Команда

Она шагнула внутрь, готовясь натянуть на лицо дежурную улыбку для администратора.

— Добрый день, у меня бронь на имя... — начала она, и её голос, звонкий и уверенный, ударился о бетонные стены, разлетелся эхом и затих.

Отвечать было некому.

Холл был пуст. Огромное пространство с потолками высотой метров в шесть было залито холодным, рассеянным светом, льющимся из скрытых ниш. Пол — наливной бетон, отполированный до зеркального блеска. Стены — тот же бетон, только матовый.

Ни стойки ресепшн. Ни пальм в кадках. Ни мягких диванов. Ни кулера с водой. Ни улыбчивых девушек в униформе.

Только вакуум.

— Эй? — уже тише позвала Алиса. — Есть кто-нибудь?

Тишина в ответ была такой плотной, что в ушах снова зазвенело. Это была не просто тишина, это было отсутствие присутствия. Стерильность операционной перед тем, как внесут пациента.

Посреди этого бетонного поля стоял единственный предмет мебели — низкий столик из черного камня, похожий на алтарь. Рядом — жесткий, неудобный стул с прямой спинкой.

Алиса, цокая каблуками — этот звук казался здесь кощунственно громким, — подошла к столику.

На черной поверхности стоял граненый стакан с водой. Рядом, на маленьком белом блюдце, лежала одна таблетка. Белая, круглая, без маркировки. И сложенный вдвое лист плотной бумаги.

Алиса взяла записку. Текст был напечатан на машинке, буквы слегка продавили бумагу:

«Сядьте. Выпейте. Ждите. Терпение — первая добродетель, которую вы утратили. Телефон — на стол. Не вставать».

Алиса фыркнула. В ней мгновенно проснулся HR-директор, привыкший к сервису уровня «Ritz-Carlton».

— Вы издеваетесь? — спросила она у пустоты, оглядываясь в поиске камер. — Я заплатила полмиллиона за то, чтобы сидеть на табуретке? Где персонал? Где договор?

Она демонстративно не села. Подошла к окну. За тонированным стеклом стеной стоял лес. Ни души.

Она посмотрела на часы. 10:15.

«Ладно, — подумала она. — Это часть игры. Они набивают цену. Сейчас выйдет какой-нибудь гуру в белом халате».

Прошло десять минут. Алиса изучила фактуру бетона на стенах.

Прошло двадцать минут. Она начала ходить по холлу из угла в угол. Цок-цок-цок. Звук собственных шагов начал её раздражать.

Прошло сорок минут. Гнев сменился тревогой. А вдруг это ошибка? Вдруг здесь никого нет? Вдруг она заперта? Она дернулась к входной двери. Стеклянная панель не шелохнулась. Заблокировано.

Она оказалась в ловушке. В дорогой, стильной бетонной коробке без связи и людей.

Алиса вернулась к столику. В горле пересохло. Жажда, о которой она не думала раньше, вдруг стала невыносимой. Она посмотрела на стакан. Вода была прозрачной, ледяной, манящей.

— Черт с вами, — прошипела она.

Она села на жесткий стул. Спина мгновенно ощутила дискомфорт — никакой эргономики, только дисциплина. Она достала из кармана выключенный телефон и с глухим стуком положила его на черный камень. Затем взяла таблетку.

«Что это? Снотворное? Витамины? Цианид?» — мелькнула мысль. Но ей было уже всё равно. Ей хотелось, чтобы что-то произошло. Что угодно, лишь бы прекратилась эта звенящая пытка ожиданием.

Она закинула таблетку в рот и запила водой залпом. Вода была вкусной, без привкуса хлорки.

Алиса поставила пустой стакан на стол. Сложила руки на коленях, как прилежная школьница. И стала ждать, чувствуя, как время течет сквозь неё густой, вязкой смолой, замедляя сердцебиение.

Она ждала. И в этом ожидании, лишенном гаджетов и целей, её внутренний "директор" начал медленно, мучительно умирать, уступая место кому-то другому. Кому-то, кто просто сидит и ждет команды.

