Минута до Бруклина

— Где ты был, Салем?

— У директора, — соврал я.

Мистер Моррис кивнул и вернулся к примерам на доске.

— Пс-с! — с задней парты шикнули так громко, что нельзя было не услышать.

Я обернулся и увидел широченные улыбки Роса и Райли. Вместе они сидели за самой дальней партой.

Я молча сел за свободное место у окна, достал тетрадь и учебник, списал с доски тему. Начал переписывать первый пример, когда мне в спину «постучали» костяшками пальцев.

Я повернулся, и Сэм Диксон, сидевший сзади, передал мне смятый в шарик бумажку. Она была отвратительно теплая, словно ее держали в кулаке не меньше часа.

Я положил бумажку рядом с тетрадью и вернулся к уроку. Старался игнорировать ее существование, хотел даже не читать. Но чертова бумажка захватывала все мое внимание, она была как сварка, на которую нельзя смотреть, но очень хочется. Я пытался решать примеры, надеясь отвлечься — не выходило. От самого существования записки мне было тошно.

И я развернул мерзкий теплый шарик.

На мятом листе Луирос корявым почерком вывел: «К директору!»

* * *

После математики настало время кормежки. Весь класс, включая компанию Луироса, пулей вылетел из кабинета. Я ни на секунду не забывал про записку, поэтому сегодня решил не обедать.

Пока последний ученик не покинул кабинет, я делал вид, что собираю сумку (смотрел в рюкзак и перемещал учебники туда-сюда). Потом вышел в коридор и, нигде не увидев знакомых ненавистных лиц, поплелся на следующий урок, глядя под ноги.

Что-то пыталось рифмоваться у меня в голове.

(чертово солнце, чертов я

чертово солнце, чертов я…)

И тут снова сработал инстинкт самосохранения, выработанный за годы издевательств. Я услышал, что ко мне бегут.

Я обернулся — первыми бежали Рос и Бен, за ними — Райли и Пол, их возбужденные, ненавистные мне лица горели от восторга.

И я снова побежал.

За спиной мотался рюкзак, как стрелка выживших из ума часов. Туда-сюда.

— Я хочу твоей крови-и-и! — истерично вопил Рос, чтобы распалить своих шестерок еще больше и привлечь внимание к погоне. — Вы — давайте туда! — Как же близко голос, они совсем рядом.

Мозг работал быстро: они разделятся, двое спустятся и будут ловить меня там, двое будут гнать меня по коридорам и дальше. Мы на третьем, двое точно спустятся на первый, остается только второй этаж!

Что осталось из уроков? География? Плевать на географию! Выбраться из школы и бежать домой, бежать на чердак и спрятаться!

— Осторожнее, урод! — крикнула мне в лицо девчонка, на которую я случайно налетел.

Я проскочил один лестничный пролет и рванул по коридору. Мои преследователи не отставали.

Горло горело от тяжелого дыхания, а кеды вдруг стали свободно болтаться на ногах. Я бросил взгляд вниз — развязались шнурки. Конечно, на обоих кедах сразу.

Я вбежал в узкий коридор, где было всего три кабинета — тут обитали завуч, директор и школьный психолог. Этот коридор — самый узкий из всех в школе, народу всегда битком. Я пробирался через живую преграду быстро, как только мог, а Луирос орал мне в спину.

Я протиснулся между младшеклассниками, которые жались друг к другу, как пингвины в пургу, и снова вылетел в просторный коридор. Впереди — лестница. Если меня караулят снизу, есть шанс, что не у этой, а если все же у нее, то для свободы нужно будет стать скользким, как уж, и пробежать метров десять.

А дальше я просто полетел лицом вниз. Как в самой идиотской комедии — наступил на собственный шнурок. Ладони звонко шлепнули по линолеуму.

Отовсюду послышался издевательский смех, но волновали меня только мои преследователи. Я хотел было рывком подняться, но успел лишь запрокинуть голову.

И увидел ЕЕ.

Она стояла совсем близко, в окружении трех одноклассниц. Все смотрели на меня. ОНА смотрела.

Я ни разу не видел ее в школьной форме, и сейчас она тоже была в светлой, почти белой, олимпийке и джинсах. Волосы в высоком хвосте.

Школьники вокруг смеялись так, что едва не тряслись стены здания. А я замер с задранной головой, где-то на задворках сознания ощущая жар в ладонях, на которые приземлился.

ОНА НЕ СМЕЯЛАСЬ.

