Семейные тайны. 18 книга. Шёпот Полярной звезды

Семейные тайны. 18 книга. Шёпот Полярной звезды

Глава

Япония

Август 1945 года

Август в Японии дышал знойным, влажным воздухом. Солнце, казалось, нещадно палило с безоблачного неба, пробиваясь сквозь густую листву вечнозеленых деревьев. Воздух был напоен ароматами цветущих растений, смешанными с солоноватым запахом моря, которое виднелось вдалеке, мерцая под лучами солнца. Горы, покрытые изумрудной зеленью, величественно возвышались на горизонте, их вершины терялись в легкой дымке.

Евгений Доронцев устало привалился к стволу могучего дерева. Его гимнастерка, пропитанная потом и пылью, липла к телу. Под ней, как напоминание о недавних событиях, ощущалась грубая ткань тельняшки. Несколько часов назад здесь гремел бой, и теперь тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким шумом прибоя, казалась оглушительной.

Перед ним, в несколько рядов, сидели пленные японцы. Их одежда, по большей части, была из грубой, серой ткани, местами порванная и грязная. Некоторые были в кимоно, другие – в потрепанной военной форме, которая уже не могла скрыть их изможденный вид. Их лица были бледны, глаза потухшие.

Евгений, молча, смотрел на них, пытаясь осмыслить произошедшее. Вдруг его взгляд зацепился за одного из пленных, сидевшего в первом ряду. Порванный рукав его одежды открыл руку, и Евгений замер. На коже японца было родимое пятно, и он был абсолютно уверен: по краям его располагались семь родинок, образующих знакомый узор Большой Медведицы.

Сердце Евгения забилось быстрее. Это было слишком невероятно, чтобы быть совпадением. Он оттолкнулся от дерева, его движения были резкими, словно пробудившись от долгого сна. Несколько шагов – и он оказался возле японца.

Офицер, к которому подошел Евгений, поднял голову. Его глаза, темные и глубокие, встретились с взглядом русского. В них не было враждебности. Евгений, не говоря ни слова, протянул руку и осторожно коснулся руки японца, разглядывая родимое пятно и родинки.

Японец не отстранился. Он лишь смотрел на Евгения, словно пытаясь понять, что происходит. В этот момент, под палящим августовским солнцем, среди ароматов цветущей Японии и шума далекого моря, два человека, враги ещё несколько часов назад, оказались связаны невидимой нитью судьбы, отмеченной на коже, как древний знак.

- Зам Одод! - Прошептал Евгений, но японец услышал.

- Доронцев!

Слова, вырвавшиеся из груди Евгения, прозвучали как удар набата. Глаза японца расширились, в них мелькнула искра узнавания, прежде чем снова смениться равнодушием. Он перевел взгляд на свою руку, затем снова на русского солдата, словно пытаясь уложить в голове невероятное. -Доронцев, – повторил он, на этот раз чуть тверже, но всё ещё тихо, словно боясь спугнуть чудо.

Их взгляды снова встретились. В этих глазах, казалось, отразилась вся боль прошедшей войны, вся горечь поражения и невысказанные слова. Евгений чувствовал, как время застыло, а окружающий мир – знойный воздух, благоухание цветов, прибой – отошли на второй план, сделавшись лишь декорацией для этой невероятной встречи.

-Как, как ты здесь оказался? – Спросил Евгений, его голос дрогнул. Он знал, что задает глупый вопрос, но эмоции переполняли его. Война, которая казалась бесконечной, внезапно сжалась до этого момента, до этого родимого пятна, до звука двух имен, произнесенных врагами.

Японец слабо улыбнулся, и в этой улыбке было больше грусти, чем радости. -Судьба, наверное, – ответил он на ломаном русском. – Как и оно на моей руке.- Он снова посмотрел на родимое пятно, словно проверяя, не исчезло ли оно.

Евгений медленно кивнул. Судьба. Это слово казалось единственно верным в этот абсурдный момент. Он, русский солдат, стоял перед своим бывшим противником, и их связывало нечто, существовавшее задолго до войны, нечто, что теперь, под палящим солнцем Японии, обрело смысл.

****

Июнь 1662 года.

Сибирь. Берег Байкала.

