Минута до Бруклина

Я отвернулся.

* * *

По пути домой Ник подбадривал меня как мог. Его реплики о том, что он разобьет Росу рожу, доносились до меня с вязким запозданием. Я не мог думать ни о чем, кроме белого пакета и чувства удушья. Казалось, что вот-вот меня снова накроет белой целлофановой пеленой. Я даже слышал, как шуршит пакет прямо у меня над ухом.

Доллис сидела на крыльце дома, втыкала куда-то вдаль. В ее пальцах тлела сигарета. Она часто замирала вот так, из окна чердака я иногда наблюдал, как тетка часами сидит на одном месте.

Мы с Ником прошли мимо нее. Тетка прохрипела:

— Накормите Мышь.

Я поднялся в комнату и лег на кровать. Ник притащил мне бутерброды с сыром, какое-то время посидел рядом, стараясь развеселить. А потом ушел.

Я вспоминал, прокручивал в голове снова и снова. Сто раз, двести раз, триста. Когда я заснул, мне приснилось каждое лицо из той толпы. Лица расползались по моему сну, как метастазы.

* * *

Я стал лордом пустого места, королем ничего.

В школе все держались так, словно меня не существовало. Я пропустил три дня занятий, и за это время все вдруг изменилось. Не знаю, чем так напугал преподавательский состав наш класс, но теперь никто даже не смотрел в мою сторону. Меня избегали, шарахались, ничего не кричали в спину. Я не получал записок, ни от кого не убегал. Рос и остальные где-то пропадали каждую перемену, а на уроках сидели молча.

Школьные будни стали для меня натянутой до предела струной. Я не знал, чем пригрозили Луиросу и остальным, но четко ощущал, что этот игнор только на время. Рано или поздно все должно было вернуться на прежнюю колею. И я ждал этого каждую минуту, ждал, когда все вокруг скинут это напускное равнодушие и бросятся на меня с сотней пакетов. Пренебрежение возымело обратный эффект, я стал до того дерганым, что даже Ник удивлялся.

Потом одноклассники начали интересоваться, как у меня дела. Первым спросил Сэм Диксон, я тут же выпалил «нормально», вопросов от него больше не прозвучало. На следующий день поинтересовалась Венди, та самая любительница игры в «вышибалы в голову». Я снова ответил «нормально», хотя был близок к психозу. А через неделю в столовой меня позвали за общий стол. Я тогда смог съесть три ложки и выпить чай. Я чувствовал изнуряющее напряжение и стремился выскочить из-за стола как можно скорее, хотя все остальные снова делали вид, что меня не существует, и тихо переговаривались между собой.

Ник предположил, что случай с пакетом побудил многих пересмотреть отношение ко мне, но я не собирался соглашаться с этим.

Их заставили, и скоро это закончится, вот что я знал без сомнений.

Я не верил, что кто-то способен проникнуться ко мне сочувствием, не верил, что кому-то искренне интересно, как у меня дела. Все это мнимое, лживое. И продолжаться будет ровно до тех пор, пока Луиросу не надоест играть в хорошего мальчика. Дальше — только цепная реакция.

* * *

Я перестал брать в руки гитару и ничего не писал. После школы кидал рюкзак с учебниками на кровать, отправлялся в лес за домом и гулял там до наступления сумерек.

По пути в школу и из нее меня преследовало ощущение удушья, а в лесу оно становилось слабее.

Удушье накатывало внезапно. Я мог думать о чем-то отвлеченном, когда вдруг начинало казаться, что меня вот-вот накроет белой пеленой. Я слышал шуршание пакета совсем близко и жадно начинал хватать воздух. Но воздуха не хватало.

Я понимал, что это наваждение, силился отогнать его от себя, но теперь белый целлофановый пакет стал моим постоянным спутником.

Раньше я думал, что моя жизнь всегда будет такой: пьяная Доллис, ненавистная школа, чертов Луирос. И проблески света в виде чердака, гитары и Ника. Я не знал, что могу ощущать себя гораздо хуже, и нечему, некому будет вытащить меня из этого состояния.

* * *

В этом учебном году я не просыпал уроки еще ни разу. Но сегодня открыл глаза, когда уже подходил к концу второй урок.

Сначала я бежал в школу, но на четверти пути перешел на шаг, подумав, что хуже уже точно не будет. Солнце припекало сильнее обычного.

