Любовь на кончиках пальцев

Михаил Апостол

Любовь на кончиках пальцев

Глава 1: Идеальный френч и неидеальная жизнь

Запах в салоне «Nail Nirvana» всегда был одинаковым: смесь едкого метилметакрилата, свежемолотого кофе «арабика-робуста 80/20» и едва уловимого аромата дорогих духов, которые клиентки оставляли за собой, как шлейф несбывшихся обещаний. Для Светы этот запах был запахом контроля. Когда она брала в руки пушер или включала аппарат для маникюра, хаос внешнего мира — с его неоплаченными счетами, невнятными сообщениями в мессенджерах и экзистенциальным кризисом приближающегося тридцатилетия — послушно затихал.

Здесь, за столом №3, мир сужался до десяти ногтевых пластин. Здесь она была богом, хирургом и психотерапевтом в одном лице. Она могла исправить архитектуру, замаскировать трещины и создать иллюзию совершенства там, где природа явно схалтурила. Жаль только, что в жизни нельзя было просто спилить всё лишнее фрезой «пламя» и покрыть сверху ровным слоем самовыравнивающегося топа.

— Светик, ну ты посмотри на это, — Маргарита, клиентка на 10:00, трагически взмахнула руками, едва не опрокинув подставку для кистей. — Это же не просто заусенец. Это символ моего падения. Я вчера сорвалась и залезла в его соцсети. Снова.

Света вздохнула, привычно натягивая маску и включая вытяжку. Гул мотора заполнил пространство, создавая уютный белый шум.

— И что мы там увидели, Рита? — Света аккуратно взяла руку клиентки. Пальцы Риты были тонкими, аристократичными, но кожа вокруг ногтей была безжалостно обкусана. Жертва тревоги.

— Новую, — выплюнула Рита, как будто это было название редкого вида паразита. — У неё ногти, Света. Такие... неоново-розовые. Понимаешь? Квадрат! В наше-то время! И он лайкнул это. Человека, который носит кислотный розовый квадрат в тридцать два года! Я хочу, чтобы ты сделала мне что-то такое... Чтобы он понял, какую глубину он потерял. Сделай мне «френч», но такой, чтобы в нём была драма. Чтобы это было как... как у Ренаты Литвиновой, если бы она работала в разведке.

Света улыбнулась под маской. Это был классический запрос. В мире маникюра «сделайте мне так, чтобы он пожалел» занимал второе место после «сделайте что-нибудь на ваш вкус, но только не это, не то и не так».

— Рита, драма во френче — это вопрос миллиметров, — серьезно ответила Света, приступая к опилу формы. — Если мы сделаем линию улыбки слишком глубокой, это будет агрессия. Если слишком пологой — безразличие. Давай выберем классический миндаль и «пудровый нюд». Это транслирует: «У меня всё настолько хорошо, что мне даже не нужно ничего доказывать».

— Гениально, — прошептала Рита. — Ты — мой Кант. Мой Ницше с пилочкой 180 грит.

Света начала работу. Вжик-вжик. Вжик-вжик.

В голове у Светы зазвучал голос внутреннего «Квартета И». Знаете, этот мужской коллективный разум, который в их фильмах обсуждает, почему мы делаем то, что делаем.

*«Вот почему так?»* — вопрошал голос Саши. — *«Почему женщина думает, что форма её ногтей может повлиять на когнитивные способности мужчины, который не может запомнить, что она не ест кинзу? Он же не увидит френч. Он увидит... ну, руки. Максимум — цвет. А она вкладывает в этот изгиб смысл всей своей жизни. Это как если бы мы, мужики, выбирали носки, чтобы бывшая поняла: мы осознали свои ошибки в отношениях 2018 года. Глупо? Глупо. Но мы же тоже так делаем, только с машинами или должностями».*

Света отогнала эти мысли. Ей нужно было сосредоточиться на кутикуле. Кутикула не прощала невнимательности. Один неверный поворот фрезы — и пойдет кровь. В маникюре, как и в любви, самое опасное — это когда ты слишком глубоко лезешь в надежде на идеальный результат.

— А Илья вчера заходил, — как бы невзначай бросила Лена, администратор, проходя мимо с чашкой кофе.

Света почувствовала, как рука на мгновение дрогнула. К счастью, фреза в этот момент была выключена.