Дверь в стене, которую Алиса принимала за декоративную панель, открылась беззвучно. В комнате не изменилось давление, не подул сквозняк, но воздух вдруг стал тяжелым, заряженным статическим электричеством. Алиса, клевавшая носом от монотонного ожидания и, возможно, от действия таблетки, вздрогнула и выпрямилась, инстинктивно одергивая пиджак.

В проеме стоял мужчина.

Алиса ожидала увидеть кого угодно: врача в накрахмаленном халате, гуру в льняных одеждах, администратора с фальшивой улыбкой. Но вошедший не вписывался ни в один шаблон.

Ему было около пятидесяти. Высокий, поджарый, с той породой, которую не купишь в фитнес-клубе, а нарабатываешь годами дисциплины. Он был одет в темно-серый кашемировый свитер с высоким горлом и мягкие шерстяные брюки. Никаких логотипов, никаких бейджей. Только лицо — спокойное, гладкое, с холодными, прозрачно-серыми глазами, которые смотрели не на Алису, а сквозь неё.

Он не поздоровался. Не извинился за ожидание. Он просто вошел в пространство холла, мгновенно заполнив его собой, и направился к ней. Его шаги в мягких мокасинах были абсолютно бесшумными.

Алиса встала. Ей захотелось вернуть контроль над ситуацией.

— Наконец-то, — её голос прозвучал резко, с привычными начальственными нотками. — Я жду здесь почти час. Это часть вашей «терапии»? Если да, то сервис оставляет желать лучшего. Я Алиса Шевцова, и у меня…

Мужчина остановился в метре от неё. Он не протянул руки. Он даже не моргнул.

— Я знаю, кто вы, — его голос был тихим, низким, обволакивающим, как рокот далекого прибоя. — И я вижу, что вы.

Он медленно обошел вокруг неё. Алиса застыла, чувствуя себя породистой лошадью на аукционе, которую осматривает потенциальный покупатель. Его взгляд скользнул по её спине, задержался на шее, спустился к ногам. Это не был сальный, раздевающий взгляд мужчины. Это был взгляд инженера, оценивающего степень износа конструкции.

— Плечи подняты к ушам. Хронический гипертонус трапециевидных мышц, — констатировал он, остановившись у неё за спиной. Алиса почувствовала запах его парфюма — сложный аромат сандала, кожи и холодного металла. — Вы носите этот груз ответственности даже во сне.

Алиса хотела повернуться и ответить колкостью, но его голос пригвоздил её к месту.

— Челюсть сжата так, что желваки ходят. Бруксизм? Стираете эмаль по ночам?

— Откуда вы… — начала она, оборачиваясь.

— Это видно, — перебил он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было сочувствия, только клинический интерес. — Кожа сухая, обезвоженная. Кортизоловый живот, несмотря на худобу. Тремор пальцев. Вы не просто устали, Алиса. Вы сломаны.

— Я плачу вам не за диагнозы, которые мне ставит косметолог, — огрызнулась она, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Ей было неприятно, что этот незнакомец читает её тело как открытую книгу жалоб. — Я плачу за отдых.

Мужчина усмехнулся. Усмешка коснулась только уголков его губ, но глаза остались ледяными.

— Вы платите за то, чтобы я забрал у вас право быть такой, — сказал он. — Вы выглядите хуже, чем я ожидал. Материал изношен. Придется работать жестче, чем планировалось.

Слово «материал» резанул слух. Алиса открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы напомнить ему, кто она такая, сколько стоит её час и что она может купить это место вместе с ним. Но слова застряли в горле.

Впервые за много лет кто-то смотрел на неё не как на «HR-директора», не как на «ресурс», а как на объект, требующий ремонта. И в этом унизительном осмотре была странная, пугающая забота. Он не пытался ей понравиться. Ему было плевать на её статус.