Солнце, казалось, забыло о своем существовании, уступив место нагнетающим тучам. Огромные, черные, они неслись по небу, словно гигантские хищники, преследующие свою добычу. Ветер, словно вторя небесной драме, вздыбил волны Байкала. Они были черны и грозны, разбиваясь о берег с такой силой, что даже с большого расстояния капли долетали до казака, Андрея. Он сидел на своем верном коне, пытаясь удержать его, когда камни с горы полетели вниз. Лошадь, испуганная внезапным грохотом и падающими обломками, бросилась в сторону. Андрей, крепко сжав поводья, сумел удержаться в седле. Но тут, из-под ног коня выскочил суслик. Зверек стал последней каплей. Испуганный конь вздыбился и понесся в сторону тайги, прочь от берега, прочь от бушующего Байкала.

Андрей, сжав зубы, боролся с перепуганным животным. Ветер трепал его волосы, брызги Байкала оседали на нём, но он не сдавался. На самом краю тайги, где деревья начинали плотной стеной закрывать небо, ему, наконец, удалось остановить обезумевшего коня.

-Тьфу, пропасть! – Сплюнул Андрей, чувствуя, как адреналин медленно отступает. Он похлопал успокоившегося коня по шее, ощущая его дрожь. Оглядевшись, он попытался понять, где находится.

Они с несколькими казаками уже несколько дней шли вдоль берега Байкала, исследуя эти дикие земли. Сегодня они решили повернуть назад, к своим. Но Андрей, решил проехать ещё немного, прежде чем вернуться. Он хотел увидеть, что скрывается за следующим поворотом, за следующей грядой.

И вот, проезжая под нависшими камнями, он попал в эту переделку. Камни, словно живые, обрушились вниз, напугав лошадь до полусмерти. Андрей понял, что его любопытство чуть не стоило ему жизни. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в груди. Теперь, когда опасность миновала, он мог спокойно подумать. Ему предстояло найти своих товарищей. И, возможно, в следующий раз он будет осторожнее. Последний луч солнца вырвался из-за туч и пронёсся по Андрею и его коню. Высокий кареглазый парень с копной черных волос, небольшой бородкой, в длинном коричневом кафтане – бекеше. На бекеше, были нашиты кожаные застежки. На голове у Андрея была шапка-ушанка, сшитая из овчины. В такую погоду, с ветром и брызгами, она была незаменима. Уши шапки были отвернуты вверх и привязаны, но в случае непогоды их можно было опустить, чтобы защитить уши и шею от ветра. На поясе у Андрея висел кинжал в кожаных ножнах, а также небольшой кошель для мелочей. Через плечо была перекинута перевязь, на которой, висели пороховница и сумка для пуль. Его штаны, были сшиты из плотной шерстяной ткани, серого цвета. Они были достаточно широкими, чтобы не стеснять движений, и заправлялись в сапоги. Его верный дончак конь Рыжка, был настоящим товарищем в дальних походах. Он был золотисто-рыжий с более темными, почти черными гривой, хвостом и ногами. Грива и хвост Рыжки были густыми и длинными, цвета темного шоколада, контрастируя с его светлой шерстью. Ноги его были стройными, но сильными, с крепкими копытами, способными выдержать долгие переходы по каменистой земле. На спине у него была легкая, но прочная казачья сбруя, состоящая из кожаного седла, надежно закрепленного на спине, и уздечки с удилами. Сейчас Рыжка стоял, тяжело дыша, его бока вздымались от пережитого стресса. Шерсть его была взъерошена ветром и брызгами, но даже в таком состоянии он выглядел благородно и мощно. Андрей, успокаивая его, чувствовал под ладонью его дрожь, но также и силу, которая помогла им обоим выбраться из опасной ситуации. Рыжка был не просто животным, он был частью казачьей жизни, верным спутником в освоении новых, диких земель. Его выносливость и преданность делали его бесценным.

Андрей, всё ещё ощущая остатки адреналина, огляделся. Тайга стояла плотной стеной, темная и загадочная. Ветер стихал, но небо оставалось хмурым, предвещая дальнейшие испытания. Он знал, что ему нужно найти своих товарищей. Они, вероятно, уже начали беспокоиться. Он потянул поводья, и Рыжка, хоть и всё ещё взволнованный, послушно повернул в сторону, откуда они пришли. Путь назад обещал быть не менее трудным, но теперь Андрей знал, что даже самое маленькое существо может стать причиной большой беды, и что его собственное любопытство может быть опасным. Он погладил Рыжку по шее, чувствуя тепло его тела. –Ну, что, друг, пойдем искать своих, – прошептал он, и конь, словно поняв его, сделал шаг вперед.