В школе стояла тишина — урок начался. Я поднялся на второй этаж к кабинету биологии. Препод где-то задерживался, поэтому весь наш класс скучковался в коридоре. Я поднимался по лестнице и видел затылки ненавистных одноклассников.

Все внимание класса было приковано к Росу. Он с улыбкой отдавал команды Райли, а тот, прямо как маленькая шавка, поджавшая хвост, стоял напротив него и, смущаясь, чему-то подыгрывал.

Когда Луирос попытался одеть Райли на голову черный пакет, я задохнулся. Вцепился в перила и замер, глядя со стороны на самого себя, на то, каким убогим был в тот момент, на месте Райли.

Рос держал пакет крепко. Райли сначала шутливо заорал и замахал руками, но вскоре стало понятно, что ему не смешно. Он задергался, потянул руки к душителю.

Луирос рывком снял пакет с его головы, и тут кто-то из одноклассников заметил меня. Повисла тишина, и все, кто стоял у кабинета, повернулись ко мне. Только Райли скулил, вцепившись в свою шею.

Я попятился и побежал.

Перед глазами стояла пелена, и я не понимал, слезы это или целлофановая завеса.

Мимо луж, мимо редких прохожих, мусора, собачьего дерьма я добежал до дома и залез на чердак. Сгорбился там над рыжей тетрадкой и начал писать. Сразу в «чистовик», ничего не исправляя и ни над чем не думая, я просто переписывал то, что быстро диктовал голос в голове.

Ненависть и тоска, удушье, страх, немые вопли.

Обида, отчаяние, ничтожность.

Это все я, это все во мне, это все про меня.

Глава 4. Е.

Целлофановая завеса не смогла затуманить образ Маргарет(?). Все эти дни я думал, что белая пелена заслонит и задушит все, что во мне было, но ОНА выжила. Я миллион раз прокручивал в голове момент, когда Ник вел меня за плечи, а равнодушная толпа перед нами расступались, как волны перед Моисеем. И тут в толпе возникала ее тонкая фигурка, залитая светом. Она стояла позади всех и тоже смотрела, как брат ведет меня прочь. В этой бесконечной толпе я видел ее лицо так же явственно, как в зеркале вижу себя самого. Она смотрела с нескрываемым сочувствием.Наверное, так пыталось спасти меня мое сознание — мне нужно было утешение, пусть и вымышленное. ЕЕ не было в тот день в толпе зевак, но ОНА постоянно вытаскивала меня из отчаяния. Мне нужно было думать о чем-то светлом, чтобы находить силы подниматься с кровати по утрам.

Два наваждения стали неотделимы. Внезапно вновь задохнувшись, потонув в воспоминаниях, разум призывал мне на помощь образ Дайаны (?), и раз за разом я вывозил эти приступы.

Так ЕЕ в моих мыслях стало только больше.

* * *

Уже стемнело, когда я вернулся с прогулки по лесу. Друзья Доллис успели так налакаться, что говорили чуть слышно. Я насчитал пять человек в гостиной, плюс — сама Доллис. Тетка спала на диване сидя, уронив подбородок на грудь. Первый этаж дома был полон сигаретного дыма, а пол был залит чем-то вонючим и липким.

Я поднялся на второй этаж. Здесь было только две двери: в нашу с Ником комнату и в ванную, и еще маленькая лестница на чердак. Мне хотелось залезть на самый верх, чтобы просто лечь у окна и постараться ни о чем не думать, когда снизу раздалось пение.

(два голоса, две женщины)

Эти голоса я слышал впервые и не знал песни, которую они пьяно затянули. Пели они на тройку с натягом. Но почему-то их пение вдруг отозвалось во мне тоской, режущей без ножа. Тоской такой силы, что я застыл у своей комнаты и стоял так, пока они не замолкли.

Я часто проклинал свое оголенное мироощущение, но в этот момент мне хотелось чувствовать ЕЩЕ БОЛЬШЕ. Захлебнуться привычной тоской добровольно. Песня, исторгнутая из пьяных глоток, напомнила о чем-то давно утерянном, забытом, случившемся со мной в далеком прошлом. В другой жизни. Я нащупывал что-то такое, что невозможно вспомнить, и оставалось лишь довольствоваться отголосками.

(непонятная тоска по неизвестно чему)

Как в трансе, я залез на чердак, прополз в темноте до окна, сел и принялся напевать ту мелодию. Еле слышно, иногда вставляя слова, которые запомнил, иногда добавляя свои. Я пел, и тоска усиливалась.

