Фиби

Фиби заметалась от одного окна к другому, как птица в клетке, которую он построил специально для неё. Высокие стрельчатые проёмы были затянуты не стеклом — магической плёнкой, непроницаемой для пальцев, ногтей, даже для её отчаяния.

— Итак, давай проясним ситуацию, — произнёл он, не повышая голоса. В тишине лаборатории каждое слово звучало как приговор, вынесенный загодя. Он хлопнул в ладони — резко, сухо, как выстрел — и качнулся в кресле, позволив себе эту мальчишескую раскачку. — Ты попала в этот мир, «по твоему утверждению», через товарный поезд.

Он сделал паузу, наслаждаясь её отражением в матовом стекле — тёмная фигурка на фоне голубоватого магического света. При этом ты не помнишь, как там оказалась, и не соображаешь, где находишься. Вдобавок, резус-фактор твоей крови — нулевой, что делает тебя очень лёгкой жертвой для наших врагов.

Он поднялся с кресла и медленно, по-кошачьи бесшумно, прошёлся вдоль стеллажей с заспиртованными образцами. Стекло банок тускло поблёскивало в полумраке, а внутри плавали органы — чьи-то сердца, чьи-то глаза, чьи-то сорванные голосовые связки.

— У тебя остаётся два варианта, — продолжил он, остановившись напротив неё, но на почтительном расстоянии. — Первый — я тебя отпускаю. Но факт того, что ты остаёшься живой, крайне маловероятен. Ты не обучена, не вооружена, даже не понимаешь правил этой игры. Скорее всего, ты станешь едой для какого-нибудь монстра. Медленной едой.

Фиби вцепилась в подоконник, подтянулась и забралась на него с ногами, будто высота могла её спасти. Она пыталась нащупать ручку — хоть какую-нибудь щель, защёлку, намёк на открывание. Но гладкая поверхность не поддавалась. Ни ручек, ни замков, ни единой трещины.

— И второй, — сказал Мефисто, чуть наклонив голову и наблюдая за её бесплодными попытками с научным интересом. — Ты остаёшься здесь, под моим присмотром. И тебе ничего не угрожает. Тепло, сыто, безопасно. Всего лишь маленькая плата за твою жизнь.

Фиби дёрнула оконную раму в последний раз, с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Затем резко обернулась, прижавшись спиной к холодной поверхности, и выкрикнула ему в лицо:

— ПОШЁЛ К ЧЁРТУ!

В лаборатории повисла тишина. Даже заспиртованные органы, казалось, замерли в своих банках. Мефисто замер тоже — на секунду, не больше. Потом обиженно выдохнул, как учитель, которому нагрубил нерадивый ученик, и медленно встал с кресла.

— Фиби, Фиби, — протянул он, разводя руками, — ты же в гостях. А сбегает от такого душевного собеседника, как я, дорогого стоит. — Он потянулся к вороту халата и распахнул его. Из-под белой ткани, из-за спины, стали выползать щупальца — сначала одно, потом три, потом все шесть. Они скользили по воздуху, влажные и живые, отбрасывая длинные тени на стены.

Одно щупальце обвило её за талию, мягко, но неумолимо. Второе — за лодыжки, третье — за запястья. Она дёрнулась, попыталась ударить ногой, но конечности уже были скованы, как стальными браслетами. Щупальца притянули её к Мефисто так, что она упиралась спиной и затылком в его грудь.

Девушка судорожно дышала, грудная клетка ходила ходуном. Она подняла взгляд на его демоническое лицо, и сердце забилось чаще — не только от страха. В этом лице было что-то гипнотическое: острые скулы, тонкие губы, и глаза — тёмные, бездонные, с одним чёрным белком, который пульсировал в такт её панике.

Мефисто улыбался. Зловеще, абсолютно спокойно, как смотрят на муравья перед тем, как накрыть его лупой. Он приподнял её лицо за подбородок — два пальца легли на кожу, холодные, как лезвие скальпеля, хранившегося в морге. Она не могла отвернуться. Он зафиксировал её взгляд и дал понять без слов, кто здесь главный. Только он.

— Какой вариант ты выберешь? — спросил он, и голос его был почти ласковым. Таким голосом говорят с детьми перед сном или с пациентами перед наркозом.

— Я… я… — выдавила Фиби. Губы не слушались, язык прилипал к нёбу. Она хотела сказать «пошёл ты», хотела плюнуть ему в лицо, хотела вырваться — но тело отказывалось подчиняться. Слово застряло в горле колючим комком.