— Кто вы? — спросила она уже тише.

— Здесь — Хозяин, — ответил он просто, без пафоса, как констатируют факт гравитации. — А вы — гость, который забыл правила приличия.

Он развернулся и пошел к той самой двери, откуда появился.

— Следуйте за мной. И оставьте сумку. Ей там не место.

Алиса посмотрела на свою Birkin, стоящую на столике рядом с пустым стаканом. Символ её успеха. Её броня.

— Но там документы… — начала она.

Хозяин даже не обернулся.

— Они вам больше не понадобятся.

Алиса колебалась секунду. Её «внутренний директор» кричал, что это нарушение личных границ. Но ноги сами сделали шаг. Потом второй. Она оставила сумку на черном камне и пошла за мужчиной в серую неизвестность, чувствуя, как с каждым шагом её воля тает, растворяясь в этом холодном, бетонном воздухе.

Алиса прошла следом за Хозяином в кабинет, который больше напоминал комнату для допросов в футуристической тюрьме. Здесь не было окон. Стены были обшиты звукопоглощающими панелями цвета графита, поглощающими любой шум, любое эхо. В центре стоял тяжелый металлический стол, привинченный к полу, и два стула.

Над столом висела единственная лампа, бросающая круг жесткого, белого света на полированную столешницу.

— Садитесь, — Хозяин указал на стул напротив.

Алиса села. Стул был жестким, холодным, без подлокотников. Ей некуда было деть руки. Она попыталась сложить их на груди в защитном жесте, но под взглядом серых глаз почувствовала себя глупо и просто положила ладони на колени, сцепив пальцы в замок.

Хозяин сел напротив. Он не открыл ноутбук, не достал блокнот. Между ними не было никаких барьеров, кроме полосы света.

— Итак, Алиса Викторовна Шевцова, — произнес он, словно взвешивая её имя на невидимых весах. — Двадцать восемь лет. HR-директор. Доход — семьсот тысяч в месяц плюс бонусы. Квартира в ипотеку на Остоженке. «Ауди» в лизинг. Мужчина, которого вы называете партнером, но не любите. Родители, которых вы содержите, но не выносите.

Алиса вздрогнула.

— Вы читали моё досье? — спросила она резко. — Это конфиденциальная информация.

— Я не читал досье. Я читаю вас, — он слегка наклонился вперед. — Ваши плечи говорят о грузе, который вы не выбирали. Ваши ногти, впивающиеся в ладони, говорят о подавленной агрессии. Ваши глаза… они кричат о том, что вы хотите сдохнуть, но боитесь боли.

— Я приехала сюда отдохнуть, — процедила Алиса, стараясь держать лицо. — У меня выгорание. Мне нужен детокс. Тишина. Спа.

Хозяин усмехнулся. Это была неприятная, хирургическая усмешка.

— Выгорание — это модное слово для слабых, Алиса. Вы не выгорели. Вы просто устали врать.

Он замолчал, давая тишине сделать своё дело. В этой комнате тишина была оружием. Она давила на уши, заставляя слышать собственный пульс.

— Скажите мне, — его голос стал тише, интимнее, — когда вы в последний раз спали без таблеток?

Алиса отвела взгляд. — Не помню. Полгода назад. Может, год.

— Когда вы в последний раз ели с аппетитом, а не закидывали в себя еду как топливо, глядя в телефон?

— Я… я слежу за фигурой. Интервальное голодание.

— Ложь. У вас нет вкуса к жизни. Ваш желудок сжат спазмом страха. Вы боитесь не успеть. Боитесь не соответствовать. Боитесь, что если остановитесь хоть на секунду, то карточный домик вашей «успешной жизни» рухнет.

Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. Он бил по самым больным точкам, сдирая с неё слой за слоем защитную броню цинизма.

— Кто вы без своей визитки, Алиса? — вдруг спросил он жестко. — Если я заберу у вас должность, деньги, телефон, маму, Кирилла… что останется?

