Маэстро Тифлиса

— Убил бы, не задумываясь, — честно и угрюмо ответил Шота.

— Вот и я убил, — ухмыльнулся гость, и в его голосе звякнула сталь. — Я был в своём праве. Мой язык принадлежит мне и моей музыке. А тот, кто обещает его вырвать, ложится в землю.

Старик долго смотрел на гостя, а потом в его седой бороде спряталась едва заметная, уважительная улыбка. Этот пришлый музыкантишка только что переиграл его на его же поле.

Шота медленно отложил мундштук кальяна в сторону. Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Он снова посмотрел на гостя тяжёлым, оценивающим взглядом человека, который повидал на своём веку слишком много таких отчаянных парней.

— Хорошо, — коротко бросил уважаемый, и этот тон не терпел возражений. — Твою правду я принял. Вано сам напросился на нож, туда ему и дорога. Долга на тебе нет. Но скажи мне, сынок, как тебя звать-то?

Герой чуть приподнял бровь. Вопрос был простой, но в нём чувствовалась та самая кавказская хитрость, когда через имя пытаются понять, кто перед тобой: свой или чужой, опасный или пустой.

Внутри он усмехнулся. В девяностых его звали Лавэ-Маэстро. Лавэ — это деньги, касса, бабки. Маэстро — это Маэстро. Прозвище, которое знали все: от сочинских авторитетов до московских продюсеров. Но здесь, в одна тысяча восемьсот семьдесят шестом году, это имя никому ничего не скажет. И он не будет его выдавать просто так. Князь не даёт своё имя кому попало. Князя спрашивают — князь отвечает, когда сочтёт нужным.

Он спокойно посмотрел Шоте в глаза и коротко, с достоинством ответил:

— Маэстро.

Старик замер. Он ожидал услышать имя, фамилию, может быть, прозвище. Но не это. "Маэстро" — не имя. Это статус. Это признание. Это человек, который говорит: "Я — мастер. Я — тот, кто играет. Больше тебе знать не нужно."

Шота медленно кивнул. Он не стал переспрашивать. В Авлабаре не принято задавать лишние вопросы тем, кто убивает одним броском ножа и говорит с таким спокойствием. Этот парень не из простых. Этот парень из тех, кто видел такое, что Шоте и не снилось.

— Маэстро, — повторил старик, и в его голосе зазвучало уважение. — Хорошо. Так тебя и будем звать. Маэстро — значит мастер. А ты, сынок, мастер. И на скрипке, и с ножом.

Он подался вперёд, опершись тяжёлыми ладонями на резной стол, и заглянул герою прямо в душу:

— Слушай меня сюда, Маэстро. Голос у тебя золотой, а рука быстрая. Хочешь играть — играй. Мой духан для тебя открыт, копейку свою всегда иметь будешь, и никто тебя здесь пальцем не тронет. Но беспредельничать в Авлабаре я никому не дам. Мне здесь трупы каждый вечер не нужны, полицмейстер и так косо смотрит. Кровь пускай только тогда, когда деваться некуда. Понял меня?

Маэстро спокойно встретил его взгляд. Условия были более чем прозрачными — обычная кабацкая «крыша» на понятных правилах. Для старта в этом чужом, холодном веке — вариант идеальный.

— Понял, — ухмыльнулся он, поднимая с пола футляр со скрипкой. — Договорились, уважаемый. Излишеств не будет. Только чистая музыка.

Он поднялся и, не оборачиваясь, собрался выйти из кабинета. Первое знакомство в Тифлисе установлено.

Маэстро уже развернулся к выходу, как вдруг тяжёлая дубовая дверь кабинета распахнулась без всякого стука.

В комнату стремительно вошёл человек, при виде которого старый, авторитетный Шато мгновенно побледнел и вскочил со своих шёлковых подушек, низко согнувшись в поклоне. На пороге стоял не кинто и не жандарм. Это был высокий, подтянутый офицер в безупречном, но в слегка запылённом мундире флигель-адъютанта из личной свиты Его Императорского Высочества. За его спиной в тёмном коридоре духана глухо звякнули шашки конвойных казаков.

Офицер даже не взглянул на хозяина духана. Его цепкий, холодный взгляд военных лет сразу зафиксировался на Маэстро.

— Вы — тот самый музыкант? — голос адъютанта прозвучал как сухой приказ.

— Допустим, — Маэстро спокойно перехватил футляр со скрипкой поудобнее, внутренне группируясь для новой «стрелки». В 90-е, если к тебе в кабак приходили люди в форме с автоматами, это означало только одно — игра по крупному.

Офицер сделал шаг вперёд и извлёк из-за обшлага мундира плотный конверт из дорогой бумаги, скреплённый тяжёлой сургучной печатью с двуглавым орлом.

— Прекратите этот фарс, милостивый государь. Вы немедленно едете со мной. Его Императорское Высочество, Великий Князь Михаил Николаевич, требует вас к себе на аудиенцию. Сию же минуту. Карета ждёт у входа.

Старый Шота в углу кабинета тихо перекрестился. Обычная кабацкая драка за три минуты превратилась в дело государственной важности.

Маэстро посмотрел на конверт с орлом, затем на бледного адъютанта. Внутри у него заиграл тот самый азартный кабацкий драйв, когда ставки взлетают до небес. Князь Орбелиани думал, что задушит его на авлабарских улицах? Хрен там. Сама Империя прислала за ним личный экипаж.