(боже, мне хочется, чтобы она стала ЕЩЕ СИЛЬНЕЕ)

Я вдруг четко понял, для кого пою, и невольно улыбнулся.

(как тебя зовут, Маргарет?)

Я пел, и мне стало казаться, что когда-то я был с НЕЙ, имел право касаться ЕЕ, но забыл об этом.

И она забыла.

И мы оба никогда не восстановим в памяти ускользающую картинку, как бы щемящая тоска ни силилась об этом напомнить. Наваждение было как сон, который миг за мигом улетучивается из памяти. Он всплывает напоследок, дразня, и исчезает окончательно.

* * *

Класса до третьего я воспринимал мир довольно узко. Он ограничивался домом Доллис, Ником и одноклассниками. Остальные школьники, преподы и люди из органов опеки казались просто массовкой, я не думал о них ни минуты.

Потом границы раздвинулись. Я стал запоминать чужие лица за пределами своего класса и дома. Это началось с НЕЕ.

Я помню, как бежал в столовую со своим классом (младшеклассники почему-то не уважают спокойный шаг), и как мерзко пахло рыбными котлетами. Навстречу нам двигалась компания девчонок постарше. Я сразу заметил ЕЕ, потому что она одна была не в школьной форме. Сейчас моя память воспроизводит этот отрывок так: я бежал, смотрел на нее, и она тоже на меня смотрела. Хотя уверен, на самом деле она не смотрела на меня никогда, кроме случаев, когда рядом оказывался Рос.

Именно лицо Маргарет(?) стало первым «новым» лицом в моем маленьком мире.

Я замечал ее в школе каждый раз, пока все остальные оставались декорациями.

Я узнавал ее со спины, потому что ни у кого больше не было таких хрупких плеч.

Мне пришлось запомнить лица ее одноклассников, потому что они были, так или иначе, связаны с НЕЙ.

Если Дайана(?) шла по улице, а я сидел у окна на третьем этаже, я впивался в нее взглядом. Ее походка была особенной. Я чувствовал ЕЕ присутствие, даже если секунду назад уткнулся в учебник.

А еще она постоянно мерещилась мне. Похожая одежда / такая же прическа /одинаковые рюкзаки. Один раз я увидел ее в какой-то девчонке по пути домой и шел за ней, держась на большом расстоянии. Эта девчонка завела меня в район, в котором я никогда не был, а потом ее окликнули с балкона дома. Она повернулась, я увидел ее лицо и был обожжен разочарованием (и целых два часа, плутая, потратил на обратную дорогу).

Я дал ЕЙ очень много имен, но чаще всего она была именно Маргарет. Я сам не знаю, почему так.

* * *

ОНА подстриглась.

У нее были густые темные волосы, которые она часто собирала в хвост. Длинные. Длиннее, чем у большинства девчонок в школе. Идеально прямые.

Я ждал пятницы, как самая верная собака — по пятницам у нас были занятия в соседних кабинетах. Я всегда осторожно бросал на нее взгляды и никогда не смотрел дольше нескольких секунд, но в этот раз — тупо пялился. Она подстриглась, и почему-то это изменение я ощутил как удар под дых. Теперь ее волосы доставали до плеч. Я захлебнулся в этой перемене. ЕЕ лицо стало непривычным, ОНА вся изменилась. Мне было очень жаль ее волос, и мне очень нравилась эта новая стрижка.

Она стояла и разговаривала с одноклассником, что был выше ее на две головы. Я вглядывался в НЕЕ не отрываясь. Внезапно раздавшийся звонок заставил меня дернуться и, словно выйдя из-под гипноза, тряхнуть головой, собирая реальность по частям.

Я знал, что теперь мне придется перекраивать ее образ в своем сознании. Это будоражило.

* * *

На первом этаже школы, рядом со столовой, висело полотно для проявления всей детской фантазии. Это была огромная доска, на которую цепляли рисунки школьников, нарисованные в добровольно-принудительном порядке. Красная надпись сверху сообщала тему, которую отражали изображения. Тема менялась где-то раз в две недели.

В каждом классе была пара сносно рисующих учеников, они отдувались за свой класс на постоянной основе. Я неплохо рисовал, но об этом не знал никто, кроме Ника. Один раз я увидел, как Луирос срывает с доски чей-то рисунок и демонстративно им подтирается. Рисунки всегда подписывались авторами, и с моей мазней Рос обошелся бы гораздо хуже.

