Ангельский мрак в сердце Дьявола

Мама сильнее тянет вперёд, так что мне не остаётся выбора, как бежать за ней. В самую гущу темноты. Холод касается голых участков кожи, вызывая мурашки. Глаза потихоньку привыкают к темноте, начиная видеть каменные очертания туннеля. Тяжело дышу от быстроты бега.

– Мам, мне тяжело, – с придыханием кричу, пытаясь замедлить шаг, но она не даёт.

– Ещё немного.

Мы бежим дальше. Всё дальше отдаляясь от света. От папы. От моих друзей.

Внезапный свет ослепляет. Зажмуриваю глаза от яркости, но, когда открываю, рот широко открывается от увиденного. Огромный лес, высокие ели, громкое пение птиц. В этом месте так красиво.

Почему я не видел его раньше?

Мама дёргает меня за себя, крепко хватая за плечи, заставляя оторвать взгляд от леса, который теперь хочу нарисовать.

– Айзек, ты у меня ведь умный мальчик? – спрашивает мама.

Согласно киваю.

– Теперь ты Алекс Уильямс. Никогда и никому не рассказывай своё настоящее имя. Никогда не рассказывай о своих родителях, о том, что видел в этом здании, о детях. Никому.

Снова киваю, внимательно слушая маму.

– Ты должен быть холодным, молчаливым, закрытым. Так папа не найдёт тебя. Он никогда не узнает о моём солнечном мальчике через других людей. Холод и тишина спасают. Помни об этом.

Много раз киваю, и мама сильнее сжимает мои плечи. Никому не расскажу. Никогда не подведу маму и друзей.

– Время вышло, Мария.

Твёрдый и грубый голос звучит позади, заставляя дёрнуться всем телом от испуга.

– Кто это?

Мне не нравится этот мужчина. Он выглядит злым.

– Это Джеймс. Он поможет тебе добраться до места, где ты продолжишь игру в роли Алекса, сынок.

Оторвав взгляд от мужчины, смотрю на маму, видя, что она плачет. Мама резко притягивает меня в объятия, обхватив руками всё моё тело.

– Пора, милый.

Так же резко отпускает и делает несколько быстрых шагов назад. Начинаю плакать, ощущая, как в груди разрастается острая боль.

– Ты ведь вернёшься ко мне, мам?

Её ноги замирают на месте, шаги прекращаются. Мама впивается взглядом в моё лицо, в ответ только кивая, когда мужчина появляется рядом со мной, взяв за руку.

– Ребята ждут с другой стороны, – Джеймс тянет меня назад, но не отрываю взгляда от мамы.

Хочу, чтобы мы играли вместе. Не хочу быть один.

– Это твой единственный шанс вытащить детей, Мария.

Мама снова начинает делать быстрые шаги, уходя всё дальше от нас.

– Нет, мам, нет! – громко кричу, пытаясь побежать вперёд, но мужчина успевает схватить меня.

Большие руки обвиваются вокруг тела, поднимая вверх, закинув на твёрдое плечо. Огромная рука ложится на спину, медленно поглаживая. Силуэт мамы расплывается впереди, совсем перестаю её видеть, когда мы отдаляемся всё дальше и дальше.

Нет.

Не хочу больше играть.

– Мама! – громко кричу, и мужчина шикает на меня. – Мамочка, не оставляй меня!

Но она только ещё больше расплывается впереди, пока совсем не перестаю её видеть.

Нет, мам.

Не уходи.

Не оставляй меня.

Пожалуйста.

Глава 5

i love you – Billie Eilish

Это неправда,

Скажи, что солгал мне

Мелани, 17 лет

Краска осыпается с обшарпанных стен, падает на мою жёлтую простыню, но я не делаю ничего для того, чтобы стряхнуть эту пыль. Только смотрю, как она продолжает осыпаться, как и рассыпалась вся моя жизнь.

Год нахожусь в интернате для трудных подростков. Год не видела матери. Год, как свыклась и подружилась с пустотой внутри. Маме не составило труда определить меня в это мрачное, зловещее место, учитывая мою историю побегов из дома. Возможно, она желала как лучше – перевоспитать меня, но это учреждение лишь усугубляет худшие стороны моей личности.

Меня окружают сломленные дети, жестокие воспитатели и изломанные души, которые не вдохновляют на изменения, а только омрачают существование. Все мы в этом интернате – брошенные своими родителями дети, никому не нужные, нелюбимые и, чёрт возьми, злые.

