заметила, как скала превратилась в стену.

Натали открыла глаза и посмотрела на свои руки. Когда-то тонкие пальцы с идеальным маникюром, сейчас — обычные руки сорокалетней женщины, которая слишком много мыла посуду и слишком мало думала о себе. Кольцо на безымянном пальце поблёскивало в полумраке. Тонкий ободок из белого золота с крошечным бриллиантом, который когда-то казался огромным. Снять бы. Давно уже снять. Но привычка — страшная сила. И страх.

Внизу звякнула посуда. Сильвия, домработница, которая приходила три раза в неделю, сегодня задержалась помочь с ужином. Чарльз любил, когда всё было идеально. Особенно напоказ. Натали вздохнула, поправила блузку — строгую, серую, совершенно не её, но Чарльз говорил, что этот цвет ей идёт, — и начала спускаться по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком. Одна, две, три… Перила под рукой были гладкими, отполированными до блеска. Чарльз следил за домом так же, как следил за всем в своей жизни, — с маниакальной педантичностью. Ни пылинки, ни соринки, ни единого намёка на хаос. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, какой хаос у неё внутри.

— Натали, ты идёшь? — голос Чарльза донёсся из столовой. Ровный, спокойный, не терпящий возражений.

— Иду.

Она вошла в столовую, и этот вход был как выход на сцену каждый вечер в течение двадцати лет. Декорации неизменны: огромный стол из тёмного дуба, который достался Чарльзу от его деда, тяжёлые портьеры на окнах, хрустальная люстра, которая стоила больше, чем годовая зарплата официантки в ресторане, где они познакомились.

Чарльз сидел во главе стола. Это место было его по праву, которое никто никогда не оспаривал. Высокий, седеющий, но всё ещё красивый мужчина в дорогом пиджаке, который он надел, видимо, чтобы подчеркнуть важность момента. Последний ужин перед отъездом дочери. Ритуал.

— Садись, — кивнул он на место справа от себя.

Натали всегда сидела справа. Слева пустовало — для гостей, которые бывали редко. Напротив — место Оливии.

Она села, расправила салфетку на коленях. Стол ломился от яств: запечённая курица с овощами, которую Сильвия готовила по особому рецепту, картофель-гратен, свежий салат, дорогое вино в графине. Чарльз любил, чтобы всё было красиво. Натали смотрела на еду и чувствовала, что кусок в горло не полезет.

Стук шагов на лестнице. Оливия спускалась, и по звуку Натали поняла, что дочь всё ещё обижена на отца. Шаги были тяжёлыми, нарочито громкими. Она вошла в столовую, не глядя на родителей, и плюхнулась на своё место с таким видом, будто делает им одолжение.

— Ну что, — Чарльз поднял бокал с вином, рассматривая его на свет, прежде чем отпить. Ещё один ритуал. — Чемодан собран?

Оливия взяла вилку, поковыряла салат.

— Почти, — ответила она в тарелку. — Осталось пара вещей.

Чарльз поставил бокал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Натали знала этот взгляд — он что-то готовил.

— Тебе нужно поторопиться, — сказал он. Не грубо, но тоном, который не предполагал возражений. — Завтра утром мы отвезём тебя в общежитие.

Вилка Оливии замерла на полпути ко рту.

— Что значит «мы»?

— Я и мама, — Чарльз отрезал кусочек курицы. Аккуратно, идеально ровными движениями. — Поможем тебе распаковать вещи, познакомимся с соседями.

Оливия подняла голову. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Натали так любила и так боялась. Огонь независимости.

— Вы пойдёте со мной в общежитие? — голос дочери зазвенел. — Это же сразу будет позором!

Она перевела взгляд на Натали. В этом взгляде была мольба — «мама, скажи ему, объясни, что так нельзя, что я уже взрослая, что мне нужно начать свою жизнь без вас за спиной».

Натали открыла рот, но слова застряли в горле. Чарльз не дал ей заговорить.

— Позор? — его брови взлетели вверх. — Позор в том, что мы беспокоимся за нашу дочь? В том, что мы хотим знать, с кем будет жить наш единственный ребёнок?

Голос его был спокоен, но сталь звенела в каждом слове. Он не повышал тона — никогда не повышал, это было ниже его достоинства, — но каждое его слово било наотмашь.

