Следствие ведёт некромант. Истории. Том 2. Дело чести

Казармы Созвездия самоцветов поражали размерами и удобством. Они более походили на дорогую гостиницу под крутой крышей с лихо отогнутыми уголками. Гребень крыши украшали искусно вырезанные из дерева фигурки скачущих и гарцующих лошадей. Территория производила впечатление ухоженной и исключительно чистой несмотря на то, что зима заканчивалась. В Кленфилде же на улицах из-под растаявшего снега повылезало полным-полно мусора. Вдалеке серели стены нескольких зданий, предназначение которых оставалось для Рики неясным, и она спросила коррехидора.

— Конюшни и манеж, — последовал ответ, — кавалеристам без этого никак.

Спешивший им навстречу совсем молодой парень удивлённо поглядел на мундир коррехидора, его куртка была расстёгнута, резко остановился и отдал честь. Вилохэд кивнул и спросил, как ему найти Де́нзи Вила́рда и Сёё Кагива́ру.

— Боюсь, господин…, — он замялся, а Вил подсказал «полковник», — господин полковник, я не смогу сказать вам точно, где именно в данный момент находятся названные вами офицеры. Простите. Они служат в разных подразделениях, и лично с ними я незнаком. Вам лучше будет справиться в штабе полка.

Последовал вежливый поклон и подробная инструкция, как проще добраться до штаба.

Полковника на месте не оказалось, молодцеватый адъютант сообщил, что его высокоблагородие час назад отбыли по срочному и очень важному делу.

Адъютант выглядел совсем молодо, казалось, что он вряд ли старше пятнадцати лет, отчего многозначительная гримаса на задорном мальчишеском лице, долженствовавшая продемонстрировать важность и секретность информации о местонахождении начальника, выглядела настолько комичной, что чародейка не сдержалась и фыркнула. Парень напустил на себя сверхсерьёзный вид, и солидным баском пообещал господину коррехидору выяснить, где в данный момент находятся Вилард и Кагията. При этом он неодобрительно зыркнул на чародейку, выпрямился во весь свой невысокий рост и гордо удалился.

Появился мальчишка подозрительно быстро, настолько, что складывалось впечатление, будто он просто прикрыл за собой дверь, постоял там пару секунд, а затем вернулся. С деловым видом покопавшись в бумагах, адъютант извлёк листочек, вырванный из блокнота, на котором значилось:

Дензи Вилард – госпитальный корпус, он получил травму на занятиях по выездке.Сёё Кагията – манеж, занятия с курсантами.

Вил подумал, что адъютант явно подготовил справку раньше, когда ему позвонил Турада. Но тогда он не знал ещё, что кавалерист Вилард угодил в госпиталь.

— С кого начнём? – спросила Рика, когда они вышли на улицу.

— Наверное, разумнее с Виларда, тем паче, что больничное крыло от нас в двух шагах.

Чародейка кивнула, вспомнив, как старательно адъютант чертил на листке схему.

Дорожка, окружённая с двух сторон подстриженными будто по линейке кустиками какого-то вечнозелёного растения, привела к больничному крылу. На скамейке под набивающим почки деревом гингко сидел мужчина в наглаженном медицинском халате и курил папиросу.

— Верховный коррехидор Кленфилда Вилохэд Окку, — представился Вил, показав служебный амулет.

— Военный врач Ока́да, — ответил мужчина, вставая, — надеюсь, не внезапное нездоровье привело вас ко мне.

— Нет-нет, не беспокойтесь, — заверил его коррехидор, — мы с госпожой Таками пришли к вам совершенно по иному вопросу. Нам надо поговорить с одним из ваших пациентов – с Дензи Вилардом. Он способен к контакту?

— Ещё как способен, — улыбнулся врач.

Окада оказался приятным мужчиной лет сорока с глубокими складками у рта. Эти складки не придавали ему мрачности, а скорее указывали на то, что их обладатель обожает улыбаться во весь рот.

— Никому ещё множественный перелом голени и ушиб рёбер не мешали разговаривать, — пожал врач плечам. — Иногда мне даже жаль, что подпоручик не прикусил себе свой длинный язык, когда свалился с коня.

— Странно, — заметила чародейка, — вроде не юнкера и не любители, чтобы с лошадей падать.