А может, мама пыталась так отомстить за мои последние слова?

Это больше в её стиле, нежели желать мне лучшего.

Весь этот год меня навещал только Джон, приносил еду от матери. Пожалуй, это единственное проявление её любви. Видимо, большего не заслуживаю.

Дверь в нашу комнату медленно открывается, но никто не спешит заходить. Единственная, кто резко поднимается с кровати, вглядываясь в проём. Мэри, рыжеволосая девочка с непростым характером, младше меня на два года, остаётся лежать, листая свой смартфон и закатывая на меня глаза.

Нашей третьей соседки нет уже сутки – её забрали родственники на выходные. Везёт же кому-то. Но с напряжением во всём теле продолжаю ждать незваного гостя, всё ещё питая яркую надежду внутри. Надежду, что войдёт мама, обнимет и заберёт меня отсюда. Заберёт подальше от этой пустоты. Думала, мой дом – худшее место, но интернат переплюнул всё.

Как бы ни сердилась, как бы ни злилась, ни обижалась – всё ещё люблю маму и буду любить. Она моя мама, и это никогда не изменится, как и ничто не изменит моей сильной любви к ней. Дверь полностью открывается, и наконец появляется наш незваный гость.

Джон.

Снова не мама. Снова.

Почему он пришёл? Он был совсем недавно.

– Не буду мешать, – спрыгивая с кровати, говорит моя соседка, выбегая из комнаты, пропуская вперёд слишком странного Джона.

Его лицо бледное, под глазами ярко выделяются синяки, словно он не спал всю ночь. Руки дрожат, сжимая конверт так сильно, что бумага рвётся по краям. Замечаю, как его пальцы дрожат, и тяжело сглатываю. У Джона серьёзные проблемы с алкоголем, и, чтобы попасть ко мне в интернат, ему приходится воздерживаться от спиртного целый день, что объясняет его дрожащие руки. Однако боюсь трезвого Джона, жаждущего водки, ведь он гораздо хуже и агрессивнее, чем в опьянённом состоянии.

– Привет, – тихо произношу, пытаясь встретиться с его взглядом.

Но он первым отводит глаза, заставляя меня ещё больше напрячься. Никогда не видела таким маминого мужчину. Он в нерешительности, будто ему страшно.

Джон медленно, так же как и открывал, закрывает дверь и, слегка пошатываясь, направляется ко мне.

– Это тебе от матери, – его голос непривычно тих и мягок.

Нерешительно беру конверт из его дрожащих рук, с недоумением глядя на Джона. Зачем мама пишет мне письмо? Почему не могла отправить сообщение или хотя бы позвонить? Неужели мой голос стал ей настолько противен после тех злополучных слов?

Уже множество раз мысленно извинилась перед ней. Много раз ощутила вину и желание вернуть время назад, чтобы не говорить той гадости. Но первые шаги есть только с моей стороны, как всегда. Только готова извиняться, но не мама. Она даже не даёт мне этой возможности, год держа взаперти в стенах интерната.

– Зачем мама написала это письмо?

Мужчина качает головой, отворачиваясь от меня, предоставляя вместо ответа свою сгорбленную спину.

Сердце сжимается в груди, предчувствуя что-то нехорошее, а ладошки резко потеют от нервов. Не понимаю, что значат эти внезапные чувства. Не понимаю дрожащий страх вперемешку с ужасом внутри.

Да, что, твою мать, происходит?!

– Джон…

– Просто прочти!

Тихий рык с лёгкой угрозой напоминает мне, кем является этот мужчина рядом, заставляя подчиниться и раскрыть конверт.

Первые строки письма погружают меня в такую пучину ужаса, что рука невольно поднимается к сердцу, словно пытаясь сжать его, удержать от разрыва.

Сердце и глаза сопротивляются, но заставляю себя дочитать до конца и выдержать поток неверия:

«Здравствуй, Мелани. Кажется, мы не разговаривали целую вечность, но хочу сказать: мне очень жаль.

За этот год многое осознала. Заточенная в белые стены, в больничный запах, наконец поняла, какой матерью была. Я умираю, моя девочка. И, возможно, на момент прочтения этого письма уже мертва. Мне жаль. Не хотела тебе говорить. Добивать после смерти отца и, если признать правду, – не хотела, чтобы ты видела мою слабость.

Врачи пытались бороться за мою жизнь. Боролась весь этот год одна, но рак сильнее. Болезнь забирает меня.

А может, это и к лучшему?