Сегодня тема была довольно унылой: «Моя мечта». Эта тема возникала каждый раз, когда не находилось какого-то минимально-значимого праздника.

Что бы нарисовал я? Чердак, гитару и Маргарет / Дайану? Похороны Роса? Вечер, когда в нашей гостиной только Доллис?

На доске висело около тридцати рисунков. Чаще всего школьники рисовали закат на море, нелепых человечков, держащихся за руки (сверху ОБЯЗАТЕЛЬНО должна быть надпись «МИР»), себя самого с кубком в руках и медалями на шее. Еще здесь были гоночные автомобили, замки, лошади, полет ракеты на луну. В самом низу доски висел настоящий артхаус — рисунки учеников с первого по четвертый класс. Больше остальных меня развеселил рисунок второклассницы, которая мечтала о квадратном котенке.

Выше расположились художества учеников постарше. Из общей массы выбивался один черно-белый.

Я рассмотрел его получше. Крыши домов, нарисованные простым карандашом. Через весь рисунок, поверх крыш, тянулась надпись «БРУКЛИН».

Я не знал, как выглядит Бруклин с высоты птичьего полета, но казалось, что таким быть он никак не мог. Нарисованные крыши были самые разнообразные, они жались друг к другу, и автор явно остановился только из-за размера листа.

(что за странная мечта, крыши Бруклина? зачем выводить их так старательно? почему они так плотно прилегают друг к другу?)

Мне пришлось щуриться, чтобы рассмотреть подпись автора, несмотря на отличное зрение. Рисунок висел высоко, и подпись была совсем крошечной. Увидев строчку «10А» я просто впился в рисунок взглядом…

Ева Каплински.

В сознании тут же отвалились и Лара, и Дайана, и Маргарет. Я был уверен, что это ОНА. Это не мог быть никто, кроме нее. Ей слишком подходило это имя.

(как я сам не додумался до этого имени?!)

(ЕВА!)

Глава 5. Алькатрас

Последние дни учебного года всегда тянутся дольше остальных. Я обожал летние каникулы. Летом я только и делал, что читал и писал, но теперь у меня была еще и гитара. Я досиживал последние дни, отключенный от реальности, — мысленно я уже был свободен от школы. Еще две недели — и целых три месяца можно будет заниматься только музыкой.

Луирос и остальные по-прежнему игнорировали мое существование. Их поведение держало меня в напряжении, но и это скоро должно было закончиться.

* * *

Сначала в доме стало чисто, потом Доллис стала курить только на улице. Целых два дня в нашем доме не появлялись дорогие гости. Доллис двигалась на автопилоте, потому что была трезвой. Это означало, что со дня на день мы ожидаем появление людей из органов опеки. Нужно будет разыгрывать спектакль: мы семья с тяжелой судьбой, но крепким внутренним стержнем. Объявилась даже Мышь, которую я не видел больше двух недель, и стала спать в доме.

Тетка выглядела плохо. Глядя на нее, можно было подумать, что это мы с Ником взяли на попечение несчастную родственницу.

Она давно не красила голову, темные корни волос отросли сантиметров на десять и сильно контрастировали с окрашенными светлыми прядями. Лицо у Доллис было бледно-желтое, а распухший нос (предатель!) с красными прожилками выдавал в ней пьяницу со стажем.

Когда день появления работников опеки стал известен, Доллис строго-настрого велела нам с Ником сидеть дома.

Мы с братом покивали и сразу после школы отправились шляться по городу. День появления «сочувствующих» ежегодно выгонял из дома даже меня.

«Сочувствующие» всегда приходили в наше отсутствие, а Доллис была вынуждена плести байки про спортивные секции, где мы с Ником, соответственно, и пропадали.

Также и в этот раз: я и брат переступили порог дома, где нам было велено сидеть весь день, после семи вечера. Услышав, как хлопнула входная дверь, Доллис большими шагами заспешила в коридор. Я глянул на тетку и не смог скрыть удивление: она улыбалась.

— Вы поедете в детский лагерь!

— Чего? — Ник спешно повесил кепку на крючок и развернулся к Доллис.

— Организация заручилась поддержкой еще одного благотворительного фонда, — тетка явно повторяла слова работников. — Помимо выплат, в этом месяце вы получаете билеты в летний лагерь. Все лето в лагере! Мне и не снилось такое в вашем возрасте!

— Так, может, сама и поедешь тогда? — Ник огрызнулся.