— Ой, мистрис, — доктор Окада мгновенно определил статус гостьи по характерной шляпе и вычурному наряду, — вы даже себе не представляете, насколько ребячливыми могут быть вполне себе взрослые парни! Упомянутый Вилард, возомнив себя особо хорошим наездником, решил покрасоваться перед товарищами. Продемонстрировать, так сказать, свои умения управляться даже с самыми норовистыми лошадьми. А в нашей конюшне имеется парочка-троечка соответствующих экземплярчиков. Особо выделяется Колокольник. Под этим невинным прозванием скрывается настоящий стервец на четырёх копытах, который за три года, что топчет бренную землю, успел перекусать и посбрасывать человек десять. И все из этой десятки прошли через мои руки.

Рика подумала, что врач и сам страдает привычкой к многословию, хотя при этом укоряет своего пациента за болтливость.

— Так вот, — врач продолжал повествование, загораживая проход внутрь, — моего пациента банально подначили к рискованному поступку его бравые сослуживцы. Заявили, что мало у кого достанет духу сесть на Колокольника после того, как последний смельчак два месяца ходил загипсованный с переломом ключицы. Вилард решил доказать, что ему под силу укротить бешеный нрав жеребца, что даже самый свирепый конь подчинится железной воле и железным икрам. Но в противостоянии конь – человек, победа осталась за Колокольником, а Вилард получил утешительный приз в виде множественного перелома большой и обычного перелома малой берцовых костей. Ушиб и трещины в рёбрах шли в виде бонуса. Теперь он отдыхает в одиночестве в тиши больничной палаты, где вы без помех сможете переговорить с ним.

Окада сделал широкий приглашающий жест.

Палата, в которой лежал лихой наездник, была стерильно-чистой и стерильно-скучной. Четыре кровати вдоль стен, белые тумбочки, несколько табуреток для посетителей, белые занавески на единственном окне и белые одеяла создавали ощущение зимней прохлады и безмолвного, больничного спокойствия.

На кровати, стоящей прямо у окна, полусидел молодой мужчина с подносом на специальной подставке и с завидным аппетитом поглощал липкую овсяную кашу.

— Простите, что не могу встать и поприветствовать господина коррехидора должным образом, — проговорил он чуть хрипловатым голосом, разведя руками, — я нынче обрёл обидный статус инвалида.

Вилард чуть двинул ногой, которая по высоте была значительно выше другой из-за слоя наложенного на голень гипса.

— Так что не обессудьте. Наш многоуважаемый доктор, которому я буду благодарен по гроб жизни за то, что он умудрился без потерь собрать пасьянс из обломков моих костей, назвал вас, и я сразу же догадался, по какому поводу четвёртый сын Дубового клана посетил сию юдоль скорби, — парень покачал головой и скроил грустную физиономию, — недавняя дуэль – несомненная и единственная причина интереса столь важной и облечённой властью особы к личности скромного армейского подпоручика.

Последовала обезоруживающая улыбка. Рика отметила про себя, что обаяшка-Вилард, без всяких сомнений, становился душой любой компании и явно нравился слабому полу. Невысокий, не лишённый изящества даже в лежачем положении, этот симпатяга с улыбкой во все тридцать два зуба и отливающими рыжиной вихрами умел подать себя.

— Присаживайтесь, где вам удобно, — продолжал он, — можете даже сесть мне на кровать, коли возникнет подобная блажь.

— Не возникнет, — мрачно констатировал коррехидор, пододвигая табурет.

Чародейка подумала, что Вилард с его свободной манерой общения балансирует на грани развязности, чем раздражает её начальника.

— Так вот, — кавалерист провёл пятернёй по растрёпанным со сна волосам, пытаясь придать им хотя бы какое-то подобие причёски, — в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров я отправился в восемнадцать лет с огромной радостью. Еле дождался этого счастливого часа. С детства мечтал быть военным, всё донимал отца, чтобы тот пристроил меня в кадетский корпус или благородный пансион с военным уклоном. Но, увы, определённая стеснённость в средствах не позволили моим горячо любимым родителям осуществить мечту младшего сына.

— Вилард, — проговорил коррехидор тихим спокойным тоном, который, как уже успела выяснить чародейка, являлся предвестником бури, — окажите мне любезность, оставьте детские и юношеские воспоминания для застольной беседы с себе подобными. Нас с мистрис Таками они не интересуют, как и мотивы иных ваших поступков, никоим образом не связанных с дуэлью Окири и Дайямы.