Больше не буду транслировать на твою жизнь свои страхи, боль, травмы. Ты заслуживаешь большего, Мелани. Больше, чем больную мать – не только физически, но и психически. Ты знаешь, что не была желанной дочерью. Ты была случайностью и, к сожалению, ложно дала тебе понять, что ты была ужасной ошибкой из-за обиды на твоего отца.

Но, доченька, это не так, поверь мне, пожалуйста.

Да, потеряла свою жизнь, родив тебя. Да, злилась на тебя и на твоего отца. Была такой, чтобы уберечь тебя от повторения моих ошибок. Прости.

Только на смертном одре смогла откинуть свою гордость в сторону. Только тогда, когда врач сказал, что шансов нет. В этот момент вся моя несчастная жизнь пролетела перед глазами, и поняла, что единственным светом была ты и твой погибший отец. Но всё потеряла.

Потеряла из-за своей гордости. Из-за того, что никогда не могла признать своих ошибок и неправоту. Даже сейчас это с трудом даётся, но пытаюсь, милая.

Прости меня, дочь. Прости, что нанесла сильный ущерб. За травмы. За всю физическую и эмоциональную боль. Прости, что сделала всё для того, чтобы ты ощущала ко мне ненависть, а не любовь.

Прости, что не была рядом последний год и вообще никогда не была рядом, когда была нужна тебе больше всего на свете.

Не вини себя, что не была со мной рядом, когда умирала от болезни. Это не твоя вина. Хотела покинуть этот мир наедине с собой. Это заслужила. Никогда не смогла бы сказать тебе этих слов в лицо, ведь всё ещё неисправна. Смогла это только написать и надеюсь, ты поймёшь.

У меня не было шанса исправить себя и свою жизнь. Но у тебя, мой единственный ребёнок, он всё ещё есть.

Продолжай жить, Мелани. Забудь о плохой матери и просто живи так, как этого не делала я.

Люблю тебя, дочь, и мне жаль, что не говорила тебе этих слов при жизни.

И прости маму, пожалуйста, даже если этого не заслуживаю.

Но если ты этого не сделаешь, пойму.

Прощай, мой свет.»

Наступает мёртвая тишина. Мои глаза, полные слёз и боли, скользят по последним строкам письма. Кажется, даже не дышу, когда медленно поднимаю взгляд на мужчину, надеясь увидеть на его лице ту издевательскую улыбку, которую всегда ненавидела. Но сейчас жажду её больше всего на свете. Хочу услышать, что это шутка. Готова отдать всё, лишь бы слова в письме оказались неправдой. Пусть это будет наказание, испытание – приму и прощу всё. Только бы не правда. Нет. Никогда.

Но не вижу его лица. Не вижу той самой долгожданной улыбки. Только его спина и это чёртово, мёртвое молчание.

– Джон? – задаю тихий вопрос, чувствуя, как сжимается горло и каждая часть моего тела каменеет от неверия.

Мужчина напрягается, не поворачиваясь ко мне лицом, только лишь кивок головы становится моим единственным подтверждением.

Не верю.

Не верю.

– Скажи, что это неправда, – мой голос становится громче, отчаянные нотки звучат в каждом слоге.

Мужчина делает только шаги вперёд к двери, собираясь оставить меня одну. Снова.

– Скажи, что это неправда! – теперь мой голос срывается на громкий крик, словно у раненого животного. Всё ещё не верю каждой косточкой своего существа. Не верю. Не буду этого делать. – Скажи! Скажи! Скажи!

Кричу. Так громко, пытаясь быть услышанной. Пытаясь хоть раз получить ответы на свои вопросы. Джон сжимает ручку двери до побелевших костяшек, слегка поворачивая голову в мою сторону.

– Это правда, Мелани.

С этими словами дверь открывается и резко захлопывается, оставляя меня совсем одну. Комната погружается во мрак. Тело болит так, будто меня бьют сейчас кувалдой, а лёгкие не хотят дышать, только слова матери не перестают крутиться в моём сознании:

«Я уже мертва. Мертва. Мертва. Мертва.»

Мамы нет. Мамы больше нет. У меня нет теперь мамы.

Открываю широко рот, пытаясь вздохнуть полной грудью, но ничего не выходит. Абсолютно ничего. Только жалкий хрип. Хочу прекратить дышать. Хочу, чтобы моё сердце остановилось, как у мамы и папы. Хочу, чтобы пустота поглотила меня с концами.