В один миг фантазия о лете, где я пишу стихи и подбираю к ним музыку, схлопнулась. Вместо нее я увидел колючую проволоку, надзирателей и самого себя в полосатой робе.

Вынырнув из собственных мыслей, я услышал, что Ник и Доллис продолжают ругаться. Брат тоже не хотел провести все лето вдали от своих друзей. К тому же у него совсем недавно начались новые отношения с… Шэрон, что ли.

— Доллис, — сдавленно произнес я. — Не отправляй нас в лагерь. — Тетка молча взглянула на меня. — Мы ничем тебе не помешаем.

— Я — так вообще дома ночевать не буду, — горячо пообещал Ник. — Ты же сама знаешь.

Доллис покачала головой.

— У вас там будет ВСЕ, — с акцентом на последнее слово. — Кормят пять раз в день. Все лето на свежем воздухе, рядом озеро… Мероприятия спортивные! — Ник взвыл и выругался. — Нет, а что ты хочешь, засранец?! Чтобы я на ту мелочь, что выделили сейчас, вам обоим и пожрать, и одежду на вырост?! Вас корми, кошку корми, сама хоть что-то ешь…

Я ненавидел ее.

(какая одежда?)

— Плати за дом, тетя, плати за наши лекарства! — продолжала разошедшаяся Доллис.

(какие лекарства?!)

— Лагерь — так вообще тот самый, в который все попасть мечтают…

— Кто — все?

— Да даже по ТВ его рекламируют! И вместо того чтобы быть хоть самую чуточку благодарными…

Я не стал дослушивать, Ник последовал моему примеру. Пока мы поднимались к себе, тетка продолжала орать нам в спины про то, какой расчудесный детский лагерь ждет двух таких неблагодарных засранцев. Тетка задыхалась от негодования.

Ник что есть силы хлопнул дверью комнаты.

— Сука поехавшая, — прошипел он. — Последние мозги пробухала.

Я сел на кровать и уставился в одну точку. Снизу еще несколько минут раздавались вопли тетки, а потом все стихло.

— Раз уж и так забирает все наши деньги, почему бы ей не забрать и путевки в лагерь, который, блин, по ТВ рекламируют?

— Потому что там не будет ничего крепче компота, — ответил я.

— Сука поехавшая, — повторил брат.

Я сидел и крутил в голове мысль о том, что дерьмо будет длиться вечно. Ник тоже замолчал и какое-то время гонял вниз-вверх молнию толстовки. Потом он встрепенулся:

— Просто свалим оттуда — и все. В первую же ночь.

— Свалим? Домой?

— Да! Вряд ли Доллис еще раз «просохнет» ради того, чтобы отвезти нас в лагерь. А если и так — снова сбежим, пока ей не надоест катать нас туда-сюда.

Я нашел эту идею гениальной. Сразу же появились силы на то, чтобы жить и бороться с теткиной диктатурой.

До самой ночи мы с Ником обсуждали план будущего побега, а потом оба быстро заснули в отличном настроении.

* * *

Теперь время понеслось галопом. Когда я ждал начала летних каникул, оно тянулось, как безвкусная жвачка. Теперь я ждал депортации с чердака в лагерь, и последние две недели пронеслись мгновенно.

Перед лагерем было необходимо пройти медосмотр. Мы с Ником целый день провели в больничных очередях, где нас проверяли на наличие вшей, кариеса, лишнего веса и искривления позвоночника. Из больницы нас отпустили с кучей бумажек, подтверждающих, что мы не несем угрозу и вшей своим лагерным братьям по несчастью.

Третьего июня мы должны были быть в лагере. В ночь этой даты я отнес гитару на чердак и завалил ее всем хламом, что удалось найти. Теперь, чтобы откопать ее, нужно было неслабо постараться. Тетрадь я тоже оставил на чердаке. Я был уверен, что мы с Ником вернемся через пару-тройку дней, как и планировали.

* * *

Ник предложил сбежать еще до отбытия в лагерь, но присутствие опекуна перед отправкой было обязательно. Доллис самолично посадила нас с братом в двухэтажный автобус, предварительно расписавшись в важных бумажках.

Всего в лагерь направлялось два автобуса. Мы с Ником сели во второй, пока он был полностью пуст, и заняли места в конце.

— Запоминай дорогу, — уже в третий раз повторил мне Ник. — Ночью будет сложно ориентироваться, но если все запомним, то никаких проблем.