И тут же удар грома, словно огромный барабан, взорвал всё вокруг всполохами огня. Лошадь вздыбилась, её глаза вылезли из орбит. Новый гром и молния, и Рыжка понеся в тайгу как вихрь. Андрей прижался к его шее, пытаясь остановить, но всё безрезультатно. Ветки хлестали его, и вдруг они оказались в пещере.

Конь тут же остановился, словно вкопанный, тяжело дыша и кося глазом. На его губах была пена. Новый удар молнии и грома, и пещера вдруг чуть осветилась и засверкала. Ошарашенный Андрей сполз с коня и достал огниво. Оторвав у себя лоскут, он поджег его. Слабый свет осветил пещеру.

– Золото! – Прошептал ошарашенный парень. – Золото!

Стены пещеры, казалось, были выложены самородками, отполированными временем и влагой, они мерцали тусклым, но неоспоримым блеском. Андрей не верил своим глазам. Он протянул дрожащую руку и коснулся холодной, тяжелой поверхности. Это было настоящее золото, не мираж, не обман зрения. Сердце его забилось в бешеном ритме, заглушая раскаты грома, доносившиеся снаружи. Рыжка, всё ещё тяжело дыша, стоял неподвижно, его бока вздымались, а глаза, хоть и расширенные, уже не выражали паники, а скорее какое-то странное, почти человеческое удивление. Конь, казалось, тоже осознал необычность их находки.

Взгляд Андрея скользил по стенам, по полу, усыпанному золотыми крупицами. Он был в ловушке, но в ловушке, о которой можно только мечтать. Мысли путались. Как он объяснит это товарищам? Поверят ли они? Или решат, что он сошел с ума?

Внезапно, из глубины пещеры донесся слабый шорох. Андрей замер, прислушиваясь. Шорох повторился, более отчетливо, словно кто-то двигался в темноте. Кто или что могло обитать в этой золотой пещере? И что оно делало здесь?

Вновь раздался шорох, легкие шаги, Андрей вытащил саблю, и вдруг вновь сверкнула молния, осветив одну стену пещеры, Андрей увидел девушку– Даруня! – Прошептал он.

****

1667 год 20 апреля

Недалеко от станицы Кагальницкой

Весенний воздух был пропитан тревогой. Небольшое село, примостившееся у изгиба реки, оказалось в тисках огромного отряда казаков. Даже лошади, обычно чуткие к малейшему движению, стояли настороженно, не издавая ни звука. Слухи, словно ветер, разносили имя Степана Разина, и казалось, сам атаман вот-вот должен был появиться. Но, как это часто бывает, реальность оказалась хитрее слухов. Разин, со своей сотней, покинул эти места несколькими часами ранее, оставив своих преследователей в глупом недоумении.

Внезапно, словно разорвав тишину, раздался взрыв звука, за которым последовал страшный, дикий вопль: -Ай да их ребята!- И с гиканьем, с криками, казаки хлынули в село. Из домов посыпались не только мужчины, но и женщины, дети, старики. В руках у них было не оружие, а орудия труда: топоры, ухваты. Лишь несколько мужиков держали в руках сабли, но и те выглядели скорее как символы отчаяния, чем как реальная угроза.

Андрей, оказался лицом к лицу с одним из таких "защитников". Это был мужик, ловко орудующий саблей. Одетый лишь в штаны и шапку, он, сидя на лошади, выглядел комично, если бы не блеск стали в его руке. И орудовал он саблей очень ловко, словно всю жизнь провёл на войне. Вдруг, лошадь мужика оступилась, и он, потеряв равновесие, открылся. Андрей, не раздумывая, рубанул его. Мужик охнул, покачнулся назад, лошадь рванулась вперед, и он упал на землю. Шапка слетела, и тут, к своему изумлению, Андрей узнал Демьяна.

Много лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Но ожог на лбу, оставшийся после того, как Андрей, будучи ещё мальчишкой, чуть не опрокинул на себя чан с кипящей водой. Демьян тогда успел оттолкнуть брата, но кипяток все же попал ему на голову, оставив на лбу шрам и навсегда лишив части волос. А порванная мочка уха – это тоже было их детская шалость, когда Андрей, решив пошутить, спрыгнул брату на спину, а тот, не удержавшись, порвал ухо об гвоздь, торчавший в сарае.

Шашка выпала из рук Андрея. Он спрыгнул с коня и упал рядом с братом. –Брательник, Демьян! – прохрипел он.