Илья. Постоянный «не-клиент» их салона. Он владел небольшой мастерской по ремонту винтажных часов в соседнем здании. Иногда он заходил «на кофе», иногда приносил Лене или Свете какие-то мелочи: то зарядку, которую они забыли, то совет по поводу сломавшегося замка.

— И что? — Света постаралась, чтобы голос звучал максимально ровно. — Принес часы?

— Нет, — Лена хитро прищурилась. — Спрашивал, когда у тебя окно. Сказал, что у него «есть что-то, что требует твоего взгляда».

— Наверняка очередная шестеренка, которую он хочет мне показать как пример «идеальной симметрии», — проворчала Света, хотя внутри что-то предательски потеплело.

Илья был странным. В мире Светы, где мужчины обычно делились на «ярких подонков» (которые писали в три часа ночи «спишь?» и исчезали на неделю) и «удобных скучных» (которые планировали поход в кино за месяц и пахли старым трикотажем), Илья не вписывался ни в одну категорию. Он был... прозрачным. В хорошем смысле. Ты всегда знал, где он находится, и при этом он не пытался заполнить собой всё пространство. Он просто присутствовал. И это бесило. Это не давало того самого дофаминового всплеска, к которому Света привыкла.

*«Нет искры»,* — говорил её внутренний голос. — *«Где драма? Где ожидание сообщения до пяти утра с тахикардией? Где это мучительное "почему он не лайкнул мою сторис с бокалом вина"? С Ильей всё слишком понятно. Как с базовым покрытием — надежно, но скучно».*

— Так вот, про этого мерзавца, — Рита вернула Свету к реальности. — Он же мне вчера позвонил. В два часа ночи! И знаешь, что сказал? «Рит, я забыл, как называется тот сериал, который мы смотрели в позапрошлом октябре». Понимаешь? Это же манипуляция чистой воды! Он прощупывает почву. Он проверяет, не удалила ли я его номер.

Света аккуратно наносила дегидратор.

— А ты что?

— А я... я ответила. Сказала название. И добавила: «Надеюсь, ты смотришь его не с той розовоквадратной».

— Рита... — Света вздохнула.

— Знаю! Знаю, что я дура! — Рита почти кричала. — Но это же сильнее меня. Это как... как плохой маникюр. Ты видишь, что он отрос, что он ужасен, что он цепляется за волосы, но ты продолжаешь ходить с ним, потому что привыкла к этому цвету!

Света остановилась и посмотрела Рите в глаза.

— Рит, послушай. Мы сейчас снимем всё старое. Мы зашлифуем все неровности. Мы нанесем новую базу. И твои руки будут выглядеть так, будто никакой «розовоквадратной» в твоей жизни никогда не существовало. Но если ты придешь домой и снова начнешь ковырять свою жизнь, никакой лак не удержится. Гель-лак держится только на здоровой основе. В отношениях так же.

Рита замолчала. В салоне наступила редкая тишина, прерываемая только стрекотом аппарата у соседнего мастера и тихим джазом из колонок.

Света работала быстро и технично. Она любила этот этап — покрытие цветом. Это был момент трансформации. Из чего-то серого и обкусанного рождалось искусство. Она наносила слой нюда, идеально распределяя его у кутикулы. Один мазок, второй, запечатать торцы. В лампу.

Пока Рита держала руку в LED-лампе, Света украдкой взглянула на свой телефон. Экран был пуст. Артур — её «личный сорт героина», мужчина-праздник и мужчина-катастрофа в одном флаконе — не писал уже три дня. После того фееричного свидания в баре, где они обсуждали экзистенциализм и пили текилу, он просто испарился.

*«Он занят»*, — услужливо подсказал мозг.

*«Он умер»*, — с надеждой предположил здравый смысл.

*«Ему просто плевать»*, — отрезала реальность.

Света знала все признаки. Она была экспертом по красным флагам. Если бы за знание психопатов и манипуляторов давали дипломы, у неё бы вся стена была ими увешана. Но знать и делать — это разные вещи. Это как знать, что нельзя срезать кутикулу «под ноль» на сухую, но всё равно делать это, потому что хочется мгновенного результата.

— Готово, — Света нанесла масло для кутикулы и начала легкий массаж рук Риты. — Посмотри.

Рита смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. Идеальный миндаль, безупречный френч — тонкая белая линия, как росчерк пера дорогой ручки. Элегантность, возведенная в абсолют.

— Света... — голос Риты дрогнул. — Я чувствую себя... приличным человеком. Как будто я могу сейчас пойти не в мессенджер к бывшему, а в библиотеку. Или на аукцион.