Мефисто тихо рассмеялся — негромко, почти нежно, как смеются над неуклюжим котёнком. Потом щупальца исчезли так же внезапно, как появились. Фиби рухнула на пол, больно ударившись копчиком, и осталась сидеть, растерянно моргая.

— Разумеется, ты выбрала второй вариант, — сказал он, отходя к столу с медицинскими инструментами. В голосе его звучало удовлетворение. Он провёл пальцем по стальным лоткам, выбирая нужное: пинцеты, зажимы, пробирки, шприцы.

— Сейчас будет немного… — начал он, взяв шприц с тонкой, почти невидимой иглой. Он покрутил его между пальцами с ловкостью фокусника, проверяя, нет ли пузырьков. Игла блеснула в свете магических ламп, и Фиби инстинктивно отползла назад, пока не упёрлась спиной в ножку стола.

— Ты у меня уже брал кровь, придурок! — выкрикнула она, медленно поднимаясь с пола. Она потирала ушибленное запястье, и её взгляд пылал ненавистью — такой чистой, первобытной, что даже Мефисто на мгновение замер. — Чего тебе ещё надо?

Он снова обиженно выдохнул, поворачиваясь к ней всем корпусом, но его глаза — один нормальный, другой с чёрным белком — продолжали светиться холодным любопытством. Словно она была не врагом, а особенно занятным экземпляром в его коллекции.

— Фиби, ты же умная девочка, — сказал он, делая шаг вперёд. Потом ещё один. — Неужели непонятно? Такая кровь, как твоя — нулевой резус в этом мире — это не просто редкость. Это ключ. Топливо. Валюта. Я беру твою кровь, чтобы другие не взяли тебя целиком. Логично?

Он приблизился почти вплотную, но не коснулся. Запах от него шёл странный — стерильный, с примесью дыма и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного. Фиби инстинктивно отшатнулась — и спина её упёрлась в край операционного стола. Ловушка захлопнулась.

— Не подходи, — прошептала она, а потом громче, срываясь на крик: — Я сказала — не подходи!

Мефисто остановился в сантиметре от неё. Она чувствовала его дыхание — холодное, как сквозняк из морга. Он наклонил голову набок, как собака, прислушивающаяся к незнакомому звуку, и его щупальца снова вырвались из-под халата — мягко, но жестко фиксируя её за плечи. Она дёрнулась, но хватка была мёртвой.

— Ай-ай-ай, какие громкие слова для той, кто даже окно открыть не может, — прошептал он, и в этом шёпоте не было злобы. Было удовольствие. Чистое, хищное удовольствие от процесса. Он провёл кончиком шприца по её предплечью, слегка надавливая, оставляя белую полоску на коже. — Ты уже моя, дорогая. С того самого момента, как твой нулевой резус запахло в этом городе.

Фиби дёрнулась снова, но щупальца только крепче сжались — до хруста в суставах, до звёздочек перед глазами. — Отпусти, тварь! — выкрикнула она, не в силах сдерживать слёзы ярости. — Я не игрушка! Я не расходный материал! Я…

Мефисто тихо рассмеялся — коротко, горько, почти по-человечески. — О, нет, ты гораздо лучше, — сказал он, вкалывая иглу аккуратно, почти ласково, в вену на сгибе её локтя. Фиби вздрогнула, но не закричала — только закусила губу до крови. — Игрушки ломаются. А ты — расходный материал с характером. Такие живут дольше. Иногда.

Он начал набирать кровь в шприц, медленно, наблюдая, как тёмная, почти чёрная жидкость заполняет прозрачный цилиндр. Она сворачивалась тут же, превращаясь в желеобразные сгустки, и Мефисто смотрел на это с неподдельным восхищением.

— Видишь, как быстро сворачивается? — спросил он, будто она была его ассистентом на лекции. — Даже не верится, что такая вкусная девочка до сих пор жива. Твоя кровь — это наркотик для низших демонов. Ты — ходячая конфета, Фиби. В прямом смысле.

— Когда я выберусь… — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Дыхание сбилось, на лбу выступила испарина. — Я тебя…

— Что? — перебил Мефисто, вытаскивая иглу и зажимая ранку ваткой, пропитанной чем-то жгучим. Щупальца не отпускали, но давление чуть ослабло — видимо, он решил, что угроза миновала. — Убьёшь? Сожжёшь? — Он отставил шприц в сторону, на стерильный лоток, и медленно, демонстративно провёл пальцем по её нижней губе. — Для начала тебе нужно чем-то питаться. Например, своими зубками.