— Я же к этому как раз и веду! – Вилард нисколько не смутился, лишь широко раскрыл выразительные серые глаза с коричневыми крапинками по всей радужке, — ведь где, как не в нашей школе, молодое поколение обретает истинные представления о чести, достоинстве и узнаёт прочие основополагающие истины, составляющие базу, на которой зиждется не только честь древесно-рождённого, но и сама жизнь королевского офицера. Пускай многие ругают нашу тягу к молодечеству, полагая что именно оно придаёт самому слову «честь» такое огромное количество различных оттенков смысла, что по временам бывает невозможно уловить сам момент, когда дружеская шутка или острое словцо, вылетевшее не к месту, перерастёт в откровенную вражду!

— В данный момент вы просто философствуете или пытаетесь в иносказательной форме поведать нам о причинах дуэли ваших сослуживцев? – прищурился Вил.

— В моей сентенции возможно усмотреть как первое, так и второе, — ничуть не смутился мужчина на кровати.

Он поёрзал, приподнялся на сильных руках, выдохнул сквозь зубы из-за боли в треснувших рёбрах, и ему удалось принять более вертикальное положение.

— Оброненное по пьяному делу слово или намёк, тупая шуточка, на которые столь горазды мои сослуживцы, и готово дело. Двое лучших друзей, — Вилард закрыл лицо рукой с прекрасно обработанными ногтями, — уже перестают быть друзьями, а обретают статус кровных врагов, которых жажда крови и отмщения разводит по обе стороны барьера. Дело чести – это вам не ерунда, через такое не перешагнуть, не забыть, не отмахнуться, отделавшись дежурным извинением, словно нечаянно наступил на ногу. Нет, господа, здесь всё иначе. Кровь ударяет в голову, глаза загораются неукротимой ненавистью, и вызов летит в лицо не хуже брошенной латной перчатки! Что дальше? – он обвёл собеседников взглядом, в котором читался немой вопрос, — что делать остальным, когда у двоих взыграло то самое молодечество, о котором я уже упоминал? Примирить парочку идиотов, вздумавших изрубить друг друга на куски катанами или всадить пулю в неблагодарное, чёрное сердце бывшего приятеля, а ныне заклятого врага? Нет, господа, можете мне поверить, сие – пустая затея. Если уж люди решились дуэлировать, то так тому и быть. Никакая сила уговоров в подобной ситуации не поможет. Уж можете в этом вопросе положиться на мой жизненный опыт.

— Лично вы пытались уговорить Окири и Дайяму примириться? – спросила чародейка.

— Лично я, естественно, пытался. – Последовал ответ. – И не то, чтобы просто пытался, я взял на себя роль посла мира: поклонился, подключил всё своё красноречие и предложил принести взаимные извинения, а затем заказать бутылку рома, приготовить жжёнку, как делали наши отцы и деды, после чего напиться хорошенько и поехать в Квартал красных фонарей. Я слыхал, там в одном заведении появилось несколько новых принцесс.

— Почему вы предложили напиться, хотя в паре фраз назад упоминали, что оба фигуранта уже были навеселе? – уточнил Вил, которому эмоциональная болтовня засидевшегося в одиночестве кавалериста начинала прилично досаждать.

Вилард, казалось бы, без всяких усилий захватил инициативу разговора и вместо кратких и ёмких ответов по существу дела принялся художественно рассказывать о событиях вчерашнего вечера, словно намеревался написать роман. От внимания Рики не ускользнули резкие складки, прорезавшие высокий лоб четвёртого сына Дубового клана, и она сказала:

— Сэр Вилохэд, разрешите сказать вам пару слов наедине.

— Извольте, — коррехидор поднялся с табурета.

Рика окружила их заклятием тишины, чтобы до больного, уже навострившего уши с плохо скрываемым интересом, не дошёл ни один звук, и сказала, приглушив голос, хотя это было совершенно излишним:

— Не останавливайте словоизвержение Виларда.

— А мне так хочется заткнуть его, — в сердцах воскликнул коррехидор, — несёт какую-то раздражающую чушь, словно разговаривает не с представителем королевской власти, а сидит с папиросой и кружкой пива со своими дружками!