— Иди лучше в кофейню и купи себе самый большой латте, — улыбнулась Света. — И не трогай телефон этими руками минимум два часа. Красота должна застыть не только на ногтях, но и в голове.

Когда Рита ушла, оставив щедрые чаевые и облако парфюма «Lost Cherry», Света устало откинулась на спинку стула. Спина ныла. Это была плата за то, чтобы делать других красивыми.

В дверях салона колокольчик звякнул, и вошел Илья.

На нем была простая темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, на запястье — те самые винтажные часы, которые он восстанавливал последние полгода. Он выглядел... спокойным. Это было первое слово, которое приходило на ум при виде него. В мире, где все постоянно находились в состоянии легкой (или тяжелой) истерики, Илья казался островком стабильности.

— Привет, — сказал он, подходя к её столу. — Не помешал?

— У меня перерыв пятнадцать минут, — Света начала протирать стол антисептиком. — Лена сказала, у тебя какой-то «взгляд» требовался.

Илья достал из кармана маленькую коробочку. Света внутренне напряглась — не хватало еще, чтобы это было кольцо. Это бы разрушило весь его образ «нормального человека». Но внутри оказалась крошечная деталь, похожая на золотую снежинку.

— Это шестеренка от дамских «Омега» пятидесятых годов, — пояснил он. — Посмотри на насечки. Тебе, как мастеру микро-деталей, должно быть понятно. Там зазубрина, которую почти не видно. Из-за неё механизм спешит на три минуты в сутки. Всего три минуты. В масштабе жизни — ерунда. В масштабе вечности — катастрофа.

Света взяла деталь, поднесла к глазам.

— Ты хочешь, чтобы я её подпилила бафом? — иронично спросила она.

— Нет, я хочу, чтобы ты просто посмотрела, как легко сломать что-то идеальное из-за одной маленькой неточности. И как трудно это потом восстановить.

Света подняла глаза на Илью. Он смотрел на неё не так, как Артур. Взгляд Артура был как прожектор — ослеплял, льстил, заставлял чувствовать себя центром вселенной, но за этим светом была пустота. Взгляд Ильи был как мягкий свет настольной лампы. Он не ослеплял, но при нем было очень удобно читать книгу своей души.

— Ты пришел прочитать мне лекцию о хрупкости бытия на примере швейцарских часов? — спросила Света, чувствуя, как её привычный сарказм срабатывает как защитный механизм.

— Нет, я пришел позвать тебя на обед. Тут открыли новое место с «неправильными» хинкалями. Они утверждают, что в них семнадцать складок вместо девятнадцати, и это делает их бунтарскими. Пойдем?

Света посмотрела на свой телефон. Ни одного уведомления.

*«Если я сейчас пойду с ним, я признаю, что мне нужна эта стабильность. Что я сдаюсь. Что я больше не жду бури»*, — подумала она.

— Семнадцать складок — это серьезный вызов системе, — сказала она вслух. — Дай мне пять минут привести себя в порядок.

Она пошла в подсобку, чтобы вымыть руки и поправить макияж. Глядя на себя в зеркало — уставшие глаза, немного пыли от опила на волосах, — Света подумала о том, что её жизнь сейчас напоминает тот самый «френч», который она сделала Рите. Снаружи — идеальная линия улыбки, аккуратное покрытие, блеск. А под ним — натуральный ноготь, который может быть тонким, слоящимся и очень чувствительным к боли.

Она вышла к Илье, стараясь не думать о том, что Артур может написать именно в тот момент, когда она откусит первую хинкалину.

— Знаешь, — сказала она, когда они вышли на залитую солнцем улицу, — Рита сегодня просила «драму во френче». А я подумала: почему мы всегда ищем драму там, где её не должно быть? Маникюр должен быть просто маникюром. Часы должны просто показывать время.

Илья улыбнулся, придерживая ей дверь.

— Потому что без драмы нам кажется, что мы не живем. Мы путаем покой со скукой, а тревогу — с любовью. Это как с часами: если они не тикают громко, нам кажется, что они стоят. А на самом деле самые точные механизмы работают почти бесшумно.

Они шли по улице, и Света поймала себя на мысли, что ей не хочется доставать телефон. Впервые за долгое время. Это было странное, почти пугающее ощущение. Как будто она сняла тяжелые каблуки и надела удобные кеды. Некрасиво? Возможно. Но зато ноги не болят.