ОНА смотрела на меня. Рядом — искаженные смехом лица ЕЕ подруг, а на ЕЕ лице — ничего, никаких эмоций.

Рос и Бен схватили меня в четыре руки — за рюкзак, за футболку, за предплечье и за волосы — и рывком поставили на ноги.

(я пролежал так долго? или все же мало? просто ЛЕЖАЛ?)

Я дернулся влево-вправо изо всех сил, брыкнулся, как необъезженная лошадь, и вдруг ощутил, что свободен — слабо держали! Снова побежал, слыша за спиной чертыхания Роса и Бена. Беготня продолжилась, но я уже был у лестницы. Я прыгнул с первой ступеньки на самую последнюю, выигрывая для себя пару секунд. Развязанные шнурки взлетели вверх. Приземлился на ноги, оглянулся в поиске Райли и Пола. Никого! Значит, поджидали меня у другой лестницы.

Я пробежал еще десять метров по первому этажу, толкнул железные двери и, наконец, оказался на улице. Двери позади меня хлопнули и больше не открылись — охота на мамонта не удалась.

Я продолжал бежать, даже когда мне уже ничего не угрожало. Ноги жгло от прыжка с лестницы, ладони жгло от падения. Жгло обидой и горечью. Это жжение собиралось в глотке и ползло через все лицо к моим глазам.

ОНА смотрела на меня. Я лежал на полу, с развязанными шнурками, а ОНА видела, как меня хватают за волосы. Видела, как я выкручиваюсь и бегу, как все вокруг смеются, как длиннющие шнурки так и просят, чтобы на них наступили.

(она не смеялась)

* * *

Ночью я понял, что не засну. Глаза не закрывались надолго — мне виделись Луирос и ОНА, меня сжирало заживо чувство стыда и отчаяния. Ночью все ощущается намного острее, я знал это, знал, что утром станет легче. Но образы упорствовали: ОНА смотрела на лежащего меня, и тут же рожа Роса заслоняла собой все и издевательски улыбалась. Образы так извели меня за ночь, что я даже улыбнулся позвонившему будильнику — так мне надоело вариться в котле собственного сознания.

Ник мирно спал всю ночь и из-за болезни снова не собирался в школу. А я собирался. Натягивал джинсы и думал: как же все-таки жаль, что ружье Гека осталось без патронов. Я бы, наверное, заряжал его в моменты отчаяния, и это бы меня успокаивало.

Глава 2. Гитара

Внизу звенели рюмки и с пшиком открывались банки: в доме была отличная слышимость. Я лежал на полу чердака у окошка. Темнота медленно подступала из-за леса к дому Доллис. Лес был отлично виден отсюда, и по вечерам этот вид нагонял на меня необъяснимую щемящую грусть. Неоформленная тоска по чему-то забытому и далекому была со мной с самого детства. Она нравилась мне. И я ненавидел ее.

Такими вечерами я ощущал мир, всю его боль и безнадегу. Так остро, что это ощущение становилось густым и вязким. Как кисель. Его можно было пить, и я упивался. Оно помогало мне писать стихи.

Сколько голосов внизу? Я насчитал семь, плюс голос Доллис. Днем тетка почти не говорила, вместо этого она хрипела и постоянно кашляла. Но вечером ее голос становился звонким и даже раскатистым, алкоголь смазывал какие-то шестеренки в ее горле.

С каждым прожитым днем Доллис становилась все омерзительнее. Придя сегодня со школы, я застал ее спящей на диване, полностью голую. Лестница на второй этаж — прямо за диваном, и мне пришлось подойти почти вплотную к тетке, а взгляд сам уперся в ее тело.

Доллис с такой силой вжалась в подушку, что лицо ее как-то сплюснулось, а нос съехал набок. Ляг я так же — мне наверняка стало бы больно.

(пьяные могут спать в любой позе)

Все ее тело было в синяках, каких-то царапинах, живот — дряблый и вздутый, а руки и ноги —тонкие. Все в тетке было отвратительно, но я все равно какое-то время стоял над ней и смотрел. Мерзость завораживает.

Снизу раздался общий хохот, который стряхнул с меня воспоминания. Я не знал никого из тех, кто пришел к Доллис сегодня, но это не мешало мне их ненавидеть.

Вообще, для ненависти достаточно двух вещей: горького опыта и низкой самооценки.

Доллис знала, что я пишу стихи. Раньше она пыталась заниматься мной и Ником, проверяла у нас домашку и, конечно, лезла во все тетради подряд. Моя рыжая тетрадка с песнями не стала исключением.