— Прошу вас, потерпите и предоставьте ему полную свободу выговориться. В подобной ситуации люди нередко рассказывают куда больше, нежели запланировали. Вот наш недавний свидетель Манива говорил, как по писанному: ни шагу за пределы того, что счёл нужным нам сообщить. А от этого господина, глядишь, и узнаем что-то интересненькое.

— Что интересненького может быть в самой обыкновенной дуэли? — Вил качнул головой, но скривился от укола боли в левом виске.

— Не знаю, но ЧТО-ТО меня настораживает, — пожала плечами в ответ чародейка.

— Ну, что ж, послушаем этого болтуна, — согласился четвёртый сын Дубового клана.

Заклятие тишины было снято, и коррехидор с чародейкой возвратились на свои места. На выразительном, подвижном лице Виларда читалось откровенное разочарование, поскольку ему не удалось расслышать ни единого звука из приватного разговора офицеров Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя.

— Я могу продолжать? – спросил он, и не дожидаясь ответа Вила, заговорил, — мы остановились на том, что предложил выпить жжёнки, а вы, господин полковник, изволили мне возразить, что мои сослуживцы и так уже были навеселе. Верно?

Вил стиснул зубы и кивнул.

— Отвечаю с охотой и всей искренностью, — полусидевший в постели мужчина попытался изобразить светский поклон, но получилось у него не очень. – Во-первых, мы все были тогда не особо пьяны, ночь только начиналась, а, во-вторых, ничто так не сближает мужчин, как хорошо приготовленная жжёнка, выпитая совместно. Мне отец рассказывал, что основной причиной женитьбы моего дедушки на моей бабушке стало её умение виртуозно готовить этот благородный напиток. Она научила и меня, — последовал ещё один неуклюжий поклон, — так что, без ложной скромности я смею утверждать, что приготовленная мною жжёнка примирила немало горячих голов. В полку меня некоторые даже принялись именовать Расстраивателем дуэлей! Но это несомненное преувеличение. Так вот, — он поглядел сначала на коррехидора, затем на чародейку и продолжил, — никакие уговоры не помогли. Гвардеец ни в какую не желал забрать назад свой вызов. Когда в деле замешаны чувства, доводы рассудка бессильны.

— Постойте, о каких чувствах идёт речь? – спросила Рика, которая старалась вычленить из рассказа Виларда полезную информацию и записать её.

— Естественно, о любви! – воскликнул больной, всплеснул руками, охнул от боли, сморщился и объяснил, — оба друга волочились за одной красоткой. Знаете, случается подобное, когда юная дама украла сразу два сердца и жонглировала ими, подобно цирковому акробату: то одного приблизит, подарив надежду, то другого. И длилась сия история около года, затем родители девицы положили конец этому более чем странному тройному роману, заставив дочь сделать выбор и стать женой одного из кандидатов. Девица выбрала Дайяму. Знаете, я совершенно не удивлён. На её месте я поступил бы точно также. Желчный, мрачноватый Рябчик ни в какое сравнение не шёл с душкой-гвардейцем.

— И когда это было? – уточнила чародейка.

— Примерно год назад, — задумавшись на секунду, ответил Вилард, — или около того. Месяцев через пять и Окири женился. Болтали, брак его был по сговору. Родичи подсуетились, подыскали девицу, хоть и не особо авантажную по части внешности, но с отличнейшим приданым и связями. Ну, Рябчик и сам не красавец, так что жаловаться ему не на что.

Вилу утверждение, будто причиной дуэли стала любовная история более чем годичной давности, показалось маловероятным, и он сказал:

— Вам не кажется, что Окири слишком долго ждал, чтобы отомстить своему другу за уведённую девушку? Тем более, что выбор жениха был сделан ею самой?

— Сердечные раны бывают порой очень глубоки, — со знанием дела заявил кавалерист, — кто знает, зажило ли сердце нашего Рябчика? Да и вообще, удалось ли ему собрать осколки своего разбитого сердца?

— Хорошо, оставим в стороне причину их ссоры, — коррехидор потёр ноющий висок, — переходите к самой дуэли.

