Цемент слезам не верит

– Ты прав, – кивнул Марк. – Я попрошу Риту… А, нет, я не могу попросить Риту, она на больничном…

– Валя за нее, – не без ехидства напомнил Лёня. Марк нервно сглотнул.

– Хорошо, да, я попрошу Валю что-нибудь подыскать.

– Скажи мне кое-что, – окликнул Москвин Марка, когда тот уже почти скрылся в недрах офиса. Марк остановился, пожевав губами. Над его головой моргала лампочка, рискуя перейти в режим «то потухнет, то погаснет». В образовавшейся полутьме выражение лица Марка было невозможно прочесть.

– Что? – нейтральным тоном спросил Марк.

– Я могу с Валькой замутить, раз вы расстались?

Марк шагнул в сторону Москвина. Теперь любой желающий мог разглядеть в его глазах ярость и отвращение одновременно.

– С ума сошел?!..

Москвин попятился назад, ухмыляясь, но довольно быстро перестал улыбаться, потому что Марк источал откровенную агрессию и горячую ненависть.

– Да ладно, ладно. Я просто хотел проверить свою теорию…

– Проверил?!

– Да, да, успокойся! Не нужна мне Валюшка, не переживай, пожалуйста.

– Держись от нее подальше, – грозно произнес Марк, прежде чем окончательно уйти на свою половину офиса. Москвин смотрел ему вслед серьезно и почтительно, пока шаги Марка не затихли, а потом расхохотался так, что лампочка на потолке испуганно вздрогнула и на всякий случай перестала мигать.

Глава 3

Рита уже десять минут смотрела на экран компьютера, не решаясь продолжить работу. Конечно, следовало просто выделить строчку желтым маркером и оставить на потом, но в тексте, который невинными буковками заполнял монитор, таких желтых строк накопилось уже немало, и Рита начинала всерьез опасаться, что не завершит перевод в срок.

«She felt completely lost in his squid eyes».

Она чувствовала, что полностью растворилась в его… глазах кальмара? Кальмарьих глазах?! Как это перевести, и о чем думал автор, когда сочинял эту нетленку?

Рита снова перечитала загадочное предложение. Потом открыла поисковик, чтобы проверить, насколько хорошо ей знаком облик кальмара. Память ее не подводила: кальмара она представляла себе совершенно верно.

Очень некстати она вспомнила классическое «твои глаза как два карата». В принципе, подумалось ей, кальмарьи глаза – всего лишь поэтическая вольность.

Однако опыт подсказывал ей, что бывают еще и идиоматические выражения, и в этом случае кальмарьи глаза могут означать все, что угодно, вплоть до…

Рита протерла свои глаза – вполне обычные, – перечитала варианты перевода и решила, что самые безобидные из них – это косоглазие и взгляд очень пьяного человека.

Допустим, главный герой напился, со вздохом подумала она, и слегка окосел. Поэтому совершенно неудивительно, что главная героиня почувствовала себя completely lost, что можно перевести и как «совершенно растерялась». Если очень постараться и забыть о продолжении фразы.

Да что ж такое!

Рита раздраженно выбралась из кресла. Работа в издательстве приносила немного денег, но зарплату в банке не слишком активно повышали, а потребности юной дочери росли с каждым годом, да и квартира стоила все больше, и ничего другого Рита не смогла придумать. Идея осенила ее, когда она с глубоким раздражением продиралась через корявый перевод модного американского романа. «Слуга народа, вещающий словами из патентованной кожи», прочитала она. Смысл фразы от нее ускользал до тех пор, пока она не догадалась, что в оригинале вместо патентованной кожи была patent leather, то есть лакированная кожа. Видимо, у слуги народа в руках была кожаная папка, и он вещал по бумажке, а не от души, что и хотел подчеркнуть автор…

«Моя героиня с глубокой нежностью смотрит в глаза своего мужчины, поэтично сравнивая их с глазами кальмара», – написала незадачливая переводчица Москвину.

«Видел я кальмаров в море, – ответил Москвин. – Печальные у них глаза, и большие. Они все-таки еда. Вот и грустят».

Рита хихикнула, но продолжать диалог не стала. Она была сильно обижена на Лёню, хотя и понимала, что обижаться вроде бы не на что.