Иногда она рассказывала об этом на пьянках.

«Мой племянник — стихоплет. Такой грусти понапишет!»

Пару раз она даже звала меня к своим друзьям, чтобы я прочитал «грустный стишок».

Я закрыл глаза, на чердаке уже совсем стемнело. Голоса снизу почему-то стали тише, и я, почувствовав, что засыпаю, не стал этому противиться.

* * *

— Салем?

Я открыл глаза.

— Ты здесь?

Я приподнялся на локтях и тут же чуть не взвыл: все тело стало деревянным, как пол, на котором я уснул. Сколько раз я зарекался не спать на полу?

— Здесь, — отозвался я.

— Так и думал, — прошептал Ник. — Спускайся, зацени, что у меня!

Я прополз по чердаку и спустился по лестнице. Прошел за Ником в нашу комнату, потягиваясь по пути и растирая

задубевшую спину. По ощущениям уже была глубокая ночь, но во всем доме, как всегда, горел свет.

— Доллис…

— Внизу спит, — отозвался Ник, открывая дверь в комнату. — Ты сейчас офигеешь.

Я прошел вслед за братом. На кровати Ника лежала электрогитара. Бирюзовая, весь корпус в каких-то наклейках: голые девчонки, мотоциклы, Том и Джерри.

— Это чье?

— Она была у брата Челси. — Ник, ужасно довольный собой, сел на кровать рядом с гитарой. — Братишка же уехал у нее, уже два года как. Гитара — без дела, только место занимала. Я просто попросил, и она мне ее отдала, ты прикинь?

— Офигеть, — я подошел и провел указательным пальцам по струнам. Гитара чуть слышно отозвалась. — А где звук?

— Так это же электруха, — пожал плечами Ник и тоже принялся мучить струны. — Для нее нужен усилитель звука.

— А где усилитель?

— В магазине. Мне Челси только гитару отдала. Да ты подержи! — Ник впихнул гитару мне, обижаясь, что я критикую его добычу. — Она звучит как обычная гитара, ну, чуток потише. А если усилитель купить, то вообще можно рок-фест устраивать… Ты играть будешь или нет? Все звуки-то те же. И нот семь штук, ни больше, ни меньше.

— Буду, — улыбнулся я и попробовал что-то исполнить.

Я не имел ни малейшего понятия о том, как играть на гитаре, но в тот момент вдруг уверовал, что я УЖЕ виртуоз-самоучка. И чуть не задохнулся от восторга, представив, что могу написать музыку к своим песням.

(я ведь знаю, как они должны звучать!)

Мысленно я уже подбирал ноту за нотой, делал это сутки напролет, и мои стихи постепенно превращались в песни.

Пребывая в этих фантазиях, я еле выдавил из себя «спасибо», продолжая чуть слышно бренчать что-то невнятное. Ник тоже притих от восторга.

— Когда Челси согласилась отдать ее, я сразу подумал, что ты с удовольствием будешь учиться играть. Научишься и будешь горланить свои песни на весь дом — хрен заткнешь.

— А со мной — все выпивохи Доллис.

Мы сдержали смех.

— Может, тоже научишься?

— Может, — Ник с улыбкой пожал плечами. — У нас в компании есть парень, он иногда приносит гитару. Правда, играет исключительно всякую парашу. Это у него, кстати, кличка Крайний. Да, да, я тебе рассказывал почему!.. Короче, я могу попросить его научить меня чему-нибудь. А потом я это «что-нибудь» покажу тебе.

Это был лучший расклад из всех возможных.

Я непременно должен был научиться играть на гитаре, обязан! Эта мысль пульсировала у меня прямо во лбу. Я так ярко увидел, как играю свою музыку, прочувствовал заранее, как мелодия будет разрезать пространство комнаты каждой нотой. И, может, я смогу спеть брату. Тогда он поймет каждую сочиненную мной строчку.

(боже, в этой фантазии было больше смысла, чем во всей моей жизни ДО)

— Я очень хочу научиться, Ник, — я посмотрел на брата. — Я бы все усилия приложил, чтобы…

— Да понял я. Спать хочу, просто жесть! Давай завтра продолжим, прям с утра. Завтра же выходной?

— Завтра пятница, — я провел по струнам еще пару раз, прежде чем оставить гитару.

Совершенно не хотелось выпускать ее из рук.