— Я останусь! — выкрикнула она, и голос сорвался на визг. — Я личность! У меня есть образование, я…

— Нет, — он перебил её спокойно, как перебивают истерику ребенка. — Ничего не останется. Пустота. Вы — функция. Вы — набор социальных ожиданий. Вы — дрессированная обезьянка, которая научилась носить костюм и нажимать кнопки, чтобы получить банан в виде премии. Но внутри…

Он встал и медленно обошел стол. Алиса замерла, чувствуя его присутствие спиной. Он положил руки ей на плечи. Его ладони были тяжелыми, горячими. Он надавил на трапециевидные мышцы, и Алиса невольно выдохнула от боли и облегчения одновременно.

— Внутри вы — маленькое, испуганное животное, — прошептал он ей на ухо. — Загнанная сука, которая мечтает только об одном. Чтобы кто-то сильный пришел, взял за шкирку и сказал: «Всё. Хватит. Ты больше не должна решать».

Слезы брызнули из глаз Алисы непрошеным потоком. Она не хотела плакать перед этим надменным типом, но его слова попали в самую точку. Это была правда, которую она боялась признать даже в душе. Она не хотела быть директором. Она хотела быть ведомой.

— Вы хотите сдать полномочия, Алиса? — спросил он, усиливая давление рук. — Вы хотите отдать мне свою волю? Свою ответственность? Свой стыд?

— Да… — выдохнула она, и это слово прозвучало как стон. — Я так устала… Господи, как же я устала.

Хозяин убрал руки. Тепло исчезло, оставив холод.

— Хорошо. Я беру вас. Но предупреждаю: это не санаторий. Я не буду вас жалеть. Я буду вас ломать, чтобы собрать заново. Я вырежу из вас эту опухоль «личности» и оставлю только чистый, здоровый инстинкт.

Он вернулся на своё место и достал из ящика стола один-единственный лист бумаги.

— Это не контракт на оказание услуг. Это акт капитуляции. Читайте. Или подписывайте так. Мне всё равно. Вы уже согласились.

Лист бумаги лег на холодную поверхность металлического стола с сухим шелестом, похожим на звук осыпающейся осенней листвы. Это был не стандартный офисный лист А4, а плотная, кремовая бумага с водяными знаками, напоминающая гербовые бланки или свидетельства о смерти.

Алиса опустила глаза. Заголовок был напечатан жирным шрифтом без засечек:

ДОГОВОР ДОБРОВОЛЬНОГО ОТКАЗА ОТ СУБЪЕКТНОСТИ

Ни логотипа, ни юридического адреса. Только текст, разбитый на пункты.

Хозяин положил рядом тяжелую перьевую ручку Montblanc. Черный лак корпуса блеснул в свете лампы, как зрачок хищника.

— Читайте, — сказал он. — Или не читайте. Суть от этого не изменится. Вы отдаете мне всё.

Алиса подвинула лист ближе. Её «внутренний юрист», привыкший вычитывать трудовые договоры и соглашения о неразглашении, автоматически начал сканировать текст, цепляясь за формулировки. И с каждой строчкой у него начиналась истерика.

1. Заказчик добровольно отказывается от права на свободу передвижения, коммуникацию с внешним миром и принятие любых решений на срок действия Программы (14 дней).

2. Исполнитель (далее — Хозяин) получает полное право распоряжаться режимом дня, питанием, сном и физиологией Заказчика.

3. Заказчик дает безоговорочное согласие на применение методов физического и психологического воздействия, включая болевые стимулы, сенсорную депривацию и ограничение подвижности, в терапевтических целях.

4. Заказчик признает за Хозяином право использовать своё тело для любых манипуляций, необходимых для подавления Эго и восстановления природных инстинктов.

5. Претензии по поводу морального ущерба, унижения чести и достоинства не принимаются. Понятия «честь» и «достоинство» на территории Центра считаются патологией.