Веки Демьяна разлепились с неимоверным трудом. Внезапное узнавание пронзило его. Перед ним был младший брат.- Меньшой... - выдохнул он, и слова, словно вырвавшись из глубины, потекли дальше. - Ты знаешь... грех за мной. Это я рясу батюшке подпалил. - он вновь погрузился в темноту, чувствуя, как кровь стекает из уголка рта. Но сознание вернулось, и взгляд его, полный отчаяния и мольбы, устремился к брату.- Прости меня, Христа ради. -Последний всплеск сил позволил ему приподняться. Он протянул руку, указывая на невидимое.- Там моя баба и сын Тимоха. Спаси их.

-Демьянушка! – Раздался крик. Андрей с трудом поднял голову. Рядом упала убитая женщина, сраженная саблей казака. А рядом – малыш, заливающийся плачем.

Побоище кончилось. Атаман был недоволен. Степан Разин опять ушел.

-Ваше превосходительство! – Скорее пьяный от боли и отчаяния, Андрей подошел к атаману.

-Говори! – Буркнул тот, вытирая саблю и пряча её в ножны.

-У меня тут брат мой родной. Мне, когда маленький я был, много раз жизнь спасал. Умер он, у него сын. Я хочу увести его к родным.

-Бандитом вырастет! – Недовольно буркнул атаман. – Помни, казак, что ты берешь на себя ответственность. Если этот мальчишка пойдет по стопам своего отца, или, что хуже, по стопам Разина, то пеняй на себя.- Атаман помолчал, задумчиво глядя на Андрея. Его лицо, обычно суровое и неприступное, смягчилось. Возможно, он увидел в глазах казака не только горечь утраты, но и искреннюю любовь к брату. – Вези.

Андрей низко поклонился - Благодарю вас, ваше превосходительство! Я не подведу!

Андрей, сжимая в руке маленькую, дрожащую ручку племянника, смотрел на село, которое еще недавно было домом его брата. Теперь оно стало местом его гибели. Но он уведёт мальчика. Он уведет его к родным.

В воздухе еще витал запах пороха и крови, смешанный с горьким ароматом весенних трав. Казаки, уставшие от схватки, молча, собирали своих павших товарищей, их лица были мрачны и задумчивы. Атаман, суровый и невозмутимый, отдавал последние распоряжения, его голос звучал глухо и отрывисто. Андрей же, сжимая в руке маленькую, дрожащую ручку племянника, чувствовал, как внутри него борются горечь утраты и решимость защитить оставшуюся родню. Он взглянул на Тимоху. Мальчик, ещё не осознавая всей глубины произошедшего, прижимался к нему, его маленькое личико было испачкано слезами и пылью. Андрей почувствовал, как в нем пробуждается отцовский инстинкт. Он должен был стать для этого ребенка опорой, защитой, всем тем, кем был для него Демьян.

-Не бойся, Тимоха, – тихо прошептал Андрей, крепче обнимая мальчика. – Мы поедем к нашим. Там тебе будет хорошо.

Он поднял глаза на атамана, который уже готовился отбыть. - Ваше превосходительство, – снова обратился он к атаману, его голос звучал тверже, чем раньше. – Я понимаю вашу заботу. Но я сам воспитаю его. Я научу его всему, что знаю сам. Он будет честным человеком, клянусь вам.

Атаман остановился, обернулся. В его глазах мелькнуло понимание. Он видел перед собой не просто казака, а человека, несущего на своих плечах тяжесть утраты и ответственность за будущее.

-Хорошо,– сказал он, его голос стал мягче. – Я верю тебе, казак.

Андрей низко поклонился. - Благодарю вас, ваше превосходительство! Я не подведу!

Он повернулся к Тимохе, и вместе они пошли прочь от опустевшего села, прочь от места, где оборвалась жизнь его брата. Впереди их ждал долгий путь.

****

Август 2013 года

Белоруссия

Воздух был густым и теплым, пропитанным ароматом скошенной травы и спелых яблок. Дорога, петляющая между золотистыми полями и темными полосами леса, казалась бесконечной.

Багряный закат окрасил дорогу, освещая одинокую фигуру женщины, идущей босиком. Белый брючный костюм резко контрастировал с сельским пейзажем, выдавая в ней чужеродный элемент.