— Черт, серьезно, что ли?.. Тогда тем более давай ложиться. Да оставь ты ее, никуда она не денется!.. Да, лучше под кровать. Там с Доллис спит какой-то узкоглазый, мало ли что ему в голову взбредет.

Я кивнул и спрятал гитару под свою кровать, а потом заставил ее книгами и коробками из-под обуви, в которых хранил всякий хлам.

За все четырнадцать лет у меня не было ничего ценного, кроме оранжевой тетрадки, украденных из библиотеки книг и этих коробок с безделушками. А тут вдруг — гитара! Бирюзовая и в наклейках. Она и пяти минут не пролежала под моей кроватью, но уже стала важнейшей вещью в жизни.

* * *

Ночью мне снился пожар. Я стоял возле дома, смотрел на лес. Лес горел. Я слышал рев огня, он приближался неумолимо, а мои ноги вросли в землю.

Когда я сгорел — я стал выжженной травой.

Резко вынырнув из сна, я в панике свесился с кровати и нащупал гитару — она была на месте. В темноте было слышно сопение брата.

Я провалился в сон и снова увидел пожар. Он был везде, я хотел бежать, но ноги опять вросли в землю. Я не мог пошевелиться, но мне казалось, что рукой я крепко сжимаю гриф гитары.

Я сгорел вместе с ней.

* * *

Прозвенел будильник. Я первым ушел в ванную, а когда вернулся, застал брата, сидящим на кровати с гитарой на коленях.

— Знаешь, что делают рок-звезды?

— Хиты.

— Они раздают автографы, — Ник приподнял гитару, продемонстрировав закорючку, оставленную на корпусе. — Теперь она именная. Ты тоже поставь.

— Не вижу смысла, — отозвался я, но послушно взял маркер и расписался на гитаре.

Рассматривая сделанное, я подумал, что у Ника даже подпись была какая-то позитивная. А моя — угловатая и нервная.

* * *

Я стал жить в предвкушении возвращения брата домой. Каждый раз, когда он приходил с улицы, я вскакивал к нему навстречу и спрашивал: «Ну что?!»

Крайний, по рассказам Ника, то гитару забывал, то вовсе не появлялся в компании. Но спустя пару недель долгожданный момент настал. Брат зашел в комнату, светясь так, что я сразу все понял.

Ник научился четырем аккордам.

Am, C, Dm, G.

Крайний просил передать, что это основа всего.

Мы пробовали ставить аккорды по очереди — пальцы гнулись с трудом и не до конца зажимали струны. Гитара дребезжала, но, когда из нее вдруг получалось извлечь чистый звук, мы были в восторге.

Потом Ник выучил два вида боя по струнам — с ударами по ним и без.

Вниз-вверх-удар по струнам.

Или просто вниз-вверх-вниз-вверх.

Это мы освоили быстро и стали экспериментировать: если дать два раза вверх и только один вниз — звучание становилось интереснее. Можно изменять длину пауз, силу ударов по струнам. А если добавить к этому разную скорость игры — уже вырисовывается совсем другая мелодия.

Через месяц Ник научился играть перебором, я не отставал. Перебор стал моим любимым стилем игры: он позволял извлекать каждый звук в отдельности. Мне нравилось слушать эти звуки, и я извлекал их в тысячах вариаций.

Когда брата не было дома, я играл почти постоянно, но только в дневное время. Стоило первому гостю Доллис переступить порог нашего дома, я сразу прятал гитару под кровать и заставлял ее книгами и коробками. Все-таки на руку было то, что гитара звучала так тихо — тетка вообще не догадывалась, чем я занимаюсь.

Так продолжалось изо дня в день: я играл, прятал гитару, залезал на чердак и там думал о гитаре. Играть мне хотелось всегда, но я был предельно осторожен, за инструмент я боялся не меньше, чем за рыжую тетрадь. Вообще, я постоянно чего-то боялся.

Кажется, страх вкупе с грустью были моим основанием. Позвоночником. К нему крепились умение сочинять, ощущение мира и все мои комплексы.

Грусть и страх давно стали двигателем тех эмоций, которые я превращал в стихи и музыку. Я боялся быть непонятым Ником, мне постоянно казалось, что он не прочувствует написанное, если я не доведу начатое до идеала. Я перечитывал песни раз за разом, ища в них изъяны. Раз за разом переделывал те простенькие мелодии, на написание которых был способен, стремясь хоть отдаленно передать то неоформленное совершенство, зудящее в голове.

(страшно быть непонятым. зачем мне быть понятым?)