Как она могла так поступить со мной? Как могла не позволить нам провести это время вместе? Как мама могла?

Мой кулак врезается в тонкий матрас кровати, ощущая боль от деревянных палок. Бью ещё раз. И ещё раз. Бью до того момента, пока не проснусь. Это ведь сон, да? Нужно просто заставить себя открыть глаза, вот и всё. Это не может быть правдой. Просто не может. Жизнь не такая жестокая, нет. Не буду сиротой. Не буду.

Для чего мне это всё? Почему прохожу через это? Чем заслужила?

Боже, ведь всю жизнь была хорошей. Любила каждого, даже злого человека. Была всепрощающей. Но ты, Всевышний, всё равно жесток со мной. Ты убиваешь меня каждый год всё сильнее, доводя до края. До смерти.

Ты так скоро хочешь нашей встречи? Почему забрал родителей? Почему забрал моё желание жить?

Тихо, в мыслях обращаюсь в небо, но в ответ лишь молчание. Продолжаю бить кровать, всё ещё надеясь, что это письмо – сон. Но боль от ударов не прекращается, как и весь этот кошмар.

Мама действительно думала, что сможет уберечь меня таким образом от боли? Она действительно думала, что мне будет легче без неё? Легче совсем одной в этой мире, брошенной и никому не нужной?

Мама неправильно думала, ведь буквально умираю. Всё болит. Каждая часть снаружи и внутри. Болит настолько сильно, что кажется, будто меня пронзают острым кинжалом, но, к сожалению, не умираю от этого. Сердце продолжает биться, а боль расцветать. Мой рот всё ещё широко открыт. Пытаюсь вдохнуть воздуха, несмотря на желание умереть прямо сейчас.

Громкий всхлип вырывается наружу. Первый признак осознанности ситуации. Всё правда, а не сон. Мама умерла, и теперь навсегда сирота. Не сплю.

Резко ударяю правой рукой себя по лицу, и обжигающая боль доказывает вновь, что всё происходящее – реальность. Но сейчас так хотела бы, чтобы это был удар матери, а не мой.

Рыдания сильным потоком сотрясают всё тело. Слёзы льются из глаз бешеным потоком, грудь быстро вздымается, всё ещё борясь за воздух.

Медленно, на дрожащих ногах, встаю с кровати, едва не падая на пол. Поднимаю голову – всё вокруг кружится. Шкафы колышутся, как волны. Моё отражение в длинном зеркале искажается. Опираюсь на стену – она ледяная. Мёртвый холод повсюду: на поверхностях, в воздухе, внутри меня.

Хватаясь за дверную ручку, сжимаю её до боли и резко открываю дверь. Острая боль пронизывает руку – значит, это не сон.

Выхожу в коридор, иду медленно, но с каждым шагом ускоряюсь. Ни на кого не смотрю, но боковым зрением замечаю, как окружающие люди плывут перед глазами.

А может, это всё-таки сон?

Позади кто-то кричит, зовёт меня по имени.

Ноги подкашиваются, сердце сжимается от боли, и я падаю на колени посреди коридора. Физической боли не чувствую – только слышу, как мои кости с глухим стуком встречаются с полом. Руки зарываются в волосы, закрывая уши, пытаюсь заглушить всё. Пытаюсь отключиться.

Но слова продолжают звучать в голове:

«Я была больна весь этот год раком. Я умираю, моя девочка. Мне жаль. Прости меня. Продолжай жить. Прощай, мой свет».

Какой я свет?

Какой?

Всю жизнь меня медленно убивали, заставляли гаснуть и задыхаться в пустоте.

Я не свет.

Я не смогу сиять.

Я больше никогда не буду солнцем.

Я сожжена.

Я – пустота.

Я – пустота.

Глава 6

East of Eden – Zella Day

Будь моим другом, окружи меня как спутник.

Алекс, 20 лет

Сделав затяжку, наблюдаю, как тлеет сигарета. Грудь сдавливает холод. Холод, к которому уже привык. Подняв голову, вглядываюсь в чёрное небо без звёзд и луны, скрытых за плотными тучами. Только кромешная тьма. Именно поэтому после детского дома был выбран этот город.

Детройт отражает меня. Это моя зона комфорта. Моя бесконечная игра.

Но это не единственная причина. Этот город – один из самых криминальных в США, поэтому думал, что смогу встретить здесь отца. А если найду его, то встречу и маму.

Вспоминаю обещание, данное матери в наш последний совместный день, и сознание рисует в небе большие, печальные зелёные глаза и мягкую улыбку.