Не успела она осознать угрозу, как его большие пальцы раздвинули ей губы — грубо, без церемоний. Он заглянул в рот, как заглядывают в пасть лошади перед покупкой, и его лицо приняло притворно-озабоченное выражение.

— Так-так… — протянул он, поворачивая её голову из стороны в сторону. — Второй резец слева немного шатается. Клыки острые, но молочные ещё. Бедняжка. — Он вздохнул с притворной грустью, и в этом вздохе было столько фальшивого сочувствия, что Фиби захотелось его ударить. — Тебя даже нормально съесть жалко. Ты даже не дойдёшь до десерта.

Фиби попыталась укусить его палец — резко, со всей силы, но он отдёрнул руку за секунду до того, как зубы сомкнулись. Рефлексы у него были сверхъестественные. Он засмеялся — коротко, каркающе, и вытер свои пальцы о воротник её собственной рубашки.

— Иди к чёрту! — выплюнула она, когда щупальца наконец исчезли и она осела на пол, обессиленная и дрожащая.

Мефисто уже стоял у стола, помешивая колбу с её кровью стеклянной палочкой. Он не обернулся, когда ответил:

— Уже был. Скучно. — Пауза. Он поднёс колбу к свету, полюбовался игрой сгустков. — А с тобой хотя бы весело. — Затем поставил колбу на место, взял планшет и начал что-то помечать, не глядя на неё. — Приходи завтра. Натощак. И почисти зубы перед визитом — не позорь меня перед коллегами. Дверь, кстати, справа. Если сможешь её найти.

Глава Шестая. Фиби.

В лаборатории было темно и тихо. Фиби лежала на холодном металлическом столе, прикрытая тонкой простыней, которую кто-то (вероятно, сам Мефисто) накинул на неё почти заботливо. Голова гудела, во рту был привкус железа, а на месте укола на сгибе локтя алела маленькая точка, окружённая синяком.

Она медленно села, оглядываясь.

Лаборатория выглядела как помесь операционной и алхимической мастерской: стеклянные колбы с мутными жидкостями, хирургические инструменты, разложенные в идеальном порядке, старые книги в кожаных переплётах, стопки исписанных тонким почерком листов. Воздух пах озоном, сушёными травами и чем-то сладковато-гнилостным — тем самым запахом, который уже начинал ассоциироваться у неё с Мефисто.

И никого.

Фиби спустила ноги со стола. Пол был каменным, холодным, но не таким ледяным, как в коридоре — видимо, здесь работала какая-то магическая система отопления. Она сделала несколько шагов к двери, ожидая, что её схватят, что из темноты вынырнут щупальца, что раздастся его насмешливый голос.

Тишина.

Только где-то далеко, за толстыми стенами, мерно гудело что-то большое — возможно, механизмы, возможно, само это место дышало.

Он ушёл.

Или сделал вид, что ушёл.

Или проверяет её.

Но выбора не было.

Фиби толкнула дверь — старые деревянные двухстворчатые створки, окованные почерневшей бронзой, поддались с протяжным скрипом. Коридор за ними тонул в полумраке. Сводчатый потолок терялся где-то в вышине, стены были сложены из грубого тёмного камня, а факелы в железных кронштейнах горели каким-то странным зелёным пламенем — без дыма, без тепла, словно само пламя было муляжом, миражом.

Бежать.

Она побежала. Босиком, в той же одежде, в какой её сюда притащили — лёгкие джинсы, тонкая футболка, носки, которые уже промокли от холодного камня. Коридор петлял, иногда раздваивался, иногда нырял под низкие арки, и Фиби просто выбирала первый попавшийся поворот, не думая, куда он ведёт.

Лишь бы подальше от лаборатории.

Лишь бы подальше от него.

Коридор внезапно расширился, превратившись в галерею. Слева и справа через равные промежутки простирались высокие арочные окна, залитые холодным, неживым светом. Фиби, задыхаясь, остановилась, уперевшись руками в колени. Сердце колотилось где-то в горле.

— Выдохни, — прошептала она себе. — Просто выдохни.

Она выпрямилась и пошла медленнее, разглядывая окна. Ни рам, ни стёкол, скорее — толстые прозрачные пластины, впаянные в камень. За ними — пустота.