Да, он ее бросил. Но ведь у них не было никаких отношений. Если смотреть правде в глаза, то они просто хорошо провели время в командировке. Лёня ничего ей не обещал, ни о каких чувствах речи не шло, и на что она могла рассчитывать, если знала, что он женат? Да и пообщались-то они всего несколько дней. Интенсивно, правда, пообщались… Но с какой стати на Москвина должна была обрушиться неземная любовь к малознакомой женщине, у которой к тому же ребенок от другого мужчины? Он же, помнится, брякнул однажды – в своем фирменном стиле, – что страшнее и опаснее РСП, то есть «разведёнки с прицепом», может быть только РСДРП(б), а именно – Разведёнка С Двумя Растущими Прицепами. Слава богу, хотя бы умолчал о том, что может означать буква «Б»1…

Вот только неясно, почему они продолжают общаться. На прощание Лёня сказал ей, что в постели с ней было удивительно классно, и, может быть, именно эти слова и не позволили Рите окончательно прервать всякий контакт. Хотя она очень ругала сама себя, истово старалась о нем не думать, и вообще приняла решение всю себя посвятить дочери.

Дочь, впрочем, не совсем одобряла рвение матери.

Все началось, когда Рита из лучших побуждений пришла на концерт, в котором Вика принимала участие. Это был обычный школьный концерт, полнейшая самодеятельность, и Риту пустили в здание только потому, что она когда-то сама там училась, и ее фотография до сих пор красовалась на доске почета, ибо Рита по окончании школы умудрилась получить золотую медаль.

Вика пела что-то очень патриотическое, надрывно-скрепное, и Рита испытала острое чувство неловкости, поскольку сама никогда в жизни не выбрала бы для дочери такую песню. Более того, вся атмосфера концерта – актовый зал с малиновым бархатным занавесом, потертый паркет, софиты на сцене – возвращала Риту в ее собственное ученическое прошлое, когда она была солисткой вокально-инструментального ансамбля «Волна». Риту тогда угораздило влюбиться в автора песен, бесконечно депрессивного молодого человека, которому Рита пыталась привить более оптимистичный взгляд на жизнь. Тяжкая это была работа.

Однако голос Вики оказался чистым и звучным, в ноты она попадала без каких-либо затруднений, а главное, чувствовала себя на сцене совершенно свободно.

После концерта Рита поговорила с Викой и предложила ей пойти в музыкальную школу. Сентябрь только начинался, и Рита была уверена, что талантливого ребенка примут в первый класс без проблем. Вика настороженно согласилась, и они отправились на прослушивание.

Все в музыкальной школе очень развлеклись.

– Вступительные испытания проводятся в мае, – терпеливо объясняла секретарь школы. – Вы опоздали, приходите в следующем году, или хотя бы зимой, когда возможен донабор. У нас нет мест!

– Послушайте мою дочь, – твердила Рита. – Ее надо учить, она очень талантлива.

– Все так говорят, – вспылила, наконец, секретарь, которой надоело тратить время на несфатробную мамашу. – Хорошо, если у вас есть запись, оставьте мне, я постараюсь передать преподавателю!

Рита так и не узнала, что вечером секретарь действительно включила видео, и действительно послушала Вику – затем лишь, чтобы продолжить развлекаться и потешаться над людьми, которые даже не знают, когда в музыкальных школах экзамены! А послушав, смеяться перестала. Более того, взяла флешку с записью и отправилась к заведующей отделением эстрадно-джазового вокала.

Через два дня Вику вызвали на прослушивание и зачислили в школу – пока платно, до освобождения бюджетного места. Рита торжествовала.

Ближе к новому году ее торжество сменилось тревогой. Во-первых, Вика продолжала петь песни о России и Москве, и любые попытки матери предложить более современный репертуар встречали спокойный отпор преподавательницы. А во-вторых, эта преподавательница развила бурную активность, включила Вику в ансамбль, и предложила всем родителям срочно купить костюмы для выступления, а потом пришить к этим костюмам стразы. Рита обнаружила себя в десять вечера сидящей на диване в окружении ста крохотных страз, которые надо было пришить. Каждую. К утру.

Тогда она позвонила Москвину. Он от души посмеялся над пердимоноклем, в котором оказалась ответственная мать, и спрогнозировал дальнейшее ухудшение ситуации. Они разговаривали до полуночи, взахлеб, Рита хохотала до слез над рассказами Лёни – и шила.