Оливия снова посмотрела на мать. Теперь в её взгляде было нечто другое — разочарование. Она уже знала, что будет дальше.

Натали чувствовала, как под этим взглядом проваливается сквозь землю. Она ненавидела себя в эти моменты. Ненавидела свою трусость, свою привычку уступать, свою вечную роль «миротворца», которая на самом деле была ролью предателя. Предателя собственной дочери.

— Мы очень волнуемся за тебя, Оливия, — сказала она.

Слова вышли механическими, пустыми. Она слышала их так же, как если бы их произносил кто-то другой. Это были не её слова. Это были слова, которые Чарльз вложил ей в рот двадцать лет назад и которые она послушно повторяла все эти годы.

Оливия смотрела на неё несколько долгих секунд. В её глазах мелькнуло что-то, от чего у Натали оборвалось сердце. Не гнев, не обида. Разочарование. Самое страшное, что может быть в глазах ребёнка.

Она медленно положила вилку на стол. Звякнуло серебро о фарфор — этот звук показался Натали оглушительным в повисшей тишине.

— Я наелась, — сказала Оливия ровным голосом.

Она встала. Отодвинула стул, который противно скрипнул по паркету. И, не глядя больше на мать, пошла к лестнице. Ступеньки. Шаги. Хлопок двери наверху. Тишина.

Чарльз тоже отложил приборы. Аккуратно положил вилку и нож параллельно друг другу — он всегда так делал, перфекционист до мозга костей. Промокнул губы салфеткой. Посмотрел в сторону лестницы, но не на Натали.

— Это твоё воспитание, — сказал он.

И встал.

Натали не ответила. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на скатерти. Руки её лежали на коленях, сжатые в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Боль была единственным, что удерживало её от того, чтобы закричать.

Чарльз вышел из столовой. Стук его кабинета — тяжёлой дубовой двери, за которой он проводил вечера, — донёсся приглушённо, словно издалека. Натали осталась одна среди остатков ужина, среди хрусталя и фарфора, среди двадцати лет брака, которые лежали перед ней на тарелке нетронутым куском курицы.

Она подняла глаза к потолку. Туда, где за закрытой дверью её дочь собирала чемодан, чтобы уехать. Чтобы вырваться. Чтобы начать жить своей жизнью.

«Я тоже когда-то хотела жить своей», — подумала Натали.

Но вслух ничего не сказала.

Она просто сидела за огромным пустым столом, в огромном пустом доме, и слушала тишину. Тишину, которая вот-вот должна была стать её единственным спутником.

За окном догорал закат. Последние лучи солнца окрасили горизонт в багровые тона, и на одну секунду Натали показалось, что небо горит. Так же, как горело всё у неё внутри.

Она медленно встала, собрала тарелки — машинально, как делала тысячи раз до этого, — и отнесла их на кухню. Сильвия уже ушла, оставив всё идеально чистым, кроме этого ужина. Натали включила воду и смотрела, как струя смывает остатки еды.

Вода текла. Время текло. Жизнь текла. А она стояла у раковины и не знала, как остановить этот поток. И нужно ли его останавливать. Может быть, проще просто плыть по течению, как она делала всегда?

Наверху хлопнула дверь. Шаги Оливии — быстрые, решительные. Ванная. Шум воды.

Натали выключила кран и прислушалась. Сквозь шум труб она услышала то, от чего сердце сжалось ещё сильнее. Оливия плакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Матери всегда слышат.

Натали вытерла руки полотенцем, медленно, тщательно вытирая каждый палец, и подошла к лестнице. Остановилась. Посмотрела наверх. Подняться? Постучать? Попытаться объяснить? Сказать, что она не такая, что она на стороне дочери, что она просто… боится?

Нет. Не сегодня.

Сегодня она поднимется к себе, ляжет на свою половину огромной кровати, повернётся спиной, и будет смотреть в потолок. Как всегда.

Завтра будет новый день. Последний день, когда Оливия ещё будет

здесь.

Натали медленно пошла наверх, держась за перила. Каждая ступенька давалась с трудом, будто ноги налились свинцом.

Дверь в комнату дочери была закрыта. Натали провела рукой по дереву, но постучать не решилась.

— Спокойной ночи, — прошептала она в щель между дверью и косяком. — Я тебя люблю.