Она подошла к первому окну, прислонилась лбом к холодной поверхности, пытаясь разглядеть хоть что-то. Где-то далеко внизу — далеко-далеко, настолько, что захватывало дух, — что-то мерцало. Огни. Тысячи крошечных огоньков, как звёзды, упавшие на землю. Город. Под ней был город.

Но не её город.

Не тот, который она знала.

— Где я, чёрт возьми… — прошептала Фиби, и голос её дрогнул.

Она пошла дальше. Второе окно, третье, четвёртое — везде одна и та же картина: бездна, в которой на огромной глубине копошится чужой мир. Пятое окно. Шестое.

А в конце галереи — тупик.

Гладкая каменная стена без дверей, без окон, без намёка на проход. Фиби подошла к ней, провела руками по швам кладки, надеясь найти потайной рычаг, кнопку, хоть что-то. Ничего.

Она развернулась.

Вход в лабораторию остался где-то далеко позади, за несколькими поворотами. А здесь — только окна. Шесть арочных исполинов, за которыми — бездна.

Выхода нет.

Фиби медленно опустилась на колени посреди галереи, обхватив себя руками. Страх накатил волной — горячей, липкой, парализующей. Она вдруг поняла, что дрожит не от холода. Зубы выбивали дробь, по щекам текли слёзы, которых она не замечала.

— Нет, нет, нет…

Она заставила себя встать. Слёзы — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не здесь. Не сейчас.

Окна.

Да, окна. Может быть, одно из них открывается. В конце концов, это не тюрьма — здесь явно кто-то живёт, здесь есть воздух, а значит, должна быть вентиляция. Должен быть выход.

Она подбежала к ближайшему окну, вскочила на широкий каменный подоконник, принялась шарить руками по краям прозрачной панели. Ни ручки. Ни щели. Ни замка. Стекло — если это было стекло — казалось монолитным, впаянным в камень намертво.

Тогда — сломать? Разбить?

Фиби огляделась в поисках чего-нибудь тяжёлого. Ничего. Только стены, только пол, только пустота за окном.

Стучать? Кричать?

Бесполезно. Бездна не ответит.

Она перебралась к следующему окну. То же самое. К третьему. Четвёртому.

С каждым разом отчаяние нарастало. Она уже не шла — она бежала от окна к окну, как зверёк в колесе, как та самая мышка, которую когда-то Мефисто называл её прототипом. Пятое окно. Шестое. Тупик.

Она развернулась и побежала обратно. Шестое. Пятое. Четвёртое.

Коридор — вход в лабораторию — тупик. Коридор — вход в лабораторию — тупик.

— НЕТ! — крик вырвался из груди сам собой, и эхо заметалось по галерее, повторяя: «Нет... нет... нет...»

Фиби забралась на подоконник шестого окна, того, что ближе всего к тупику, вцепилась пальцами в невидимый край, встала на цыпочки, пытаясь разглядеть что-то наверху. Может быть, люк? Может быть, там, под сводами, есть проход? Но потолок уходил вверх, и даже зелёный свет факелов не добивал до него.

Она опустила взгляд в окно.

И замерла.

Внизу, прямо под её ногами, была не земля. Не было ни улиц, ни крыш, ни даже той далёкой россыпи огней, которую она видела раньше. Прямо внизу — насколько хватало глаз, до самого горизонта, перевёрнутого и чужого, — простиралась пустота. Чёрная, бесконечная, живая. Она дышала. Она смотрела. Она ждала.

Бездна.

Фиби вскрикнула — коротко, по-звериному, от страха, который невозможно перебороть, — и отшатнулась от окна, теряя равновесие. Она поскользнулась на гладком камне, взмахнула руками, на секунду представив, как летит вниз, в эту чёрную пасть…

И в тот же миг её талия, запястья и лодыжки оказались стянуты чем-то тёплым, влажным, неумолимым.

Щупальца.

Она даже не услышала, как он подошёл. Не уловила шагов, не почувствовала его присутствия — только этот внезапный захват, мягкий и в то же время стальной. Её дёрнули назад, с подоконника, и потащили по воздуху — быстро, бесцеремонно, не обращая внимания на её отчаянное сопротивление.

— ПУСТИ! ОТПУСТИ МЕНЯ, СВОЛОЧЬ!

Она билась в хватке щупалец, царапала их, пыталась укусить — но они были упругими, жилистыми, словно покрытыми очень тонкой, но невероятно прочной кожей. В ответ на её попытки они только сжимались чуть сильнее, не больно, но так, чтобы любое движение требовало усилий.