А вместо концерта она повезла Вику в больницу, потому что у дочери случился приступ аппендицита. Рита впервые в жизни ушла на больничный. Раньше она не позволяла себе такой роскоши, ведь с Викой была няня. Вот только няня попросила повышение зарплаты, а Вика попросила устранить няню, ибо она, Вика, уже чувствовала себя достаточно взрослой. И Рита согласилась.

С тех пор прошло два долгих зимних месяца, и вот теперь, в самую нежную мартовскую пору, Вика слегла с высокой температурой, а Рита вновь оказалась на больничном. Наедине с нежным взглядом кальмарьих глаз.

Телефон завибрировал, возвращая Риту к реальности. Она не сразу поверила, что звонит действительно Москвин.

– Слушай, Архангельская, тебе уже доложили? Кстати, с прошедшим тебя!

– Спасибо. О чем мне должны были доложить? – улыбнулась Рита.

– Ты не могла бы как-нибудь… пораньше вернуться на работу?

– Дорогой мой, но я ведь только со вчерашнего дня сижу дома, окстись!

– Уже целых два дня! – притворно удивился Лёня. – Это много, ты чего? Бери снова няню, и возвращайся на работу.

– Солнышко, вот сразу видно, что ты мужчина, – вздохнула Рита. – А что случилось-то? Я ни за что не поверю, что ты просто по мне соскучился.

– Вот такого ты обо мне мнения, да? – оскорбился Москвин. – Конечно, я по тебе соскучился! А вот по Леонидасу совсем не соскучился.

– О, нет! – расхохоталась Рита. – Неужели он снова нас навестит?

– О, да! Уже приехали.

– Он и кто еще?

– Аудиторы. Какие-то специальные кредитные аудиторы, что бы это ни значило. И мы теперь не можем сами выдать кредит в сто миллионов долларов. Все, что больше тридцати миллионов, надо согласовывать с Австрией.

– Значит, Леонидас победил Бернхарда, забрался в его кресло и решил отомстить нам за «Алое пламя»?

– Ты совершенно права, Архангельская. Ты понимаешь, что тут без тебя никак? Ну вернииись, я все прощууу!

– Слушай, Москвин, это я тебя должна прощать, а не ты меня! – возмутилась Рита.

– Ой, это такие мелочи, в самом деле. Мы сейчас говорим о серьезных вещах!

– Лёнь, мне приятно, что ты так высоко оцениваешь мои профессиональные качества, но я, разумеется, никуда прямо сегодня не вернусь, – сказала Рита. Ей было обидно. «Мелочи»?!

– Значит, бросаешь меня?

– Это ты меня бросил, Москвин. Все, давай, мне пора идти ребенка кормить. Пока!

Она буквально кипела от негодования. Невозможный человек! Как ему удается все перевернуть с ног на голову?! «Я все прощу!» Пусть даже в шутку! Совершенно не смешно!

Преисполнившись праведной ярости, она с такой силой рванула упаковку с макаронами, что те градом разлетелись по всей кухне.

– Сволочь ты, Москвин! – вслух сказала Рита, и еще больше разозлилась – теперь уже на саму себя, – потому что голос ее дрожал от обиды.

Вика еще спала, и Рита сделала то, чего не делала давно: открыла окно на кухне и закурила.

В прошлом году, после майской поездки в Энск, Москвин сначала довольно охотно продолжал встречаться с Ритой – по крайней мере, ей так казалось. После работы они ходили гулять в парк, ели мороженое, Москвин рассказывал о себе, и ничто не предвещало грозы.

В июле он приехал к ней на ужин, был чудесный вечер, Леня вел себя внимательно и ласково, а потом Рита предложила ему остаться на ночь – было уже очень поздно, и она не видела никакого смысла в том, чтобы полусонный Москвин садился за руль и возвращался домой.

Он тут же в формате обвинительного приговора сообщил ей, что она пытается его к себе привязать; что собирается сесть ему на шею вместе с чужим ребенком; что нашла подходящего мужчину и вцепилась в него, как это делают все женщины…

Рита даже не стала комментировать его высказывания. Ей было все понятно, вопросов к нему у нее не оставалось. Она считала, конечно, что сформулировать свое желание прекратить встречи он мог бы и по-другому, не перекладывая вину на саму Риту, но… Где ж найти таких дипломатичных мужчин?