— Это… это незаконно, — прошептала Алиса, не поднимая головы. — Это рабство. Уголовный кодекс… статья 127…

— Вы сейчас не в суде, Алиса, — голос Хозяина звучал скучающе. — Вы в чистилище. А здесь законы людей не действуют.

Он постучал пальцем по пункту 4.

— Вы боитесь этого пункта? Того, что я буду вас использовать?

Алиса подняла на него взгляд. В её глазах плескался страх, смешанный с темным, тягучим желанием.

— Я боюсь, что мне это понравится, — честно ответила она.

Хозяин едва заметно кивнул. Это был правильный ответ.

— Там, за воротами, — он кивнул в сторону стены, — вас тоже используют. Вас имеет банк, выдавший ипотеку. Вас имеет мать, требующая внимания. Вас имеет ваш Кирилл, которому нужна домработница с функцией секса. Вас имеет совет директоров. Но они лицемеры. Они называют это «любовью», «долгом» или «карьерой». А я честен. Я называю вещи своими именами. Вы — собственность.

Алиса снова посмотрела на бумагу. Буквы расплывались.

Она представила, что сейчас встанет, порвет этот лист и уйдет. Сядет в свою Audi, вернется в Москву. В понедельник совещание. Во вторник отчет. В среду день рождения мамы. В четверг…

Её затошнило. Перспектива вернуться в свою «свободную» жизнь показалась ей страшнее, чем любой пункт этого садистского контракта. Там была бесконечная гонка на беговой дорожке, которая никуда не вела. Здесь был конец пути. Здесь была стена, в которую можно упереться лбом и замереть.

— Ручка пишет черным, — сказал Хозяин.

Алиса взяла Montblanc. Ручка была тяжелой, холодной, идеально сбалансированной. Она чувствовала её вес в руке как вес оружия. Или как вес ключа от камеры.

— Если я подпишу… я больше не смогу сказать «нет»?

— Никогда. Слово «нет» останется здесь, на бумаге.

Алиса закрыла глаза. Она вспомнила о Ивановой, которую уволила вчера. Вспомнила своё отражение в окне. Вспомнила собаку на помойке.

«Я хочу быть собакой. Я хочу быть сытой и бездумной».

Она открыла глаза и размашисто, не дрогнувшей рукой, поставила подпись внизу страницы. Росчерк вышел резким, агрессивным — как последний крик тонущего.

А. Шевцова.

Она положила ручку. Звук удара металла о металл прозвучал как лязг затвора.

Хозяин протянул руку и медленно, двумя пальцами, забрал лист. Он даже не взглянул на подпись. Он знал, что она подпишет, с той минуты, как она вошла в дверь.

Он убрал лист в папку. Затем посмотрел на неё — теперь уже совсем другим взглядом. В этом взгляде больше не было интереса исследователя. В нем была хозяйская уверенность. Власть. Абсолютное обладание.

— Алиса Викторовна Шевцова умерла, — произнес он ровным голосом. — Её больше нет. Её проблемы, её амбиции, её страхи остались в этом листе бумаги.

Он встал из-за стола, обошел его и остановился перед ней. Его тень накрыла её.

— Встать, — скомандовал он. Не громко, но так, что мышцы Алисы сократились рефлекторно, подбрасывая тело вверх.

Она встала, чувствуя, как дрожат колени.

Хозяин окинул её взглядом с головы до ног — дорогой костюм, шелковая блузка, часы Cartier, туфли Jimmy Choo. Всё это теперь было мусором. Оберткой, которую нужно сорвать, чтобы добраться до сути.

— Добро пожаловать в стаю, Сука, — сказал он. — Раздевайся.

Глава 3. Униформа

Команда «Раздевайся» повисла в воздухе, не встретив сопротивления, но застряв в сознании Алисы, как рыбья кость в горле.

Она стояла перед Хозяином, всё ещё цепляясь за остатки своей корпоративной брони. Её пальцы, привыкшие перебирать документы и подписывать счета, дрогнули, потянувшись к пуговице пиджака. Это был Max Mara, кашемир с шелком, цвет «camel», коллекция прошлого года. Вещь, которая кричала: «Я успешна, я компетентна, я стою дорого».