*«Но ведь кеды — это не сексуально»*, — встрял внутренний голос, подозрительно похожий на маму. — *«Мужчина должен хотеть тебя завоевывать, а не водить есть хинкали с семнадцатью складками!»*

Света мысленно заткнула этот голос. Ей было 29 лет. У неё был лучший в городе «аппаратный без режущих инструментов» и худший в городе вкус на мужчин. Возможно, пришло время сменить инструменты.

В хинкальной было шумно и пахло зирой. Они сели у окна. Илья рассказывал о том, как однажды нашел в старых часах любовную записку, спрятанную за задней крышкой. Записка была на французском, и он потратил неделю, чтобы её перевести, только чтобы обнаружить, что там написано: «Не забудь купить масло и хлеб».

— Это самая романтичная история о хлебе, которую я слышала, — засмеялась Света.

И в этот момент её телефон в сумке завибрировал.

Это был он. Артур.

Света почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Тот самый дофаминовый удар. Сердце подпрыгнуло к горлу, ладони мгновенно стали влажными.

Она медленно достала телефон.

«Привет, детка. Скучал. Завтра в 22:00 на нашем месте? Есть разговор».

Мир вокруг хинкальной мгновенно поблек. Голос Ильи стал тише, как будто кто-то привернул регулятор громкости. Вот оно. То самое. «Скучал». «На нашем месте». «Есть разговор». Каждое слово — как крючок, вонзающийся в мягкие ткани.

Света посмотрела на Илью. Он замолчал, внимательно наблюдая за её лицом. Он всё понял. Не нужно было быть мастером часовых механизмов, чтобы увидеть, как в человеке только что переключился какой-то важный тумблер.

— Важные новости? — спокойно спросил он.

— Да... нет... — Света положила телефон экраном вниз на стол. — Так, ерунда. По работе.

Она солгала. И знала, что он знает, что она солгала.

*«Вот он, момент выбора»*, — сказал внутренний голос (теперь это был Слава из «Квартета И», тот, который самый рассудительный). — *«Ты можешь сейчас сказать: "Илья, мне написал один козел, и я, как последняя идиотка, чувствую, что хочу к нему побежать, хотя знаю, что это закончится слезами и сломанным ногтем". Или ты можешь сделать вид, что всё нормально. Что ты взрослая, осознанная женщина. Какую роль выберем сегодня?»*

Света выбрала роль «всё нормально».

— На чем мы остановились? На французском хлебе?

Обед продолжался, но магия была разрушена. Света механически жевала тесто, отвечала невпопад и постоянно чувствовала жжение в сумке, где лежал телефон. Ей хотелось немедленно ответить. Написать что-то ироничное, или холодное, или, наоборот, слишком теплое. Ей хотелось играть.

Илья не давил. Он доел свою порцию, расплатился (не устраивая из этого сцену «я мужчина, я плачу», а просто и естественно) и проводил её обратно до салона.

— Спасибо за обед, — сказала Света у входа. — Было вкусно. И эти семнадцать складок... они действительно ощущаются иначе.

Илья посмотрел на неё — долго, прямо, без осуждения, но с какой-то грустной проницательностью.

— Света, — сказал он, — у каждого механизма есть предел прочности. Если его постоянно заводить слишком сильно, пружина лопнет. Это не драма. Это просто физика.

Он развернулся и ушел к своей мастерской.

Света вернулась в салон. У неё была следующая клиентка на 14:00 — молодая девушка, которая хотела «что-то очень яркое, потому что лето».

Света включила аппарат. Вжик-вжик.

Она смотрела на свои руки. На её ногтях был идеальный прозрачный лак. Никакого цвета. Никакой маскировки. Она видела каждую белую черточку на пластине — следы нехватки витаминов или избытка стресса.

В 14:30 она не выдержала. Пока клиентка выбирала между «неоновым лаймом» и «электрическим синим», Света быстро схватила телефон и напечатала ответ Артуру:

«Буду».

В ту же секунду она почувствовала облегчение. И одновременно — жуткую, сосущую пустоту в животе. Как будто она только что сама, добровольно, засунула палец в работающую фрезу, зная, что будет больно, но не в силах сопротивляться искушению проверить: а вдруг на этот раз не пойдет кровь?

— Светик, а вы мне сделаете дизайн? — спросила девушка-клиентка. — Хочу на безымянном пальце сердце. Но такое... разбитое. Сейчас это модно.