"-И зачем я только не позвонила? Решила сама дойти, подышать воздухом," – корила себя Маргарита Валентиновна Димитрова. Ей было тридцать пять, она была разведена, воспитывала двоих сыновей, работала переводчиком и деканом факультета иностранных языков Белорусского университета.

Внезапно тишину нарушил звук приближающейся машины. Маргарита обернулась. Автомобиль замедлил ход и остановился рядом. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти пяти, в белой рубашке. Его узкие черные глаза с любопытством смотрели на неё.

– Добрый вечер!

– Добрый!

– Не подскажете, где находится деревня Р…я?

– Совсем недалеко, я как раз туда иду!

– Могу вас подвезти.

– Это было бы замечательно! – с облегчением выдохнула Маргарита. – А вы к кому?

– Я хотел бы увидеть родных или, возможно, самого Григория Димитрова. – Мужчина, явно иностранец, но говорил по-русски безупречно.

– Это мой дед!

– Какая удивительная случайность! – обрадовался мужчина. – Меня зовут Акихиро Судзуки…

****

1945 год -8 по 29 августа

Япония, приморский

городок Х….а

Спать не хотелось тайи (капитан) Изаму Судзуки вышел на улицу, в доте было душно, и ощущать на себе столько килограммов камней и бетона не хотелось. Последние лучи скользнули по его худому, бледному лицу ему было лет 25. Он отвернулся от дороги и посмотрел на спрятавшийся под горой и омываемый морем небольшой городок. Там среди этих огоньков стоит и его дом и ждет его молодая жена Кохэка, первый раз он её увидел после свадьбы, и скоро должен родиться у них ребенок... Он сжал медальон, одетый женой, она, молча, подняла на него глаза и полонилась, провожая его..

– Господин Капитан – Перед ним появился солдат и поклонился – Вас вызывают.

Изаму подошел к аппарату и сразу узнал полковника – Война началась, с СССР, в вашу сторону идут войска, вы должны их допустить...- Что дальше хотел сказать полковник, Изаму не слушал, связь оборвалась. Связь оборвалась, но слова полковника эхом отдавались в голове Изаму. "Война началась. С СССР. Ваши войска должны их допустить." Допустить? Как можно допустить врага, когда твой дом, твоя жена, твой будущий ребенок находятся там, внизу, под защитой этих стен, которые сейчас казались такими хрупкими?

Он снова посмотрел на городок. Огоньки, которые ещё минуту назад казались символом уюта и спокойствия, теперь приобрели зловещий оттенок. Каждый огонек – это чья-то жизнь, чья-то надежда. И он, Изаму Судзуки, капитан, должен был открыть ворота, впустить тех, кто пришел их разрушить.

Внутри дота стало еще душнее. Тяжесть камня и бетона давила не только физически, но и морально. Он чувствовал себя запертым, беспомощным. Медальон на шее казался раскалённым. Кохэка. Её глаза, полные молчаливой мольбы, когда он уходил. Он обещал вернуться. Обещал увидеть, как она держит их ребенка.

"Допустить..." Это слово было как удар. Как он мог объяснить это Кохэке? Как он мог смотреть в глаза своим солдатам, когда они будут выполнять этот приказ?

*****

Через час серой вереницей появились на дороге танки, их гусеницы вгрызались в пыльную землю, оставляя глубокие борозды. Трое суток не могли пробиться танкисты через кинжальный огонь, что бил из этого проклятого дота. Пехота, прижатая к земле, не могла ничего сделать, лишь беспомощно наблюдать, как их товарищи падают под смертоносным огнем.

Майор, сжал кулаки, глядя на карту. Его лицо было изборождено усталостью и гневом.

– Димитров, – обратился он к старшему лейтенанту, – ваша задача – захватить этот дот и заставить замолчать эту треклятую пушку. Корабли не могут подойти к берегу, там одни скалы, и как они вообще тут плавают, я не понимаю. Задача ясна, свободен.

Григорий отдав честь, сжав зубы, выскочил из машины. В голове его царил хаос. Как он должен был справиться с этой каменной горой? Вырыть ход под ней и взорвать? Это казалось безумием.

– Старлей! – К нему подскочил один из солдат, запыхавшийся и взволнованный. – Там монахи сидят! – Он показал на небольшой буддийский монастырь, прилепившийся к склону холма, на котором возвышался дот. – Наши ребята там немного походили, там ход какой-то есть.

У Димитрова мелькнула искра надежды.

– Вы его осмотрели? – спросил он, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Да, он к нашей горке то и идет! – подтвердил солдат, его глаза горели предвкушением.