Прости, мам, что так плохо держу слово. Но я старался. Много лет.

– Когда станет понятна суть этой игры? – шепчу в пустоту.

– Работаешь? – хриплый голос в стороне привлекает внимание.

Образ матери рассеивается, и, опуская голову, сталкиваюсь в темноте с очертаниями крупного силуэта. От незнакомца веет смертью, опасностью и с трудом уловимым запахом крови. Интересно.

– Закрыто, – безразлично отвечаю, указывая на неоновую красную вывеску позади.

На самом деле это отстойное место работы. Но здесь можно жить и спать в кабинете, что существенно облегчает жизнь. Поэтому не жалуюсь.

Что-то прилетает мне под ноги, но в ту сторону не смотрю. Парень выходит из тени, забрызганный кровью и с темнотой в глазах. С темнотой, которая поглощает его сознание. Слишком знакомые ощущения.

– Мне нужна чёртова татуировка, – опасно и тихо произносит он, делая ещё один шаг вперёд.

Он снова бросает предмет мне под ноги, и на этот раз становится понятно, что это конверты с деньгами.

Хмыкнув, отбрасываю сигарету в сторону урны, поднимаясь на ноги. отталкиваю деньги в ту же сторону, откуда они прилетели, поднимая взгляд на парня, чьё лицо отражает слишком знакомые эмоции: ярость, потерянность, ненависть. Боль.

Только если мои чувства гасит внутренний холод, то этот парень вспыхнет и сгорит прямо сейчас.

– Пойдём.

Открыв двери, нажимаю на выключатель сбоку, заливая комнату жёлтым светом. Освещение в этом месте оставляет желать лучшего, но это не мешает рисовать. Работать приходилось и в более суровых условиях.

Взгляд останавливается на рабочем месте: старая, потёртая кушетка и одинокий стул мастера, с которого облезает красное кожаное покрытие. Для многих это место может показаться отталкивающим, но не для меня.

В этой комнате мои демоны находят тепло.

– Ты спишь здесь? – хриплый голос позади привлекает внимание, и оборачиваюсь в сторону своего спального места, которое подготовил совсем недавно.

В кабинете нет дивана, поэтому был найден в интернете дешёвый, потрёпанный матрас, который прячу в кладовой, когда приходят клиенты.

– Какую татуировку ты хочешь? – задаю свой вопрос, игнорируя его.

Когда оборачиваюсь к парню, теперь при свете ламп замечаю больше крови на его теле. Его руки до локтей полностью покрыты алой жидкостью. Остальная часть его тела тоже испачкана, но чёрная одежда хорошо скрывает это.

Если он позволяет себе появляться на улице в таком виде, то этот парень определённо не является обычным человеком.

– Тебя напрягает кровь? – с лёгкой ухмылкой спрашивает, сжимая кулаки.

Отвечаю ему в тон, ухмыльнувшись, и всматриваюсь в темноту потерянных карих глаз.

Кровь – последнее, что пугает меня в этом мире.

Когда ответа не даю, парень делает шаг вперёд, заглядывая мне в глаза.

– Судя по холоду в твоих глазах, тебя это совсем не напрягает.

Поднимаю одну бровь, показывая всем своим видом, что мне абсолютно насрать.

Парень в ответ лишь улыбается, уже без прежней тьмы в глазах. Он снимает мокрую, пропитанную кровью футболку и бросает её на пол. Теперь становится ясно: кровь принадлежит ему самому – тело покрыто отметинами, словно кто-то с особым рвением наносил удары плетью. Он проходит мимо меня и устраивается на кушетке, которая жалобно скрипит под его весом.

– Если она развалится под тобой на части, новую покупать не собираюсь – это сделаешь ты.

Парень снова смеётся, и его смех вызывает у меня давящую боль в груди, напоминая о чувствах, давно забытых. О чувствах из прошлого, когда эмоции были естественной частью жизни.

Сажусь в своё кресло, подготавливая инструменты, и вновь задаю вопрос, на который ранее не получил ответа:

– Что мы будем набивать?

Вся тёплая атмосфера от его смеха растворяется в ту же секунду, и комнату окутывает тьма. Словно чувствуется её сгусток вокруг нас.

– Череп, – тихо и опасно произносит он, наконец отвечая.

Смотрю на его спину, покрытую кровью от ран на плечах и боках. Кто-то с жестокостью наносил удары в эти места и, судя по идеально ровным линиям ран, делал это намеренно. Снова и снова, чтобы причинить максимальную боль.