Света посмотрела на неё и горько усмехнулась.

— Сердца — это прошлый сезон, дорогая. Давай лучше нарисуем там часы. Которые показывают без пяти двенадцать. Это гораздо более актуально.

Вечер прошел в тумане. Света работала на автопилоте. Она пилила, мазала, сушила, улыбалась, слушала истории про измены, свекровей и диеты. Это был конвейер женских надежд, упакованных в полимерный материал.

Когда салон закрылся, и Света осталась одна, чтобы провести стерилизацию инструментов, она долго стояла перед сухожаровым шкафом. В нем под воздействием высокой температуры погибало всё живое, что могло быть опасным. Бактерии, вирусы, грибки.

«Жаль, — подумала она, — что нельзя засунуть в сухожар свои мысли. Разогреть их до 180 градусов, чтобы из них выветрилась вся эта дурь, вся эта тяга к саморазрушению».

Она вышла на улицу. Город уже зажигал огни. В окне часовой мастерской всё еще горел свет. Света видела силуэт Ильи — он сидел, низко наклонившись над столом, с лупой, прикрепленной к глазу. Он восстанавливал чье-то время. Медленно, бережно, деталь за деталью.

Света отвернулась и пошла к метро. Завтра ей нужно было сделать еще пять маникюров. А вечером — встретиться с Артуром.

Она знала, что это ошибка. Она знала, что это паттерн. Она знала, что Илья прав насчет пружины.

Но в её кармане лежал телефон, и он был теплым. Или ей просто так казалось.

*«В конце концов»*, — подумала она, заходя в вагон поезда, — *«идеальный френч тем и хорош, что под ним можно скрыть всё, что угодно. Главное — чтобы линия улыбки была ровной. Даже если тебе совсем не хочется улыбаться».*

Света закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Поезд тронулся, унося её в сторону завтрашнего дня, где её ждал идеальный контроль на работе и полный хаос в сердце. Она была мастером своего дела. Она умела придавать форму чему угодно. Кроме собственной жизни.

Глава 2. Любовь по записи

Утро в салоне «Nail-Art Aura» всегда начиналось не с кофе, а с запаха дезинфектора, который въелся в стены настолько, что, казалось, если лизнуть дверную ручку, можно мгновенно излечиться от всех известных науке бактерий. И, возможно, от парочки венерических заболеваний.

Света расставляла флаконы на своей полке. Это был её личный алтарь. База, топ, праймер, палитра из трехсот оттенков красного (которые, по мнению мужчин, абсолютно одинаковы, а по мнению клиенток — «этот слишком вызывающий, а этот слишком депрессивный»). Света любила этот порядок. Здесь, в радиусе шестидесяти сантиметров рабочего стола, она была богом. Она решала, будет ли форма «миндаль» или «мягкий квадрат». Она властвовала над кутикулой. Она знала, что если правильно запечатать торец, то мир, возможно, не развалится еще неделю.

— Привет, Светик. Записывай сразу: мне сегодня «нюд», но такой, чтобы он понял, что я глубокая личность, но при этом доступная для диалога, — в салон впорхнула Лена.

Лена была классическим экземпляром «хронической влюбленности». Она меняла мужчин реже, чем цвет лака, но каждый раз это была драма масштабов Шекспира, если бы Шекспир писал сценарии для сторис в Инстаграме (*Признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ).

Света вздохнула, включая аппарат. Фреза зажужжала, создавая приятный белый шум, который обычно помогал фильтровать поток сознания клиенток. Но Лена была из тех, кто пробивал любую звукоизоляцию.

— Он не звонил три дня, — начала Лена, усаживаясь и протягивая руки. — Как ты думаешь, это тактика?

— Это отсутствие интереса, Лен, — привычно отозвалась Света, аккуратно снимая старое покрытие. Розовая пыль облаком оседала на вытяжке.

— Нет, ты не понимаешь! — Лена подалась вперед, едва не задев лампу. — Мы так гуляли в четверг… Он смотрел на меня. Знаешь, как смотрят на антикварную вазу, которую очень хочется купить, но боишься разбить? Вот так он смотрел. Он явно боится своих чувств. Он чувствует, что я — это ОНО. Та самая. И его это пугает. Масштаб личности, понимаешь? Он просто взял паузу, чтобы переварить этот экзистенциальный шок.