– Собирай людей, человек десять не больше, и гранат побольше! – приказал Димитров, уже чувствуя, как план начинает обретать форму.

Через пять минут, в полумраке монастырского подвала, группа солдат, ведомая Димитровым, начала проникать в ход. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом сырости и чего-то еще, непонятного. Ход то сужался, то расширялся, заставляя их ползти на четвереньках, а затем выпрямляться в полный рост. Было душно, пот заливал глаза, но они шли вперед, ведомые лишь надеждой и приказом.

Когда они дошли до какой-то двери, из-за нее доносились странные звуки: что-то хрипело, звенело и ревело, словно из преисподней. Солдаты переглянулись, их лица были напряжены. С трудом, упираясь плечами, они открыли дверь.

И замерли в изумлении.

Перед ними была не оружейная комната, не склад боеприпасов. Это была огромная, гудящая машина. По широкой, металлической ленте, медленно, но неумолимо, поднимались вверх снаряды. Огромные, блестящие, словно зубы гигантского дракона, они двигались к своей цели, к тем, кто пытался прорваться сквозь оборону. Это был не просто дот, это был живой организм, питающийся смертью. И теперь Димитров знал, как заставить его замолчать.

– Транспортер, – прошептал Димитров, его голос был полон благоговения и ужаса. – Они не просто стреляют, они… кормят эту пушку.

Солдаты, пришедшие с ним, тоже застыли, их глаза расширились от недоумения и страха. Звуки, которые они слышали, теперь обрели смысл – это был гул механизмов, лязг металла, шипение гидравлики.

– Значит, чтобы остановить пушку, нужно остановить эту ленту, – сказал Димитров, его взгляд стал решительным. Он огляделся, оценивая обстановку. Помещение было огромным, освещенным тусклыми лампами, отбрасывающими длинные тени. Вдоль стен тянулись трубы и кабели, а в центре возвышалась сама транспортная лента, уходящая куда-то вверх, в темноту.

– Петров, ты с двумя бойцами остаешься здесь, у двери. Никого не пускать, никого не выпускать. Если что, прикрывайте отход. Остальные – за мной.

Димитров, взяв с собой самых опытных бойцов, двинулся вперед, стараясь ступать как можно тише. Они шли вдоль ленты, пытаясь найти ее источник или, по крайней мере, место, где можно было бы ее повредить. Воздух становился все более горячим, и запах смазки смешивался с едким запахом пороха.

Внезапно, из-за поворота ленты, они увидели его. Огромный, вращающийся механизм, который приводил в движение всю эту адскую машину. Он был защищен толстой броней, но Димитров заметил небольшую щель, через которую пробивался свет.

-Вот какие караси!- Ошалел, Роман одессит, он мог часами рассказывать о своей Одессе маме, чем не раз скрашивал долгие часы ожидания.

– Гранаты, – скомандовал Григорий. – Две гранаты туда, в щель. Быстро!

Два солдата, не колеблясь, бросились вперед. Они метнули гранаты с такой точностью, что те упали точно в цель. Раздался оглушительный взрыв, за которым последовал треск рвущегося металла. Транспортная лента задергалась, остановилась, а затем с грохотом рухнула вниз, увлекая за собой снаряды.

Гул в доте стих. Звук хрипа, звона и рева сменился тишиной, нарушаемой лишь отдаленным эхом взрыва.

– Получилось, – выдохнул Димитров, чувствуя, как напряжение покидает его тело. – Пушка замолчала.

Они быстро вернулись к двери, где их ждал Петров.

– Все чисто, старлей, – доложил он. – Никто не вышел.

– Отлично. Теперь назад, к своим. И пусть знают, что этот дот больше не будет стрелять.

-А давайте им сюрприз преподнесем!- Гриша сорвал чеку с гранаты и положил ее на транспортирную ленту. – Назад,- Они выскочили из зала и бросились дальше по ходу, и тут же раздался взрыв, потом еще и еще. Гришу ударило взрывной волной, и он ударился о дверь, она распахнулась и он оказался лежащим в каком- то помещении, с трудом разлепил глаза, вначале он различил какой то силуэт, а потом увидел и пушку, попытался подняться, но на него с диким криком накинулся кто – то, он с трудом что – то видел. Когда увидел неясную тень человека, она явно хотела его убить, ибо в поднятой руке блеснул меч, Гриша успел уклониться, сабля полоснула его по щеке.