Они не общались примерно неделю. Потом Рита нашла у себя книгу, которую Москвин давал ей почитать. Издание было довольно редкое, а Лёня к книгам относился с уважением. Рита принесла книгу в банк и положила ему на стол, пока он обедал. Москвин, обнаружив, что она заходила, написал ей первым.

И она не смогла не ответить. Почему – она и сама затруднялась объяснить. По официальной версии – потому что ей жаль было терять интересного собеседника.

Рита гордилась тем, что строит свою жизнь так, как хочет, а не в соответствии с общепринятыми стандартами. Она считала себя счастливым человеком, и основа этого счастья как раз и состояла в том, чтобы делать только то, что хочешь. Эта концепция требовала пояснений, поскольку звучала возмутительно: как это – делать, что хочешь? А долг? А обязательства? А ответственность, в конце концов?

Исполнение желаний шло в голове у Риты в комплекте с принятием ответственности за собственный выбор. Она рассуждала так: если мое решение окажется неудачным, то виновата в этом буду только я. Как-нибудь переживу и справлюсь с последствиями. Но по крайней мере, это будет именно мое решение, порожденное моими желаниями.

Я не буду поступать в медицинский институт, как того ждут от меня родители, потому что я не люблю медицину. Мне интересна экономика, поэтому я рискну и попробую сунуться туда, где меня, возможно, не ждут.

Я не стану выходить замуж только потому, что пришло время, или потому, что у меня появился молодой человек. Я не хочу за него замуж, и не пойду. Останусь одна? Возможно, но это мой выбор.

Я знаю, что Москвин меня бросил, но я не хочу рвать с ним отношения, потому что мне с ним интересно. Мне будет больно, но я сама так решила.

– То есть, – снова заговорила она вслух, – я оказалась достаточно благородна для того, чтобы тебя простить, хотя ты фактически послал меня, причем в грубой форме. Ты не можешь не понимать, что поступил по-свински! И при этом ты мне сейчас заявляешь, что это я виновата?!

Совершенно неожиданно для себя самой Рита вдруг разрыдалась. Со словами «я так больше не могу!» она упала на диван и рыдала довольно долго.

Потом в ней проснулась кипучая энергия. Придирчиво изучив свое отражение в зеркале, она достала косметичку и отточенными движениями навела на лице порядок. Волосы она убрала в тугой узел на затылке. В уши вдела длинные серьги. Проверила температуру у крепко спящей Вики и стремительно отправилась на улицу.

Глава 4

В банк дерганой походкой сильно пьющего человека вошел высокий, худой мужчина с глубокими залысинами на породистом немецком лбу. Он явился со свитой – сзади мрачно ступали три джентльмена в шляпах. К ним навстречу, угодливо улыбаясь, уже шел председатель правления ОКБ.

Появление в холле банка самого председателя подчеркивало статус делегации австрийцев. Председатель редко выходил встречать гостей, предпочитая управлять банком из недр своего кабинета, стены которого были обшиты деревом на манер корабельной каюты.

– Здравствуйте, герр Леонидас, здравствуйте, коллеги, – торжественно произнес председатель. – Хорошо ли долетели? Как вам отель? Понравился ли?

– Добрый день, Сергей Кость… стаканч… костян… тинович! – страшно довольный собой, выговорил Леонидас.

– «Сергей Кость» – звучит неплохо, – вполголоса заметил Москвин, стоявший вместе с Марком в двух шагах от председателя.

– Ты когда-нибудь наговоришь себе на увольнение, – еще тише прокомментировал Марк.

– Да это ж не я сказал, а наш куратор, – пожал плечами Москвин.

Председатель бросил на них суровый взгляд:

– Вы прислали мне справки по основным клиентам, как я просил?!..

– Зип файл! – так звонко рявкнул Москвин, как будто снимался в эпизоде «Семнадцати мгновений весны».

Леонидас ощутимо вздрогнул. Казалось, даже правая рука его непроизвольно попыталась взметнуться вверх. Председатель побагровел и полностью развернулся к Лёне.

– Какой еще к чертовой матери зип файл?! – прошипел он.

– Справки по клиентам заархивированы и направлены вам в зип файле, – отчитался Москвин. Он был удивительно похож на персонажа всенародно любимой комедии: «Экзамен для меня всегда праздник, профессор!»

– Ооо, русский Леонидас! – возопил австрийский Леонидас, взяв себя в руки, и устремился к Москвину на всех парах. – На Тверская улица уже нет танки, да?