— Быстрее, — голос Хозяина был сухим, лишенным даже намёка на вожделение. Так врач торопит пациента перед неприятной процедурой. — У меня нет времени ждать, пока ты попрощаешься с тряпками.

Алиса судорожно расстегнула пуговицу. Пиджак соскользнул с плеч, обнажив шелковую блузку. Воздух в комнате был прохладным, стерилизованным кондиционерами, и холод тут же лизнул её сквозь тонкую ткань.

Она аккуратно сложила пиджак по швам — привычка к порядку, въевшаяся в подкорку, — и положила его на спинку свободного стула.

Затем туфли. Черные лодочки Jimmy Choo на десятисантиметровой шпильке. Орудия пытки, которые она носила как ордена за мужество. Она скинула их, и пол стал на десять сантиметров ближе. Сразу изменилась осанка: исчезла хищная грация, она стала ниже, приземленнее. Стопы, освобожденные из тесного плена, заныли.

Дальше — брюки. Молния взвизгнула в тишине неестественно громко. Брюки упали к лодыжкам. Алиса переступила через них, чувствуя себя неуклюжей. Она подняла их, стряхнула несуществующую пыль и аккуратно, стрелка к стрелке, положила поверх пиджака.

Осталась блузка. Пальцы путались в мелких пуговицах. Алиса чувствовала на себе взгляд Хозяина — тяжелый, неподвижный, как луч прожектора. Ей хотелось прикрыться, сжаться, но бежать было некуда.

Последняя пуговица поддалась. Блузка полетела на стул.

Теперь белье. Дорогое, кружевное, черное. Комплект Agent Provocateur, купленный для того, чтобы чувствовать себя уверенно на переговорах, зная, что под строгим костюмом скрыта тайна. Теперь эта тайна выглядела жалко.

— Всё, — сказал Хозяин, когда она потянулась к застежке бюстгальтера. — Снимай.

Алиса расстегнула крючки. Бретельки упали. Следом скользнули вниз трусики.

Она осталась абсолютно нагой под ярким светом лампы. Её кожа покрылась мурашками. Ей захотелось скрестить руки на груди, спрятать лобок, закрыть лицо волосами. Но она заставила себя стоять прямо, дрожа от холода и унижения.

Она наклонилась, подняла белье и положила его на вершину аккуратной стопки одежды на стуле. Это была маленькая пирамида её личности. Её стиль. Её статус. Её «Я».

Хозяин подошел к стулу.

Он посмотрел на стопку вещей с брезгливостью, с какой смотрят на грязную упаковку от фастфуда.

— Ты думаешь, это имеет ценность? — спросил он тихо.

Алиса молчала. В её голове мелькали цифры: двести тысяч, пятьдесят, тридцать… Этот стул стоил как почка.

Хозяин протянул руку. Он не стал разбирать вещи. Он сгреб их все разом — шелк, кашемир, кружево — в одну бесформенную кучу. Грубо, скомкав, превратив дизайнерские шедевры в тряпье.

Алиса дернулась, словно он ударил её.

Хозяин подошел к стене, где виднелась панель мусоропровода — хромированный люк, похожий на зев печи. Он нажал педаль ногой. Люк открылся с шипением пневматики.

— Нет! — вырвалось у Алисы. — Это же…

Хозяин швырнул ком одежды внутрь.

— Это мусор, — отрезал он.

Люк захлопнулся, проглотив её "Max Mara" и "Jimmy Choo". Где-то в глубине стены зашумел вакуумный насос, унося её прошлую жизнь в преисподнюю утилизации.

Алиса стояла, глядя на закрытый люк. У неё было чувство, что её только что сожгли заживо.

— Твоя оболочка уничтожена, — сказал Хозяин, поворачиваясь к ней. Теперь между ними не было ничего: ни стола, ни одежды, ни социальных условностей. — Осталось только мясо. Давай посмотрим, какого оно качества.