Я писал песни и не имел права облажаться по завершении каждой — так я считал. Почему?

Вопросы без ответов, страхи и мечты привели к тому, что за три месяца практики я стал чувствовать инструмент — по-другому не назовешь. У Ника получалось играть ничуть не хуже. Это меня поражало — брат брал гитару в руки гораздо реже меня, но играли мы на одном уровне.

Вообще, у Ника многие вещи получались как бы запросто, они не стоили ему больших усилий. Гитара не стала исключением.

* * *

Сначала мы научились играть, а потом уже выучили ноты. Крайний дал Нику засаленную методичку по игре на гитаре, под честное слово «вернуть через неделю». Мне пришлось быстро переписать методичку в отдельную тетрадь, слово в слово. После этого я несколько дней не мог держать ручку в руке, потому что натер себе мозоль.

Первое время Ник уносил гитару, чтобы Крайний ее настроил, а потом мы сами этому научились.

— Слух музыкальный, — говорил о себе каждый раз Ник, завершая настройку.

Видимо, это было правдой.

Когда Доллис слушала радио, я запоминал мелодии, а потом подбирал их на гитаре. Получалось похоже. С первой подобранной мелодией процесс игры перестал быть таинством, именно с этого момента я понял, как пишется музыка.

Может, мои отец или мать имели отношение к музыке: отличный слух наверняка зависит от генетики. Брат сказал, что Деза — точно не артистка, хоть и сгорела она с большим аншлагом.

Неделю я порывался спросить Доллис о музыкальных способностях родителей, но она все спала и спала. Потом я перегорел. Какая, в сущности, разница?

Главным было то, что у меня и Ника получалось. В моей тетради появились ноты и аккорды, они до того круто смотрелись рядом с песнями и обрывками фраз, что писать хотелось, не останавливаясь. Благодаря гитаре каждый день наполнился смыслом и разбился на цели.

В школе я все думал, как сяду за гитару дома, а дома томительное ожидание становилось реальностью, и такое превращение будущего в настоящее было самой крутой штукой на свете.

Глава 3. МЦМ

Зима догнивала. Чем дальше отходишь от нашего дома, тем сильнее ощущается рассвет очередного цикла года. Приближение весны, новые надежды. И, наоборот, путь к дому Доллис натуральным образом гнил: гигантские лужи, через которые переброшены доски, как мосты через реку, мусор и собачье дерьмо. Дерьмо было просто повсюду, куда ни глянь, его обнажил растаявший снег. На деревьях и кустах не было крошечных зеленых листочков, как в другой части города, весна словно брезговала нашей окраиной.

И все же она не могла не случиться. Весной невозможно ненавидеть всей полнотой чувств. Даже здание школы я стал ненавидеть меньше, чем с «зимней» силой.

Я думал о Маргарет/Ларе/Дайане, думал о гитаре и песнях, образы щекотали мне воображение. Я хотел бы остаться в этих наваждениях навечно.

* * *

— Пасу-у-уй! — орал Ник, размахивая руками над головой. — Я открыт!

Айзек дал длинный пас, а брат принял мяч на грудь и ринулся к вражеским воротам. Ник хорошо играл. Я сидел на лавочке довольно далеко от футбольного поля, но отсюда все отлично видел. Сегодня я забыл спортивную форму, словил в дневник замечание и мог прохлаждаться все два урока физкультуры, пока одноклассники гоняли мяч, а одноклассницы играли в вышибалы.

Я был в отличном настроении. Все благодаря весне и последним на сегодня двум урокам.

(и домой, домой, к гитаре)

Футбол продолжался, а я переключил внимание на корт справа. Там все мои одноклассницы разбились на две команды и старались задеть соперниц мячом. Я невольно хмыкнул, заметив, как Венди забирает у своей команды почти каждую подачу — играет соло. А целится соперницам исключительно в лицо.

(сколько агрессии!)

С футбольного поля раздалось многоголосое «фу-у-у-у», я повернул голову туда…

…и перестал видеть.

Наверное, за секунду до этого я услышал крадущиеся шаги сзади, но ни о чем не успел подумать. Я дернулся, но меня уже крепко держали.

Я задыхался.

Все стало мутно-белым. Я вздохнул через рот, и белая пелена полезла внутрь, вторя вдоху, словно хотела заползти прямо в глотку.

Это был пакет.

Пакет на моей голове.

Меня держат очень-очень крепко.

(У МЕНЯ НА БАШКЕ ПАКЕТ!!!)