– На Тверской нет. Хочешь – в Вене на Рингштрасе будут, – дружелюбно предложил Москвин, пожимая протянутую руку. Ладонь австрийца была холодной и потной. Москвин незаметно вытер свои пальцы.

– Я любить твой юмор, – не стал обижаться Леонидас. – Но я тут должен все проверять. Мы поехать до клиент, разный клиент.

– Да, мы подготовили список клиентов, которые могли бы вас заинтересовать, – включился в разговор Марк. – Я представлюсь – директор по корпоративному бизнесу, Марк Оболенский.

– Рад знакомиться, – энергично кивнул Леонидас.

Москвин осторожно принюхался. На этот раз от Леонидаса не пахло алкоголем. Но глаза его были красными, а веки под ними подозрительно набрякли.

– Герр Леонидас, пройдемте на обед, – предложил председатель правления, жестом указывая в сторону выхода из банка. – У нас тут рядом есть совершенно замечательный ресторан.

– Слушай, – тихо сказал Москвин Марку, – я с ними не пойду, мне поработать надо, а ты посмотри, будет ли австрийский Лёнька пить. По-моему, он какое-то время в завязке.

– А если его снова прорвёт? – пробормотал Марк.

– Ему будет плохо, а нам – хорошо, – честно ответил Москвин.

Проводив гостей, он спустился в подвал. Время действительно было обеденное, и внизу почти никто не курил. Только симпатичная блондинка, которую Москвин заметил еще на праздновании восьмого марта, одиноко сидела на скамейке. В руках у нее почему-то было сразу два стакана с кофе.

– Ой, Леонид Владимирович, добрый день! – слегка смущаясь, приветствовала его блондинка. Москвин порылся в памяти, но не смог найти в своем внутреннем каталоге ее имени.

– Совершенно очевидно, что мы знакомы, но я вынужден признаться…

– Нет-нет, вы не обязаны помнить мое имя! – перебила его девушка. Москвин приподнял золотистую бровь. – Я просто ваша поклонница. Вас знают все в банке, вы потрясающе ведете экскурсии! Будете кофе?

– Спасибо, – улыбнулся Москвин. – Скоро потеплеет, сходим по новому маршруту.

– А вы, наверное, всю зиму готовитесь, да? Расскажите, пожалуйста, как вы это делаете? Да, меня зовут Вилена. – Она протянула ему руку, Москвин автоматически пожал ее пальцы.

– Вилена?..

– В честь великого Ленина, да, – с удовольствием подтвердила блондинка.

– Великого?.. – на всякий случай переспросил Лёня, решив, что ослышался.

– В фильме про него говорят – «обыкновенный», но как это звучит! – восторженно улыбнулась Вилена. – Возьмите кофе, пожалуйста!

– Ты серьезно? Ты смотрела этот фильм2?..

– Конечно! Как можно было пропустить такой шедевр! Особенно с моим именем…

Каким-то образом Москвин оказался у себя в кабинете, оделся и вышел вслед за Виленой в мартовскую морось. Весна неумолимо надвигалась на Москву, но холодом веяло еще изрядно, а главное – было мокро и промозгло. Улицы окутал полупрозрачный, насквозь влажный туман, приглушавший звуки и даже, казалось, замедлявший шаги. Москвин и сам не понял, зачем и куда он бредет по этим улицам, таким до боли знакомым, но в то же время практически неузнаваемым в искаженных отражениях невесомой водной взвеси. Звуки – и те казались странными, эхо отскакивало от сырых стен зданий и приземлялось совсем не туда, где инстинктивно готов был ловить его одурманенный мозг случайного прохожего.

Какой-то раздражающий звук бесцеремонно вклинился в их с Виленой плавную беседу. Москвин даже поморщился от того, насколько невовремя этот звук раздался. В тот момент ему меньше всего хотелось слышать звонок собственного телефона.

Пока Леня доставал несчастный аппарат из кармана, магия тумана как будто начала рассеиваться, и он вдруг показался Москвину не влажным и загадочным, а сырым и противным наощупь. В эту секунду прямо перед ним из тумана вынырнула женщина – как будто специально решила броситься ему под ноги.

– Осторожнее надо, – пробормотал он, сходя с тротуара на проезжую часть во избежание столкновения.

– Лёнь, привет, – сказала женщина.

Москвин обернулся и с удивлением узнал Риту.