Коридор промелькнул перед глазами. Поворот. Ещё поворот. И вот она снова в лаборатории — знакомая обстановка, странные приборы, стеллажи с книгами, и посреди всего этого — Мефисто.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с таким видом, будто ждал, когда ребёнок наиграется и вернётся домой. Щупальца опустили Фиби на пол — небрежно, как вещь, но не бросили. Одно осталось обвитым вокруг её талии, второе — вокруг щиколоток.

— Ну и зачем ты это сделала? — спросил он спокойно, почти буднично. — Только разбудила весь дом. И себя разволновала. И меня — представляешь? — тоже.

Фиби стояла на подкашивающихся ногах, глядя на него снизу вверх. Губы её дрожали, но она сжала их в нитку, чтобы не разреветься при нём. Не доставит ему такого удовольствия.

— Что… — голос сорвался. Она прокашлялась, сглотнула горькую слюну. — Что здесь происходит? ГДЕ МЫ? ГДЕ Я?

Мефисто выдержал паузу. Его тёмные глаза скользнули по её лицу — по осунувшимся щекам, по красным векам, по дрожащим пальцам, сжатым в кулаки. Что-то в его взгляде неуловимо изменилось. Не смягчилось — это слово не подходило такому, как он, — но стало… внимательнее. Как у врача, который наконец услышал настоящий симптом.

— Хороший вопрос, — сказал он после долгого молчания. — Если бы ты задала его раньше — часов пять назад, не вскакивая с моего стола, как ошпаренная, и не устраивая мне забег по крылу, — мы бы сэкономили кучу времени. И нервов. В основном моих.

Он развернулся и пошёл к столу с инструментами, щупальца потянули Фиби за ним — не спрашивая её согласия. Она споткнулась о собственную ногу, но не упала: хватка удержала.

— Садись, — Мефисто указал на стул — нормальный стул, деревянный, с высокой спинкой, стоящий у одного из стеллажей. — И перестань трястись. Я не кусаюсь. Ну, почти.

— Я не сяду, пока ты мне не объяснишь, — выдавила Фиби, хотя щупальца уже мягко, но настойчиво подталкивали её к стулу.

— Сядешь, — поправил он её с лёгкой улыбкой, от которой становилось не по себе. — Потому что стоять ты сейчас не можешь — ноги не держат. Потому что у тебя начинается истерика, которую я, к твоему сведению, терпеть не могу. И потому что… — он наклонился к ней, заглядывая в глаза с расстояния вытянутой руки, — …тебе правда страшно. И я это вижу. А когда человеку страшно, он или дерётся, или слушает. Ты уже пробовала драться. Не помогло. Попробуй послушать.

Щупальца убрались.

Фиби постояла секунду, покачиваясь, а потом медленно опустилась на стул — потому что он был прав. Ноги действительно не держали. Ладони дрожали, дыхание всё ещё было рваным, и перед глазами время от времени плыли тёмные круги.

Она подняла на него взгляд — усталый, злой, испуганный, но уже не такой дикий.

— Объясняй, — сказала она тихо. — И без своих игр. Просто. Прямо. Что это за место? Кто ты такой на самом деле? И почему я здесь?

Мефисто выпрямился, опёрся бедром о край стола и скрестил руки на груди. Его лицо на мгновение стало серьёзным — по-настоящему, без той наигранной обиженности и притворного дружелюбия, которыми он прикрывался раньше.

— Что ж, — начал он. — Пристегнись, Фиби. Разговор будет долгий. И неприятный. По крайней мере — для тебя.

Он щёлкнул пальцами, и зелёное пламя в лабораторных светильниках вспыхнуло ярче, разгоняя тени по углам.

— Во-первых, это не твой мир. Ты это уже поняла, я думаю. Во-вторых, это даже не параллельная реальность в том смысле, который вкладывают в это слово земляне. Это… — он запнулся, подбирая слово, — …свалка. Место, куда падает то, что не нужно ни одному из миров. Осколки. Обломки. Забытые вещи. И иногда — забытые люди.

Фиби вцепилась в подлокотники стула, побелевшими костяшками.

— Свалка?