Я отчаянно рвался — схватили еще крепче. Кто-то надавил на голову, заставляя меня нагнуться вперед. Воздуха не было.

Я открывал и закрывал рот, но в легкие ничего не попадало. В голове нарастало напряжение, она готовилась лопнуть.

Я стал обнаженным инстинктом. ВЫЖИТЬ. Я вырывался из чужих рук, пытался разорвать пакет зубами. Вокруг, словно птичий гвалт, кричали миллионы голосов. Кричали мое имя.

(я умру)

(Я УМРУ)

Все, что от меня осталось, — страх. Напряжение всех электростанций мира — моя голова.

(мне бы только еще раз увидеть Маргарет(?), пожалуйста, мне бы услышать еще одну шутку брата, хотя бы еще раз взять в руки гитару!)

(ПОЖАЛУЙСТА)

Все, что загоралось в моей голове яркими беспорядочными вспышками, и было моей счастливой ускользающей жизнью. Все это барахталось в грязной луже из ужаса, боли, пелены перед глазами, а мое тело дергалось и больше не принадлежало мне.

И вдруг все закончилось.

Я рухнул со скамейки на колени. Так громко сделал первый глоток воздуха, что он показался мне воплем. Он вернул мне реальность. Вернул мне слух.

— Бесчеловечно! — это было первое слово, которое я услышал.

Кажется, голос принадлежал преподу. Он в ярости перечислял имена.

Луирос Митчел. Райли Терон. Пол и Бен Уилсоны.

Глаза мгновенно наполнились слезами. Я пытался не рыдать, но не смог.

(чертовы слезы, как будто было мало унижений, чертовы слезы, как будто было мало…)

Меня хотели убить. Простые школьники, которых я вижу шесть раз в неделю, хотели убить меня. Душить до самого конца, чтобы посмеяться над тем, как я буду корчиться.

(смеяться! они же всегда улыбаются!)

Меня бы похоронили, а Райли и Рос ни за что бы меня не забыли. Раз в месяц они приходили бы на мою могилу, чтобы нассать на нее. До конца их долгих счастливых дней.

Я всхлипнул, и тут же сам себе закрыл рот, тихо замычав от злости на ненавистные слезы. Я ревел от осознания, что я ЖИВ. Это было сильнее меня. Осознание того, ЧТО не случилось и ЧТО могло произойти.

Меня рывком подняли с земли. Я закрыл руками лицо, перед этим успев увидеть кроссовки Ника. Это он меня поднял. Я беззвучно заорал в ладони от стыда.

— Пойдем, — сказал брат и повел меня куда-то за плечи.

Его голос был слабым, словно он неделю провалялся с лихорадкой.

Я убрал руки от лица. Все, кто был на физкультуре, все, увидевшие из окон такое представление и, выскочившие на улицу, стояли передо мной и молчали. Многие улыбались. Некоторые надломили брови, изображая сочувствие. Именно в их глазах плескался животный интерес и жажда продолжения.

(сколько здесь глаз? точно не меньше сотни)

Они все ненавидели меня. Никто из них не вмешался, шоу с пакетом прервало только появление препода. Ник держал меня за плечи, пока мы шли, а я, как мешком пришибленный, переводил взгляд с одного лица на другое. Я видел презрение, равнодушие, интерес, видел столько гадких улыбок. Стояла тишина.

Только препод позади нас надрывал голосовые связки. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что Рос и остальные стоят перед ним, потупив взгляды в пол. Строят самые раскаивающиеся лица. Весенний ветер чуть колышет белый пакет у них в ногах.

Пакет, которым они только что душили меня.

Но теперь — они раскаиваются.

— Завтра же ваши родители должны явиться в школу! Это неслыханный случай! Немыслимый! — препод охрип на послед-нем слове.

Мы с Ником вплотную подошли к «зрителям». Они медленно расступились, пропуская нас вперед. Никто не проронил ни слова.

Я ждал, когда кто-нибудь из толпы кинется к нам, чтобы закончить начатое Росом. Мой взгляд метался от лица к лицу, чтобы не упустить рывок в нашу с братом сторону.

Никто не дернулся. Ник крепче сжал мои плечи.

Когда мы подошли к школьным дверям, я не выдержал и обернулся.

«Зрители» продолжали неотрывно смотреть на меня. Они все, я уверен, очень хотели увидеть, чем бы все закончилось, не вмешайся препод.

(все они хотят видеть меня с пакетом на голове)