— Что ж, — ухмыльнулся Маэстро, поправив порванный на виске сюртук. — Раз Великий Князь просит… Веди, командир. Посмотрим, какая у вас тут акустика во дворце.

Глава 3. Аудиенция у Его Императорского Высочества.

Ночной Тифлис за окнами дорогой кареты мелькал размытыми огнями масляных фонарей. Колёса мягко шуршали по булыжной мостовой Головинского проспекта. Маэстро сидел на мягком бархатном сиденье, лениво разглядывая сидящего напротив флигель-адъютанта. Тот держался прямо, словно проглотил шомпол, высокомерно поджав полы безупречного мундира, придерживая рукой эфес сабли. Офицер старался не дышать в сторону оборванного, пахнущего кабацким дымом и порохом музыканта с окровавленной повязкой на виске.

Маэстро внутренне усмехался. В девяностые ему приходилось кататься на «мерседесах» в компании парней с бритыми затылками, так что имперский экипаж и молчаливый конвой его ни капли не смущали. Игра становилась крупной, и это ему нравилось.

Карета въехала в ворота роскошного Дворца Наместника. Огромные зеркальные окна, колонны, парадный караул из гвардейцев, застывших при виде министерского знака на дверце.

Адъютант молча провёл героя через анфиладу пустых, залитых светом залов вглубь дворца — мимо золочёной лепнины, тяжёлых гобеленов и мраморных статуй. Конвой остался за дверями просторного, утопающего в коврах малого салона.

В глубине комнаты, в массивном кресле, сидел сам Наместник Кавказа — Великий Князь Михаил Николаевич. Рядом с ним, на кушетке, сидела статная, строгая женщина с высокой причёской и пронзительным взглядом умных тёмных глаз. Великая Княгиня Ольга Фёдоровна. На приёме её не было — подвело здоровье, но преданные фрейлины уже успели шёпотом, захлёбываясь от восторга, пересказать ей каждое слово, спетое и сказанное дерзким музыкантом. Она дождалась возвращения мужа, устроила ему короткий допрос и потребовала: «Доставить его немедленно. Я желаю слушать это сама».

Маэстро прошёл в центр комнаты, держа потёртый футляр со скрипкой в руке. Он не стал падать на колени, а просто спокойно, с достоинством склонил голову, как артист после хорошего выступления.

Великий Князь не сразу заговорил. Он молча, пристально рассматривал гостя, и в этом взгляде не было вчерашнего раздражения. Был холодный, взвешивающий анализ военачальника, изучающего новое, непредсказуемое оружие.

— Я наблюдал за вами весь вчерашний вечер, — наконец произнёс Михаил Николаевич. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Сначала я подумал: очередной скандалист, жаждущий привлечь внимание. Но когда вы запели эти стихи про Резанова... я видел лица моих офицеров. Они были готовы идти за вами в огонь, забыв о присяге и уставах.

Князь сделал паузу, и его пальцы тяжело постучали по подлокотнику кресла.

— Вы оконфузили полковника Волкова. Вы нанесли публичную обиду Орбелиани на его же поле. И, как мне доложили, уже успели пустить в ход нож в каком-то авлабарском притоне. Вы отчаянно играете с огнём, милостивый государь.

Великая Княгиня проигнорировала мрачный тон мужа. Она медленно окинула гостя взглядом — от пыльных сапог до абсолютно спокойных, ровных глаз.

— Оставьте вашу суровость, Михаил, — её голос прозвучал мягко, но с железными интонациями, не терпящими возражений. — Волков — блестящий сыщик, но его профессиональная паранойя сейчас затмевает здравый смысл. Он ищет заговор там, где ему следовало бы разглядеть талант. А мальчишка Орбелиани давно заслужил, чтобы его спесь кто-нибудь сбил. Меня интересует другое.

Она подалась вперёд, не сводя глаз с гостя:

— Мои девочки уверяют, что вы пели нечто… невозможное. Песню о Тифлисе на понятном лишь сердцу языке, и гимн о безумной любви и чести, от которого плакали боевые офицеры. Скажите мне... Вы действительно считаете, что музыка может быть сильнее имперского устава?

Маэстро криво усмехнулся. Эта женщина видела людей насквозь, но и он за девяносто лет своей бурной жизни научился разговаривать с любой публикой.

— Музыка, Ваше Высочество, не сильнее устава, — спокойно ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Она просто была до него. И останется после. Устав строит людей в шеренги, а музыка делает их людьми. Если позволите, я могу повторить свой «выстрел» для вас. Без рояля, на одной лишь старой скрипке.

Великая Княгиня замерла, а затем её строгие губы тронула едва заметная улыбка. Она указала рукой на стоявшую в углу залы великолепную кяманчу и немецкий рояль, но Маэстро уже открывал свой потрёпанный футляр.

Маэстро достал скрипку. Инструмент был старым, с потёртым лаком, но в руках героя он словно ожил. Он не стал настраивать её напоказ — кабацкий опыт позволял чувствовать колки пальцами.

Встал в центре малого салона, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Прохладный воздух дворца, пахнущий воском и паркетом, сменился внутренней тишиной.

Первый удар смычка — и по залу поплыла великая, щемящая мелодия Энио Морриконе из «Профессионала». Одинокая скрипка плакала в огромном пустом пространстве, выводя тему Chi Mai