Что-то в ее образе насторожило Лёню. Наверное, прическу поменяла, подумал он.

– Привет, госпожа Архангельская, – нарочито жизнерадостно сказал он. – Ты решила вернуться на работу?

– Нет, я… – Рита посмотрела на Вилену, потом на Лёню. – Совершенно не собиралась вам мешать.

– Ни в коем случае, – прощебетала Вилена. – Мне пора возвращаться в офис. Леонид Владимирович, спасибо вам за чудесную прогулку и за интереснейшие рассказы!

Она бросила на него прощальный сияющий взгляд и грациозно растворилась в тумане по направлению к банку.

Москвин почесал затылок. Потом посмотрел на Риту.

– Что ты тут делаешь? – спросил Москвин.

– Я не смогла больше сидеть дома, – сказала Рита. – Хотела погулять и с тобой покурить.

Она плакала, вот что, понял Москвин. У нее зареванный вид. Именно это и показалось мне странным.

– Что случилось?

– Да как тебе сказать… ничего особенного. День сурка просто. – Рита чувствовала себя предельно глупо. Зачем она приехала?

– У меня тут тоже каждый день такой, – кивнул Москвин.

– У нас с тобой как будто разное отношение к работе, – пробормотала Рита.

– У меня к этой работе нет никакого отношения. Я ее просто работаю.

– Да, я помню, что вот комсомол для тебя имел смысл, а все остальное – ерунда, – резче, чем ей бы хотелось, сказала Рита.

– Ну, для тебя-то это пустой звук, как я вижу, – ехидно ответил Москвин. – К счастью, есть еще люди, которые действительно меня понимают.

– Вот и общайся с ними! – Рита знала, что вот-вот снова расплачется, и очень хотела поскорее скрыться от внимательного взгляда Лёни.

– Так я и общался, пока ты нам не помешала! – В тоне Москвина появилось явное раздражение. Почему-то его собственное раздражение раздражало его самого. «Вроде не пил», – раздраженно подумал он.

– Это ты про красотку, которая с тобой была? И кто она?

Леонид Владимирович лишь на пару секунд замешкался с ответом, но Рита все заметила: и как взгляд его невольно метнулся в сторону, и как скулы чуть порозовели, а губы дрогнули в едва заметной улыбке.

– Ваша коллега, из бизнеса, – спокойным голосом произнес он, быстро справившись с внезапным смущением. – Разве вы не знакомы?

– У нас большой банк, я не со всеми клиентскими менеджерами знакома лично, – как можно сдержаннее сказала Рита.

– Она в нефтянке, – уточнил Москвин.

– А, ну это не просто элита, а экстра-элитарные звезды, – понимающе кивнула Рита. – Голубые фишки среди банкиров. У меня нет клиентов из этой отрасли. У меня все больше машиностроение да металлургия. И что у вас с ней?

– В каком смысле? – На этот раз Москвин уже ощутимо покраснел.

– Роман, как я понимаю?

– Нет у меня никакого романа, – фыркнул Москвин. – Роман – это когда у всех тужур. А я точно знаю, что все неприятности начинаются с тужура.

– Но она тебе понравилась, – констатировала Рита.

– Слушай, мы разговаривали о неизбежности мировой революции. Не упоминали тужур. Если уж тебе так интересно.

– Не особенно, – пожала плечами Рита. – Ладно, я рада была тебя видеть. Ты совсем замерз, наверное. Иди уже в офис.

– Да, сыренько тут. А ты сейчас куда?

– Да погуляю еще.

– Ты сама замерзнешь!

– Москвин, иди, пожалуйста. Я буду резво ходить и не замерзну.

Повинуясь непонятному инстинкту, она привстала на цыпочки, быстро обняла его за шею и поцеловала в щеку.

Аромат его кожи, шарф, пахнущий его одеколоном, его теплое дыхание стали пряными приправами к влажному весеннему воздуху. Рита прерывисто вздохнула, пытаясь справиться с волнением. Несмотря на мартовскую прохладу, ей моментально стало жарко. Не желая демонстрировать Москвину всю силу его влияния, Рита поспешно развернулась и излишне быстрым шагом направилась к метро.

Глава 5

В офисе Банка современных технологий было невыносимо душно. Судя по названию, банк должен был бы легко справляться с технологическими вызовами, но до сих пор система кондиционирования побеждала в изнурительном соревновании с инженерами банка, отказываясь выполнять свои функции.