Алиса стояла под яркой лампой, как под прицелом. Когда люк мусоропровода с шипением поглотил её «Max Mara», она почувствовала себя не просто голой, а освежеванной. Кожа, лишенная шелка и кашемира, мгновенно покрылась пупырышками от холодного кондиционированного воздуха.

Инстинкт сработал быстрее разума. Руки Алисы сами собой метнулись к телу: одна ладонь прикрыла лобок, другая — грудь. Жест Евы, изгнанной из рая. Жест стыда, вбитый в генетическую память тысячелетиями цивилизации.

Хозяин медленно обошел вокруг неё. Его шаги по бетонному полу были беззвучными, но Алиса чувствовала вибрацию пола босыми ступнями. Он остановился перед ней, глядя на её скрещенные руки с брезгливостью, с какой смотрят на сломанный механизм.

— Убери руки, — его голос был тихим, ровным, лишенным эмоций. — Животные не знают стыда. Стыд — это человеческая болезнь. А мы здесь, чтобы тебя вылечить.

Алиса замешкалась. Её мышцы свело спазмом. Хозяин шагнул вплотную. Его рука, сухая и жесткая, перехватила её запястье и с силой, не терпящей возражений, рванула вниз.

— Я сказал: руки по швам.

Алиса подчинилась, выпрямляясь в струнку. Теперь прятать было нечего.

Он начал осмотр. Это не было похоже на прикосновения любовника и даже на осмотр врача. Это была инвентаризация.

Хозяин взял её за подбородок, сжав пальцы так, что ей пришлось приоткрыть рот. — Открой шире, — скомандовал он.

Он бесцеремонно сунул большой палец ей в рот, оттягивая нижнюю губу вниз, обнажая десны и ряд ровных, отбеленных в лучших клиниках Швейцарии зубов.

— Эмаль стерта, — констатировал он, проводя подушечкой пальца по резцам. Алиса почувствовала вкус его кожи — солоноватый, чужой. — Бруксизм. Скрипишь зубами во сне от злости и страха. Десны бледные. Анемия? Или просто на диетах сидишь?

Он отпустил её челюсть. Алиса сглотнула вязкую слюну, чувствуя себя лошадью, которой смотрят в зубы перед покупкой.

Его руки скользнули вниз, по шее, к ключицам. Он нажал на ямки над ключицами, проверяя лимфоузлы. Затем ладони легли на грудь. Он не ласкал. Он взвешивал. Сжал левую грудь, проверяя тургор кожи, провел большим пальцем по соску, который мгновенно отвердел от холода и страха.

— Грудь хорошая. Не рожала, не кормила. Ресурс не выработан, — прокомментировал он вслух, словно делал запись в невидимом журнале. — Но кожа сухая. Ты обезвожена, Сука. Твоё тело кричит о воде.

Алиса стояла, глядя в стену перед собой. Ей казалось, что если она встретится с ним взглядом, то рассыплется.

— Повернись, — приказал он.

Она повернулась спиной. Его ладонь, тяжелая и горячая, легла на крестец, с силой надавливая на позвоночник.

— Лордоз. Офисная осанка. Жопа плоская, мышц нет, один жир и кортизол. Ты сидишь по двенадцать часов в день. Твой таз застоялся.

— Ноги шире, — скомандовал он.

Алиса замерла.

— Шире, — повторил он, и шлепок его ладони по её ягодице прозвучал как выстрел. Кожа вспыхнула огнем. Она расставила ноги на ширину плеч, чувствуя, как унижение горячей волной поднимается от живота к горлу.

Хозяин опустился на одно колено позади неё. Алиса почувствовала его дыхание на внутренней стороне бедер. Его пальцы коснулись промежности. Грубо, уверенно, по-хозяйски. Он развел ягодицы, осматривая анус, затем его рука скользнула вперед, между ног.