— Луна только начала подниматься по небосклону, — заговорил Вилард, поддав голосу зловещих интонаций, — она освещала зловещим красноватым светом поляну, на которой застыли двое бывших друзей, а ныне врагов, для которых вопросы чести стали важнее самой жизни! Где-то вдалеке тревожно заухала сова, и я посчитал сие дурным предзнаменованием. Дуэль проходила по всем канонам Эпохи элегантности, все правила и требования были соблюдены. Катаны были воткнуты в землю, они ознаменовали барьер – последнюю точку, откуда соперники могли произвести свой выстрел. Пистолеты заряжены, и один из секундантов дал команду: «Сходитесь!» Его голос прозвучал, подобно похоронному удару храмового колокола. Кому из этих молодых людей боги даруют возможность смыть пятно оскорбления со своей чести, а кого ждут слёзы юной вдовы, потерявшей возлюбленного супруга этой зловещей ночью алой луны! Тишина. Ночь. Мужчины делают шаг, другой, третий… Снова ухает сова, пролетев над головой Дайямы настолько низко, что волосы взметнулись от шороха её крыльев. Но оба противника так сосредоточены на происходящем, что даже не заметили птицу. Ещё один шаг, отблески луны на пистолетах, казалось, весь мир замер в ожидании трагической развязки. Тишину ночи разрывают два выстрела, прозвучавших практически одновременно. Дайяма хватается за грудь, — Вилард повторяет жест, сжимая у горла больничную пижаму, — и беззвучно падает наземь.

Он попытался показать, как именно упал застреленный гвардеец, но то, что сам больной практически сидел в кровати, помешало ему в полной мере поразить слушателей. Он лишь дёрнулся, при том весьма неуклюже, и замер, откинув голову назад.

— Кто установил факт смерти, — проигнорировав перформанс, спросила чародейка, — на дуэли присутствовал медик?

— Найти медика в половине второго ночи весьма затруднительно, — поднял голову с подушки Вилард, — посему решено было обойтись своими силами. Мы все проходили курсы первой экстренной помощи, так что перетянуть жгутом раненую конечность и наложить повязку любому под силу. Как, собственно, и определить жив человек или мёртв. В нашем случае было очевидно второе. Развороченная пулей от дуэльного пистолета грудь, отсутствие дыхания и сердцебиения красноречиво свидетельствовали, что бедолага благополучно отошёл в мир иной.

На этих словах голос Виларда дрогнул, а его голова бессильно опустилась.

— Вы отвезли погибшего домой? – спросил Вил, мысленно поблагодарив богов за то, что повествование больного кавалериста приближается к финалу.

— Да, да, — горячо воскликнул их собеседник, — на мою долю выпала тяжкая миссия нести того, кто ещё час назад был счастливым мужем, удачливым военным, получившим очередное повышение по службе, и замечательным другом, а теперь бессильно обвис, залитый алой кровью простреленного сердца, казавшейся той зловещей ночью практически чёрной. Я должен был внести его в дом ни о чём не подозревающей молодой женщины. Я стал своего рода горевестником, птицей, распростёршей свои чёрные крылья и над убиенным, и над его несчастной семьёй.

— Как восприняла весть госпожа Дайяма? – спросил Вил, едва сдерживаясь, чтобы не встать и не отвесить разошедшемуся кавалеристу хороший подзатыльник.

— Очень достойно. Она же – жена военного, значит часть представлений её супруга о воинской чести и нелёгкой доле, когда нет цели, а имеется лишь путь, перешли и к ней. Красавица в домашней юкате, нисколько не скрывающей прелести юного тела, стиснула руки и кивнула. Затем сдавленным голосом велела положить её мужа на татами в гостиной, указав, где именно восточное направление, дабы голова Дайямы была повёрнута именно туда. После чего мы осведомились, не нуждается ли бедная женщина в какой-либо ещё помощи с нашей стороны, услышали самые тёплые слова благодарности и поехали по домам.

— И это всё?

— Нет, — поразмыслив полсекунды ответил Вилард, — госпожа Дайяма подошла и плюнула прямо в лицо Рябчику. Проговорив при этом что-то вроде, мол, мразь он последняя, что она всегда догадывалась о камне за пазухой и о его гнилой натуре, потом добавила ещё что-то в том же духе и закончила, что на церемонии погребения она его видеть не желает.

— О, боги, — проговорил коррехидор, когда они попрощались с доктором Окадой и вышли на свежий воздух, показавшийся особенно вкусным после пропитавшего больничное крыло запаха антисептика, — спасибо вам за терпение. Я был готов своими руками придушить этого патологически лживого парня.