Через полчаса не осталось ни одного свободного места. Автобус тронулся. Лица в салоне — примерно пятьдесят на пятьдесят — те, кого я встречал в школе, и те, кого впервые видел. Ник буркнул, что хочет поздороваться, и тут же переключился на болтовню со знакомыми, а я стал внимательно следить за дорогой. Мы выехали из города и двинулись вперед по трассе.

(пока ничего сложного)

В автобусе нарастал галдеж. Ник облюбовал проход между сиденьями, чтобы общаться со всеми. Старшеклассницы перешептывались друг с другом и периодически взрывались хохотом. Младшеклассники, которые были в большинстве, кидались друг в друга записками, сухариками и разноцветными ручками. Самая старшая из всех нас, коротко стриженная девушка, которая должна была следить за всем нашим табором, сидела ближе всех к водителю и громко слушала музыку в вакуумных наушниках.

На развилке автобус свернул направо. Я достал из кармана листок бумаги, ручку и набросал начало карты. К этому времени Ник уже окончательно разошелся, забыв обо мне, и полностью игнорировал выкрики недовольного водителя.

Автобус проехал по кольцевой дороге и снова повернул направо. Потом были повороты налево, опять направо, длинный прямой путь. Когда автобус остановился, я облегченно выдохнул — мы ехали уже довольно долго. Добраться обратно будет проблематично, но все-таки возможно.

Остановка оказалась «зеленой зоной». Девочки направо, мальчики налево. После этого автобус снова тронулся.

Я в отчаянии смотрел на Ника, но тот вовсе забыл о моем существовании и о том, как он не хотел в лагерь. Я успокаивал себя мыслью, что еще есть шанс добраться до дома. Автобус продолжал уносить меня все дальше.

Еще через час я смял карту. Стало очевидно, что мы ни за что не дойдем до дома и за несколько дней. Меня охватило отчаяние, а галдящий автобус и хохочущий Ник раздавили меня окончательно.

* * *

Путь до детского лагеря «Бухта приключений» занял у водителя почти четыре часа. Возьмем среднюю скорость автобуса семьдесят километров в час. Семьдесят умножить на четыре — двести восемьдесят километров. Средняя скорость человека — пять километров в час. Из этого следует, что я все лето проведу в чертовом лагере, а оттуда — сразу в чертову школу. «Бухта приключений» выбила у меня из рук гитару, вырвала тетрадь и закричала: «Веселись давай! Смотри, как всем вокруг весело!»

* * *

Мы остановились рядом с резными железными воротами. Около ворот нас встречала статуя пирата ростом со взрослого человека. Пират опирался на объемную надпись: «Детский оздоровительный лагерь “Бухта приключений”» и щурился единственным глазом. Нас построили в шеренгу, и девушка с короткой стрижкой, та, что слушала музыку всю дорогу, начала перекличку.

— Мы не сможем сбежать, — шепотом сказал я Нику, который встал рядом со мной.

— Почему?

— Ты не заметил, что мы ехали полдня? — огрызнулся я.

Ник непонимающе пожал плечами.

— Николас Данн?

— Здесь, — отозвался брат, а потом громко зашептал мне в ухо: — Тогда просто на автобусе, надо найти остановку…

— У тебя есть деньги на проезд? — Я продолжил агрессировать таким же громким шепотом.

— Я найду деньги, — Ник примирительно взглянул на меня.

Но я ни на что уже не рассчитывал. Я просто злился: на себя, на Ника, на Доллис, на органы опеки, на весь мир.

— Салем Данн? — звонко выкрикнула любительница громкой музыки.

— Здесь, — буркнул я, и тут же услышал одобрительный свист.

К железным воротам вышли Луирос, Райли и еще один очень высокий парень, явно не из нашей школы. Свистел Рос. Остальные улыбались. Они, наверное, приехали на первом автобусе.

Мне хотелось закатить глаза, возвести руки к небу и орать. Я как-то видел в кино, что такой прием помог главному герою достучаться до небес.

Но все небесные пантеоны всегда были глухи к моим молитвам.

Перекличка продолжалась. Ник тоже заметил компанию Роса — он весь вытянулся и развел плечи в стороны. Я смотрел на Луироса, куда-то сквозь него, и видел все приключения, которые этим летом случатся со мной в «Бухте». Видел беготню, издевки, увидел целлофановый пакет и тут же стал задыхаться. Начал думать о Еве, чтобы отогнать наваждение, но сейчас это не помогло.