– На всю спину?

У него целы и без ран только эти места – от лопаток до ягодиц.

– Да, – коротко отвечает, напрягаясь всем телом.

– Почему именно череп?

Его руки с силой впиваются в кушетку, заставляя ту задрожать.

– Почему я должен отвечать на этот чёртов вопрос?

Ещё одна дрожь проходит по кушетке от силы его злости, которую вызвал мой вопрос.

– Потому что не начну работу, пока ты не скажешь мне значение татуировки.

Это моё условие работы, которое никогда не изменится. Татуировки не бью без определённого смысла – для смеха, по пьяне, просто посвящённые бывшей девушке или парню. Этой ерундой не занимаюсь. Мне нужен смысл.

Карие глаза, горящие пламенем и желанием крушить, смотрят в мои, показывая свои намерения в надежде напугать меня. Но, увы, этому здоровяку не повезло: мне просто похуй на смерть и тем более на страх.

– Я могу убить тебя, – с угрозой произносит он, сильнее сжимая кушетку.

– Вперёд, – отвечаю, пожав плечами и протянув ему машинку для нанесения татуировок. – Набьёшь тогда себе эту хрень сам на спине.

И вот снова в ответ смех, который разгоняет тучу над нами. Но это мгновение быстро заканчивается. Парень отпускает руки с кушетки, отводит взгляд, пытаясь расслабить тело, скованное напряжением.

– Разве тебе не нужен эскиз?

Если он думает, что сможет избежать ответа на мой вопрос, то его ожидает разочарование.

– У меня есть один эскиз черепа, и тебе всё равно понадобится не один сеанс, чтобы набить эту татуировку на всю спину. Сегодня сделаем только верхнюю часть.

Кивает в ответ, погружая нас в тишину, и остаётся ждать.

– Череп… – со вздохом произносит, опять замолкая, но через пару секунд продолжает: – Хочу, чтобы его видел каждый мой противник и бежал в другую сторону. Хочу, чтобы они видели послание смерти, которое несёт моё тело. Хочу, чтобы у них был шанс избежать этой участи, этой боли, которую не хочу причинять им, – он снова замолкает на долгую секунду, тяжело дышит. – Поэтому череп.

Что-то сжимается в моей груди впервые за долгие годы. За десять минут нашего знакомства этому парню удалось пошатнуть мою холодную сторону – то, что не удавалось никому с того дня, как началась моя игра на выживание.

Встаю с кресла, игнорируя этот факт, и направляюсь к столу, где хранятся все мои рисунки. Открыв ящик, сразу же нахожу тот, что нужен: череп на листе формата А4. Нарисован он был после очередного ночного кошмара, где было лицо человека, который по сей день остаётся моим Дьяволом.

– У меня есть такой эскиз, – протягиваю листок к его лицу, давая изучить.

Карие глаза вспыхивают, и парень отрывисто кивает.

– Идеально.

– Тогда тебе нужно подождать, пока перенесу эскиз на лист подходящего размера. Только после этого начну набивать его на верхнюю часть твоего тела.

Снова отрывистый кивок – и больше ничего, лишь тишина. Мне это нравится.

Как только приступаю к работе и стержень моего карандаша касается бумаги, полностью погружаюсь в мелодию тишины, и весь мир вокруг растворяется. Да, в тишине слышны звуки – они едва уловимы, но ощущаются. Тепло окутывает моё тело, а рука быстрыми, заученными движениями творит то, чему меня учили с детства.

Это единственная связь, которая осталась, и тепло, которое ощущается в эти моменты, подтверждает, что мама не солгала мне. Или, возможно, это всего лишь самовнушение.

Но какая разница, если она рядом в этой игре хотя бы так?

Когда очертания черепа появляются на бумаге, слышится её тихий голос – мелодия без слов, которую она всегда напевала, сидя рядом со мной, когда рисовал.

Её рука нежно скользила по моим волосам, а голос убаюкивал весь негатив вокруг нас.

«Я рядом. Я всегда буду рядом».

Но когда заканчиваю растушёвку черепа, мелодия тишины внезапно растворяется, и голос мамы затихает окончательно, оставляя меня в этом вечном холоде и нескончаемой игре. Смотрю на законченный рисунок, и в голове появляются глаза Дьявола моего прошлого – злые, красные от ярости и гнева. Безжалостные глаза, наводящие ужас и страх.