— Не думаю, что в случае Дензи Виларда правомерно говорить о психиатрическом диагнозе, — качнула головой чародейка, — просто он из тех людей, что всегда жаждут быть на переднем плане, в центре внимания, работают на публику, если так можно выразиться. А тут – пустая палата в больничном крыле, и ни одного пациента поблизости. Скука. Вот доктор Окада и отдувается, принимая на себя весь огонь острот и рассказов больного. В нашем лице он увидел благодарных слушателей, тем паче, что его буквально распирало от желания поведать кому-то подробности дуэли.

— С чего это вы столь горячо принялись защищать Виларда? – вскинул бровь коррехидор, — неужели его мужское обаяние чуточку растопило ваше ледяное сердечко?

— Ещё чего! – фыркнула чародейка, — забавно его было слушать, и не более. К тому же я узнала множество подробностей, о коих умолчал наш предыдущий свидетель, цедивший слова, словно произнесение каждого делало его беднее на пару йен! Возможно, даже скорее всего, Дензи Виларда не раз и не два заносило, а где-то он банально приукрасил историю, поддав драматизма. Одно удивляет, — девушка сверилась с записями в блокноте, — Манива утверждал, будто смертельный выстрел пришёлся в голову. Он тогда апеллировал к умению Рябчика отлично стрелять, а этот, — она кивнула в сторону оставшегося за спиной больничного крыла, — красочно описывает пулю в сердце.

— Либо ошибается, либо врёт, — пожал плечами Вил.

— С какой целью станет врать секундант, если дуэль состоялась по всем правилам? – удивилась чародейка, — оба свидетеля упирают на это, подчёркивая, что регламент был соблюдён до последней запятой.

— Не так редко за внешней бравадой, к которой так склонен наш второй опрошенный секундант, прячется банальная бытовая трусость, — Вил бросил взгляд на собирающиеся в небе тучи, — боязнь мертвецов, к примеру. Представьте, Вилард жутко боится покойников. К убитому он не подходил, и уж, тем более, не прикасался, даже взглянул мельком. Не особенно хорошее освещение, кровь, алкогольные пары и глупые детские страхи сделали своё дело. Он увидел и развороченную грудную клетку, и всё остальное. К слову, пистолетная пуля подобного эффекта не даёт.

— Выходит, Вилард врал, чтобы получше выглядеть в наших глазах? В глазах людей, которых он видел в первый раз в жизни и, не исключено, более никогда не увидит? Безо всякой веской причины вводил в заблуждение офицеров королевского сыска при исполнении. Зачем?

— Он хотел выглядеть достойно в первую очередь в СВОИХ собственных глазах. А уж признаться в своей слабости и трусости посторонним (а я, как-никак, — младший сын Дубового клана) было выше его сил. Вот он и выдумал кровавую луну, пролетающую сову и развёзтую грудную клетку. Да, и ещё катаны приплёл. Так я и поверил, что офицеры вечером в клуб с катанами приходят! Банальные перчатки обозначили барьер, — усмехнулся коррехидор, — об этом мне сам Окири рассказал.

— И о конфликте друзей из-за женщины Вилард тоже приврал для красного словца?

— Нет, — качнул головой Вил, — не думаю. То, что он рассказал весьма походит на правду. С друзьями случаются иногда подобные казусы.

— Вы называете казусом любовное соперничество, которое неизменно приводит к сердечным ранам для одного из участников? – возмутилась Рика.

— Я называю казусом глупость, недальновидность, самомнение и упрямство, а также нежелание уйти в сторону, когда очевидно, что в этой любовной истории ты – третий лишний.

— Вы уходили?

— Да, мне всегда претило становиться участником дешёвой мелодрамы. Если уйти со сцены в нужное время, сумеешь сохранить и лицо, и сердце. Но, что касается Окири и Дайямы, уверен, их похождения на любовном фронте обсуждались в полку со всеми подробностями, обрастая слухами и откровенными домыслами. Но общий ход истории ясен. Одна девица и два кавалера. Девица поколебалась-поколебалась, да и выбрала наиболее приятного, или богатого, перспективного, а, возможно, и всё вместе. Окири не упоминал в разговоре со мной об этом аспекте, скорее всего, из-за того, что не хотел вспоминать и рассказывать, как его отвергли.