Ответа не было. Только шум воды в ванной и тонкий, почти неслышный всхлип.

Натали пошла дальше, в спальню, где её ждала ночь. Очередная ночь из тысячи таких же. И ни одна из них не была её.

Глава 2

Утро ворвалось в комнату без спроса. Солнце било сквозь неплотно задвинутые шторы наглыми полосами, в которых, как и вчера, танцевала пыль. Натали не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала дыхание Чарльза. Ровное, спокойное, глубокое. Он спал сном человека, у которого нет сомнений. Который всегда знает, что правильно, а что нет.

Будильник прозвенел ровно в семь. Чарльз протянул руку, не открывая глаз, нажал кнопку и сел на кровати. Идеально выбритый ещё с вечера, он умудрялся выглядеть собранным даже в первые секунды после сна.

— Вставай, — сказал он, не оборачиваясь. — Дочь уезжает сегодня.

«Спасибо, Чарльз. Я в курсе. Я всю ночь об этом думала». Но вслух Натали только кивнула, хотя он не мог этого видеть. Привычка.

Чарльз встал и ушёл в ванную. Шум воды, звук электрической зубной щётки — ритуалы, которые не менялись годами. Натали села на кровати, прижала колени к груди и обхватила их руками. В этой позе она была похожа на девочку, которая боится идти в школу. Только школа давно закончилась. И жизнь, кажется, тоже.

Она встала, накинула халат — старый, шёлковый, цвета слоновой кости, который Чарльз считал вышедшим из моды, но она любила его за мягкость, — и подошла к окну. Сад под окнами был идеален. Стриженые кусты, ровная дорожка, фонтанчик с рыбками, за которыми следил садовник. Красиво. Аккуратно.

Где-то внутри неё тоже был сад. Но он давно зарос сорняками.

Сборы заняли час.

Шаги на лестнице заставили её вздрогнуть. Тяжёлые, грузные — не Оливия. Чарльз уже спускался. Значит, пора. Натали быстро умылась, натянула первое, что попалось под руку из шкафа — лёгкое бежевое платье, которое делало её незаметной, — и вышла в коридор. Тяжёлое дыхание, скрип ступеней, глухие удары.

Чарльз, как всегда, руководил процессом, хотя процесс не нуждался в руководстве. Проверял, закрыты ли окна, давал указания, которые никто не просил. Он спускался по лестнице, таща за собой огромный чемодан Оливии. Тот самый, который вчера лежал разинутой пастью. Теперь пасть была застёгнута, набита до отказа, и каждый шаг отдавался в позвоночнике Натали, будто это она тащила эту тяжесть. Будто это она уезжала.

— Что же ты там набрала такого? — бросил Чарльз через плечо, не останавливаясь.

Вопрос не требовал ответа. Это было не любопытство, не забота, даже не раздражение. Это был просто звук, заполняющий тишину. Чарльз не ждал, что Оливия ответит. И она не ответила. Оливия шла позади него, неся ещё одну сумку — ту, в которой был ноутбук и книги, которую она отказалась положить в чемодан, потому что «вдруг понадобится в машине». Вчерашний гнев в ней утих, сменившись спокойствием, которое бывает перед большими переменами. Она была уже не здесь. Мыслями она была там — в новой комнате, в новом городе, в новой жизни.

Наушники уже висели на её шее. Она ждала только момента, когда сядет в машину, чтобы воткнуть их в уши и отгородиться от всего, что оставалось позади.

Натали стояла у входа. Она не помнила, как спустилась. Ноги сами принесли её к двери, руки сами поправили платье. Чарльз прошёл мимо неё, даже не взглянув. Дверь открылась, впуская утренний воздух — свежий, пахнущий травой и почему-то морем, хотя до моря было далеко. Натали часто думала, что этот запах ей только кажется. Что она выдумала его, потому что море было её единственной настоящей мечтой. Той, которую она закопала глубоко внутри, когда выходила замуж.

Оливия замедлила шаг, проходя мимо матери.

— Мам, ты едешь? — спросила она, когда всё было готово.

Вопрос застал Натали врасплох. Она как-то не думала об этом. Вчера, за ужином, Чарльз сказал «мы отвезём», но Натали привыкла, что «мы» в устах мужа означало «я». Она была декорацией. Фоном. Человеком, который сидит справа за столом и молчит.