— Ну да. Только с претензией на величие. — Мефисто махнул рукой в сторону двери, за которой была галерея с окнами в бездну. — Видела огни внизу? Это Нефелион. Город, который стоит прямо над пропастью. Буквально — над ней. Его нижние уровни уходят глубоко вниз, так глубоко, что никто не знает, есть ли у них дно. А верхние — вот они, эти окна. Мы с тобой сейчас в так называемой Цитадели. Главной башне. Личной резиденции Нергала, нашего всемилостивейшего повелителя, по совместительству — самого опасного существа в этом измерении.

Он произнёс это так, будто рассказывал о погоде: «сегодня дождь, завтра солнце, самый опасный повелитель».

— Нергал? — переспросила Фиби. — Кто он?

Мефисто улыбнулся — одной стороной рта, криво и почти грустно.

— Тот, кому я служу. Тот, кто держит в кулаке этот город, его жителей, его законы. И тот, кто — если узнает о тебе, — не станет церемониться. Нулевой резус-фактор, помнишь? Для нас это не просто медицинский курьёз. Это… как бы тебе объяснить… Ты — кусок хлеба, который упал маслом вниз, в комнате, полной голодных собак. Только собаки здесь — не собаки, а твари из глубин. И Нергал — их пастух.

Фиби передёрнуло.

— Зачем я ему? Если он такой могущественный… на кой чёрт ему какой-то человек с нулевым резусом?

— Ах, — Мефисто приложил руку к груди, изображая сердечную боль, — как больно слышать «на кой чёрт». Ты даже не представляешь свою ценность, Фиби. Нулевой резус — это чистый лист. Это сосуд, который можно заполнить чем угодно. Энергией, силой, проклятием — чем угодно. Обычные люди — они как грязные стаканы, в них уже что-то было. А ты — стерильная пробирка. И Нергал коллекционирует такие пробирки. Для своих экспериментов.

Он сделал шаг к ней, наклонился, опираясь руками на подлокотники стула, нависая над Фиби, как потолок, который вот-вот рухнет.

— Но ты спросила не только «где мы», но и «что здесь происходит». А это уже интереснее. Здесь происходит, Фиби, конец. По крайней мере — конец того, что называют старым порядком. Нергал готовит что-то большое. Я не знаю — что именно. Он не посвящает меня во все детали. А я, в свою очередь, — он чуть отстранился, в его глазах мелькнуло что-то живое, почти человеческое, — не хочу, чтобы ты стала частью этого «большого».

— С каких это пор ты заботишься о людях? — прошептала Фиби, глядя ему прямо в глаза. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё — недоверие, да, но и странное, неуместное любопытство.

— О людях? — Мефисто выпрямился и рассмеялся — тихо, безрадостно. — Никогда. Я забочусь о равновесии. А ты — гирька на чаше весов. И моя задача — сделать так, чтобы чаша не перевернулась. Пока что.

Он отошёл к столу, взял со стола какой-то амулет — маленький, тускло мерцающий камень в оплёте из чёрного серебра — и сжал его в кулаке.

— Тебе нельзя отсюда выходить, — сказал он уже другим голосом — усталым, почти без интонаций. — Не потому, что я злой. А потому, что за дверями этой лаборатории — даже не бездна за окнами. Там хуже. Там Нергал, его приспешники, его законы, его охота. Ты продержишься там… — он прикинул что-то в уме, — …минут десять. Пятнадцать, если будешь очень аккуратно бегать. А потом тебя поймают. И ты станешь либо едой, либо… ингредиентом. Я предпочитаю первое. Второе — слишком долго и больно.

Фиби молчала. Слёзы высохли на щеках, оставив после себя солёную корку. Вместо ужаса в груди разрасталась тяжёлая, холодная пустота — понимание того, что выхода нет. Реально нет. Не потому, что он врёт или манипулирует. А потому, что так и есть.

— И что теперь? — спросила она чужим голосом. — Я буду твоей пленницей? Сидеть здесь до конца своей… до конца?

— Пленницей, — повторил Мефисто, как будто пробуя слово на вкус. — Не нравится мне это слово. Скажем так — гостьей. С принудительным проживанием. Но — и это важно, Фиби, слушай внимательно — не безнадёжной гостьей. У меня есть план. Не спрашивай какой — пока не время. Но он есть. И для этого плана ты нужна живой, целой и вменяемой. Поэтому — никаких побегов. Никаких прогулок по галерее. И уж тем более — никаких попыток разбить окна в бездну. Поняла?

Он подошёл к ней и протянул руку — ладонью вверх. Жест, который можно было истолковать как помощь, как примирение, как ловушку — всё сразу.