В этот момент от соседнего стола, где Таня делала педикюр постоянной клиентке, раздался кашель. Таня, мастер с двадцатилетним стажем и лицом человека, который видел всё — от грибка до предложения руки и сердца в прямом эфире, — не выдержала:

— Леночка, радость моя, когда мужчина боится своих чувств, он обычно напивается и пишет в три часа ночи: «Спишь?». А когда он не звонит три дня, он либо умер, либо занят кем-то другим, либо просто забыл, как ты выглядишь. И последнее — самое вероятное.

Лена замерла. Её лицо приняло выражение оскорбленной невинности.

— Тань, ты всегда такая приземленная. Где романтика? Где вера в сложность человеческой души? Мужчины — это же не просто набор рефлексов. У них внутри бездна!

— У них внутри — желание поесть, поспать и чтобы им не выносили мозг, — вставила Света, переключая аппарат на реверс. — И если ты в эту схему не вписываешься в данный конкретный момент, бездна закрывается на техобслуживание.

— Вот! — Лена торжествующе подняла палец. — «Закрывается на техобслуживание»! Это же идеальная метафора. Он сейчас в ремонте. Его прошлая девушка, эта стерва Оксана, она же его просто выпотрошила. Он мне рассказывал. Она требовала от него… — Лена сделала паузу для пущего эффекта, — …внимания! Представляешь? Каждый день!

— Какое кощунство, — пробормотала Света, работая пушером. — Требовать внимания от человека, с которым ты состоишь в отношениях. Поразительная наглость.

— Света, ты иронизируешь, а я чувствую его боль через экран смартфона. Он выложил сторис с грустной песней. «The Weeknd», понимаешь? Это же манифест одиночества. Он сигнализирует мне: «Лена, я в депрессии, спаси меня, но не подходи близко, потому что я ранен».

Света остановила аппарат и посмотрела Лене прямо в глаза.

— Лен, давай разберем по пунктам в стиле «Квартета И». Вот сидят четверо мужиков в офисе. Один говорит: «Я не звоню Лене три дня». Второй спрашивает: «Почему? Забыл?». А первый отвечает: «Нет, я просто жду, когда она спасет меня своим молчанием, пока я слушаю The Weeknd и рефлексирую над своей раненой душой». Ты сама в это веришь?

— Ну… звучит логично, — неуверенно произнесла Лена.

— Нет, — отрезала Света. — На самом деле это выглядит так:

Первый: «Слушай, а что там та блондинка с маникюром?»

Второй: «Какая? А, Лена. Да фиг знает. Вроде нормальная, но какая-то… сложная. Всё время ищет подтекст. Я ей смайлик отправил, она мне — эссе на три страницы о векторе наших отношений».

Третий: «И что ты?»

Второй: «Да ничего. Поиграл в приставку и уснул. А потом как-то неудобно стало звонить, три дня прошло. Забью, наверное».

Лена помолчала. В салоне на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только шипением кофемашины в углу.

— Ты сейчас разрушила мою систему ценностей, — тихо сказала Лена. — Ты хочешь сказать, что я для него — просто «сложная блондинка», а не судьбоносная встреча?

— Я хочу сказать, — Света снова взялась за пилочку, — что мы, женщины, профессиональные декораторы реальности. Мы берем голый бетон мужского равнодушия и обклеиваем его обоями со сложным принтом «он просто боится близости». Мы расставляем там мебель из «его тяжелого детства» и вешаем шторы «он на самом деле глубокий человек». А потом заходим в эту комнату, садимся на табуретку и удивляемся, почему здесь так холодно и воняет плесенью. А всё потому, что это, блин, подвал, Лен. Обычный подвал.

— Жестко ты её, — шепнула Таня, когда Лена ушла мыть руки.

— Зато честно, — Света вытерла стол. — У меня сегодня сеанс экзорцизма, а не маникюра. Салон — это же исповедальня. Только вместо батюшки — баба с лампой, а вместо грехов — отслойки геля.

***

К обеду салон наполнился гулом. Пришла Ира — бизнес-леди, которая всегда опаздывала на пятнадцать минут и требовала сделать «всё быстро и дорого». Следом за ней — Катя, студентка, которая копила на ногти, экономя на обедах, и выбирала дизайн так мучительно, будто это была татуировка на лице.

Света работала механически, но её мозг продолжал крутить утренний диалог. Почему она так легко раздает советы, которые сама не в состоянии применить к себе?